Это извращенная история с насилием и подчинением. Если вам не нравятся такие истории то лучше не читайте.

Глава 3.

Я продолжала жить в их доме, и дни сливались в один длинный, странный сон. Я постепенно привыкала к своим пленителям, а они — ко мне. Я больше их не боялась. Ну, почти. Пока я была послушной девочкой, они меня не больно наказывали. Их жестокость сменилась грубой лаской, а приказы — привычным укладом.

Я освоилась со своими домашними обязанностями. Утром, пока они еще храпели, я вставала, натягивала на себя единственную имеющуюся у меня их старую, застиранную рубаху и начинала наводить порядок. Я готовила им еду — обычно это были каши, супы из пакетов или те же пельмени. Я училась растапливать печку так, чтобы хватило и на готовку, и на тепло, и чтобы дров хватило подольше.

Правда, мыть посуду и стирать было адским трудом. Воды в доме не было, и всё приходилось таскать из колодца. Летом, наверное, это было бы сущей мелочью, но зимой... Зимой ведро было неподъемным, а вода в нем ледяной, с крошками льда по краям. Я опускала руки в таз, и через несколько секунд пальцы немели, становясь белыми и восковыми. Боль потом, когда они оттаивали у печки, была резкой, пронзительной. Но я не жаловалась. Это были мелочи по сравнению с тем, что было.

Я перемыла их горы посуды, скребла застарелый жир с сковородок, которые, наверное, не мыли месяцами. Я вымела весь сор и мусор с пола, выбросила пустые бутылки и гнилые объедки. А потом я занялась их одеждой. Я собрала все их вонючие штаны, рубахи и носки и принялась стирать их в большом тазу, колотя замерзшими кулаками о грубую ткань.

И вы не представляете, как они радовались. Они приходили домой, и Колян, например, брал в руки чистую тарелку, поворачивал ее, смотрел на свет, как на бриллиант, и говорил:

— Смотри, Степан, блестит! Я и забыл, что она у нас такая была.

Или когда Степан надевал чистые, хоть и мятые, брюки, он ходил по дому, гордый, как павлин, похлопывал себя по ляжке и говорил мне:

— Вот это я понимаю, хозяйка! А то мы в грязи ходили, как свиньи.

Каждая помытая сковородка, каждая постиранная пара носков приводила их в настоящий восторг. Они смотрели на меня уже не как на добычу, а как на сокровище. Их сокровище, которое делает их убогую жизнь чуточку лучше. И я чувствовала себя нужной. И это чувство было важнее тепла и чистых рук.

Конечно, они меня ебали. Все время. Я была их игрушкой, их развлечением в долгие зимние вечера. Одно из главных правил они для меня установили — никакой одежды. Я все время ходила по дому босая и почти голая, иногда натягивая на себя их старую, грязную рубаху, но Колян или Степан тут же приходили и срывали ее с меня, говоря: «Мы тут потеем, а тебе чего прятать? Красота — ее надо показывать».

И я показывала. Я привыкла к их взглядам, к тому, как они следят за каждым моим движением, за тем, как дрожат мои соски на холоде или как изгибается моя спина, когда я наклоняюсь, чтобы поднять что-то с пола. Я была их собственностью, их живой статуей, которую можно было трогать, рассматривать и использовать в любое время.

И даже когда я выбегала на двор за чем-то, я тоже бежала голая и босая по снегу. В самом конце двора находился сарай, где у них хранились дрова. И вот я бежала, шлепая босыми ногами в снегу по щиколотку. Сначала холод ударял в ступни, обжигая, потом кожа немела, и я уже почти не чувствовала ничего, кроме тяжелого, ледяного воздуха в легких. Я прибегала в сарай, задыхаясь, торопливо собирала и несла охапку поленьев, прижимая их к груди.

Холодные, грубые поленья царапали кожу, оставляя красные, раздраженные полосы. Я сначала не замечала этого на морозе, чувствительность пропадала, но потом, придя в дом и согревшись у печки, я чувствовала, как кожа на груди жжет и ноет. В пыльном осколке зеркала, прибитом к стене, я видела красные подтеки и ссадины — знаки моей работы. Но ничего, и это было терпимо.

Иногда, когда я несла дрова, они выходили на крыльцо подышать воздухом и смотрели на меня. Колян мог крикнуть:

— Эй, Кристинка! Покажи, как ты умеешь быстро бегать! А то дрова к ночи остынут!

И я старалась, бежала быстрее, чувствуя на себе их тяжелые, оценивающие взгляды. Иногда они подходили, когда я разбрасывала поленья у печки, и один из них брал меня сзади, прямо там, на полу, среди щепок и опилок. Другой в это время мог сидеть за столом и пил водку, наблюдая за нами. И я не сопротивлялась. Я просто отдавалась, чувствуя, как мое тело становится частью этого дома, частью их странной, грязной и единственной моей жизни.

А уж ебли они меня так, что и описать все не получится. Их фантазия, подпитываемая водкой и скукой, не знала границ. Я стала для них и холстом, и глиной, из которой они лепили свои уродливые, но захватывающие сцены.

Однажды Колян принес с чердака старую пыльную шкатулку. В ней оказались бабушкины бусы — дешевые, пластиковые, яркие. Он заставил меня надеть их. Голая, грязная, с этими нелепыми цветными шариками на шее, я должна была стоять посреди комнаты и изображать «модницу». Они сидели на диване и смеялись, а потом Степан подошел и рванул бусы с моей шеи. Пластик рассыпался по полу. А он вошел в меня, стоя, прямо на обломках этих дурацких бус, и каждый его толчок заставлял меня лежать на острых, колющих кусочках пластика.

Или их игра в «магазин». Они клали меня на стол, раскладывали на моем теле продукты — хлеб, колбасу, огурцы. — Продаешься? — спрашивал Колян, водя огурцом по моим губам. Я должна была кивать. — А по какой цене? — продолжал он. — По этой, — отвечал Степан, и я чувствовал, как он входит в меня сзади. Они «покупали» меня по очереди, расплачиваясь изнасилованием, а «товар» лежал на мне, пачкая мое тело, пока они не смели его на пол и не начали есть прямо рядом со мной.

А как они любили снег. Это было их главное извращение. Они выносили меня на улицу, укладывали в сугроб и лепили вокруг меня снежную бабу. Оставляли открытыми только грудь и промежность. А потом стояли и смотрели, как я замерзаю. Когда я начинала дрожать всем телом, они приходили и «отогревали» меня своими руками, ртами, членами. Однажды они сделали мне снежную эрекцию — налепили снег на мои соски и на клитор, и он таял от их горячих дыханий, пока я не кричала от смеси холода и невыносимого наслаждения.

Они мазали меня сажей из печки, превращая в дикарку. Или заставляли есть из миски на полу, как собаку, пока один из них трахал меня сзади. Они фотографировали меня на их старый телефон, показывая друг другу «трофеи». Я видела эти фотографии — голая, испуганная, с потекшими от слез и спермы глазами. И я не узнавала себя. И самое страшное было то, что в этих фотографиях я видела не только унижение. Я видела и странную, извращенную красоту. Красоту падения. И это пугало меня больше, чем их насилие.

А еще — обливания. На морозе. Они установили правило: после ебли я обязательно должна была помыться. Это стало их священным ритуалом, завершением каждого акта унижения.

— Гигиена — это закон, — говорил, усмехаясь, Колян, вытирая член о край простыни. — Так меня в армии сержант учил. Чистота — залог здоровья, шлюха наша.

— Да, — поддакивал Степан, натягивая на себя вонючую куртку, — а то что ж, ты у нас всю грязь на себе таскать будешь? Чистая девочка должна быть, даже если она блядь. Пошли, Кристина, на улицу, будешь мыться.

И я шла. Я выходила на мороз, вся в их сперме, с разбитой киской и уставшим телом. Я становилась возле колодца, и они по очереди поливали на меня ведро за ведром ледяной воды. Сначала это была пытка. Я кричала, дрожала, пыталась убежать, но они держали меня.

— Стоять, сучка! — ревел Колян. — Не вымоешься — снова ебать будем, пока не начнешь любить холод!

— А ты представь, что ты в бане, — советовал Степан, смеясь. — Только пар у нас наоборот — холодный. Полезно для сосудов, тебе же лучше станет.

— Аааа! — кричала я и дергалась, пытаясь руками прикрыть грудь и лицо, инстинктивно съеживаясь под ледяным потоком.

А они при этом хохотали. Их смех был громким, грубым, он смешивался с моими воплями и плеском воды, создавая жуткую, диссонирующую симфонию унижения. Колян держал меня за плечи, не давая упасть или вывернуться, а Степан медленно выливал ведро за ведром, целенаправленно поливая мне на голову, на спину, на грудь.

— Держи её, держи! — кричал он сквозь хохот. — Смотри, как прыгает! Как рыбка на сковородке!

— Ещё! Давай ещё ей на пизду! — орал Колян, и струя воды била точно в цель, заставляя меня подпрыгивать от боли и неожиданности.

Но ледяная вода стекала по моему телу, и это иногда приносило мне странное, извращенное удовлетворение. Боль от холода была настолько острой, что вытесняла все остальные чувства — боль от изнасилования, унижение, страх. Оставалась только эта чистая, первобытная агония холода. И в самой ее глубине, где-то за гранью невыносимости, рождалось крошечное, пьянящее чувство — чувство жизни. Я чувствовала каждую каплю, каждый струйку воды, каждый волосок на моем теле, встающий дыбом. Я чувствовала, как бьется мое сердце, как дрожат мышцы. И в этот момент я была не их игрушкой. Я была просто живым телом, борющимся со стихией. И это было почти счастьем.

Постепенно я привыкла. Я перестала кричать. Я научилась находить в этом странное удовольствие. Я чувствовала, как ледяная вода смывает с меня не только их грязь, но и мою старую жизнь, мою стыдливость, мою прошлую личность. И когда я, замерзшая, но чистая, входила в теплое помещение, они смотрели на меня с гордостью, будто это они не просто изнасиловали меня, а сотворили заново. И в какой-то момент я поняла, что они правы.

Я стала очень закаленной и почти перестала бояться холода. Да, мороз пробегал по коже, да я дрожала, и вся кожа становилась алой, а потом белела, теряя чувствительность. Но я научилась находить в этом странное, извращенное наслаждение. Я становилась около колодца, и когда они подходили со своим ледяным омовением, я нарочно поднимала вверх руки, расставляя пальцы, и на зло им кричала:

— Ну лейте, лейте! Еще, еще! Я не замерзла! Мне нравиться!

Они обливали меня, стараясь своей ледяной пыткой заставить меня замерзнуть и задрожать, а я им назло улыбалась, показывая язык. Такая у нас с ними установилась игра. Они пытались сломить меня холодом, а я доказывала, что я сильнее. Я была их ледяной богиней, и они были моими жрецами, совершавшими странный, грязный ритуал.

— Ну сколько же ей этой суке нужно? — возмутился однажды Колян, тяжело дыша. — Я уже заебался ведра доставать, а она все смеется. Сама ведро поднимай.

Я с вызовом посмотрела на него и взялась за тяжелую, замерзшую железную ручку ворота. Я напряглась, пытаясь провернуть его, но он не поддавался, словно прикипел к месту. Я дернула еще раз, изо всех сил, но безрезультатно.

— Я не могу, — возмутилась я, бросая ручку. — Это ваша работа, ведра вытаскивать. Вы мужчины, а я — хозяйка. Хозяйка воду носит, а не из колодца ее достает.

Степан и Колян переглянулись. Они не ожидали от меня такого ответа. Я больше не была покорной жертвой. Я стала их равной противницей в этой странной игре. И это изменило все.

— Ах ты, сучка, — сказал Колян, но в его голосе уже не было злости, а только удивление и уважение. — Ладно. Раз ты такая сильная, будешь таскать. А мы тебе поможем.

И они помогли мне. Вместе мы подняли ведро, и я сама вылила на себя ледяную воду. И в этот момент я поняла, что я победила. Я победила не их. Я победила свой страх. И теперь я была по-настоящему свободной. Даже в этой грязной хижине, даже будучи их рабыней. Я была свободна в своей душе.

А потом — я заставила их мыться. Ну в самом деле, сколько можно было ебать двух грязных мужчин и сосать их вонючие члены? Если я должна была мыться после каждого раза, то и они тоже. Так я им и заявила. Они оторопели сначала от такой наглости. Колян даже замер с куском колбасы на полпути ко рту, а Степан просто уставился на меня, не веря своим ушам.

— Ты что, в своем уме, сучка? — наконец выдавил Колян. — Мы мужики. Нам не положено.

— А мне положено? — огрызнулась я, поставив руки в боки. — Я не хочу ваши вонючие палки в рот брать. Вымойтесь — и я буду с вами делать что хотите. А нет — так сидите сами и ебайте друг друга.

Они переглянулись. Поговорили что-то шепотом, оглядываясь на меня, и потом Степан махнул рукой.

— Ладно, — проворчал он. — Хозяйка попросила — надо уважить. Только ты нам будешь воду носить и греть.

Это была моя маленькая, но победа. И я знала, что это только начало.

Правда, воду для себя они грели в тазу на печке. Когда вода становилась горячей, они выносили таз на улицу и, сняв рубахи и брюки, по очереди торопливо обливались и намыливались. А потом снова обливались, чтобы смыть мыло. При этом они смешно дрожали и дергались от холода, краснея, и забегали обратно в дом вытереться и погреться.

— Ой, холодно, ой холодно, блядь! — кричали они, прыгая на одной ноге и дергаясь, хотя мылись горячей водой, а не ледяной, как я.

— И как ты только, Кристинка, ледяной водой мыться выдерживаешь? — удивленно спрашивал Степан, дрожа красный как рак и вытираясь в доме полотенцем, которое я ему подавала. — Я тут и горячей-то водичкой никак не могу, а ты вон — от ледяной балдеешь.

— Привыкла, — с гордостью отвечала я, подавая ему чистые штаны. — Меня еще в армии этому учили. — Я соврала, но им понравилось. Они смотрели на меня с еще большим уважением.

И с этого дня мыться стало общим ритуалом. Я приносила им горячую воду, а они позволяли мне стоять рядом и смотреть, как они, эти большие, сильные мужчины, дрожат от обычного мороза. И в эти моменты я чувствовала себя настоящей хозяйкой. Хозяйкой не только их дома, но и их страха. И это чувство было слаще любого секса.

Вот как проходил мой обычный день.

Первые лучи серого зимнего солнца едва пробивались сквозь заиндевевшее стекло, а я уже была на ногах. Тишину в доме нарушал только их тяжелый, пьяный храп. Я тихо сползала с топчана, мои босые ноги не издавали ни звука на холодном полу. Я была одна. В эти утренние часы я чувствовала себя почти свободной. Сначала — нужник. Я бежала по двору, и морозный воздух обжигал легкие, а снег под ногами уже не был пыткой, а привычным приветствием. Потом — умывание. Ледяная вода из ведра, плеснутая на лицо, заставляла проснуться окончательно, стирая остатки сна.

А потом начиналась работа. Я растапливала печку, и огонь в ней был моим собственным. Я была хозяйкой этого огня. Пока он разгорался, я ставила на плиту кастрюлю с водой для каши или размораживала замороженные котлеты. Я двигалась по их грязной хижине голая, как божество, создающее порядок из хаоса. Я знала каждый уголок, каждую щель, и эта хижина была моей крепостью.

Они вставали часов к одиннадцати, почесываясь и кряхтя. Сначала — ритуальное мытье, которое я для них устраивала. Потом они садились за стол, и я подавала им еду. Они кряхтели, хвалили, хлопали меня по голой заднице.

— Молодец, Кристинка, — говорил Колян, отправляя в рот ложку каши. — Вкусно. Как у мамы.

— Ажно слюнки текут, — поддакивал Степан, утирая рот тыльной стороной ладони. — Хозяйка — золотые руки.

Иногда один из них или оба уходили в город, в магазин, или на заработки, где-то там они подрабатывали, наверно, грузчиками. И тогда наступало мое любимое время. Я целый день была предоставлена сама себе. Я ходила по дому, наводила порядок, чистила вещи, или садилась у окна, глядя на снег, и думала.

Иногда я разговаривала сама с собой. «Ну вот, Кристина, и дожилась, — шептала я, глядя на свое отражение в темном стекле. — Хозяйка. У двух бомжей. И радуешься. Раньше ты боялась мамкиного крика, а теперь ждешь, когда они придут и трахнут тебя. Что с тобой стало?»

Я иногда задумывалась о побеге, но мысли такие посещали меня все реже. А куда мне бежать? В ту прошлую жизнь, где я была никем? Я привыкла. Мне даже нравилось здесь. Быть свободной, голой, затраханной двумя мужиками до потери пульса, до боли в разъебанной вагине, до полного рта спермы. Я закрывала глаза и вспоминала... Ух, как Колян сжимал мои соски, пока Степан входил в меня сзади, и я чувствовала себя одновременно и жертвой, и богиней, для которой они совершают этот странный, грязный ритуал. Я помнила вкус их спермы, соленый и терпкий, и как я глотала ее, чувствуя, как она наполняет меня, становясь частью меня.

Они приходили к вечеру, потные, усталые. Приносили сумки с продуктами и водкой. Все, что надо было. И я встречала их, и мой новый день начинался снова.

Сначала я подавала им на стол тарелки с едой, которую я приготовила. Они ели с удовольствием, чавкая и радуясь, как дети. Хоть я и не ахти какая кухарка, и готовить могла разве что из замороженных полуфабрикатов, но им и этого было довольно.

Меня хвалили, хлопали по попе, целовали, потом вместе с ними пила водку. Да, я научилась тоже с ними пить водку. Не осуждайте. Это здорово помогало в холодные зимние вечера, когда тебя морозят до одурения, или ебут как последнюю шлюху.

Я сначала не могла пить. Горло обжигало, в животе все переворачивалось, но они учили. «Пей, Кристинка, не ломайся, — говорил Колян, наливая мне в граненый стакан. — Мужику водку пить надо, а ты у нас теперь вроде как за мужика отвечаешь». И я пила. Сначала — маленькими глотками, закусывая черным хлебом. Потом — как они. Запрокидывала голову и опрокидывала в себя этот огненный напиток. И он помогал. Он делал меня такой же, как они. Грязной, вонючей, свободной.

Мы сидели за столом, и я уже не чувствовала себя чужой. Я была своей. Я смеялась их грубым шуткам, рассказывала им байки, которые сама придумывала, и они слушали, открыв рты. А потом... потом начиналось. Водка делала их руки грубее, а их желания — жестче. И я была готова. Я ждала этого. Я хотела этого.

Когда они приходили в себя после еды, водка начинала свое дело. Их глаза наливались кровью, а движения становились более размашистыми. Это было началом.

— Ну что, хозяйка, — кряхтел Колян, отодвигая тарелку. — Поработала на кухне, поработай теперь и здесь. Под стол полезай, давай.

Я без слов сползала под стол, на грязный, липкий пол. Там, в полумраке, я расстегивала его штаны и брала в руку его уже набухший член. Он пах потом и дешевым табаком.

— А вот и наша кормилица, — хохотал Степан, заглядывая под стол. — Давай, Кристинка, покорми и папочку.

Я брала его в рот. Движения были уже отработаны до автоматизма. Я чувствовала, как он набухает у меня на языке, как он начинает двигать бедрами, глубже загоняя свой хард в мой горло.

— Глубже, сука, глубже! — рычал он, сжимая мои волосы в кулаке. — Так, блядь, еще! Да-а-а!

Я давилась, слезы текли по щекам, но я не останавливалась. Я знала, что им нравится. И когда он кончал, заливая мне горло своей теплой, соленой спермой, я чувствовала странное удовлетворение. Я сделала свою работу. Я была хорошей.

Но иногда им хотелось большего. Однажды вечером, когда на улице повалил густой снег, Колян вдруг засмеялся.

— Пошли гулять, шлюшки! — как-то вечером проревел Колян, хлопнув ладонью по столу. — Наша снежная королева по снегу соскучилась! Снег-то какой пошел!

Они затащили меня на улицу, голую, босую. Снег падал большими, пушистыми хлопьями, кружился в свете фонаря, и было по-своему красиво, как в какой-то дурной сказке.

— А ну-ка, ложись, — пихнул меня в спину Степан. — На спину, в сугроб. Будем снежную бабу лепить. Только у нашей бабы сиськи будут живые!

Я с деланным ужасом посмотрела на него, делая большие глаза.

— Нееет! — пропищала я, прижимая руки к груди. — Я замерзну! Ах, беда, мне же холодно! Вы что, с ума сошли?

— А ты не волнуйся, мы тебя согреем, — гоготал Колян, подхватывая горсть снега. — Сейчас такую печку разведем, что аж дым пойдет!

Они начали бросать снег на меня, закапывая меня все глубже и глубже. Я дергалась, кричала, притворно пыталась вырваться, но они были сильнее. Снег был холодным, липким, он забирался во все щели, и я вскрикивала от каждого нового снежка, который они бросали на мою грудь, на живот, на ноги.

— Ой, ах! — визжала я. — Мои сосочки отмерзнут! Пощадите! Я же девочка!

— Какая к черту девочка, когда ты пизда голая по снегу валяешься? — хохотал Степан, утрамбовывая снег вокруг моих ног. — Лежи смирно, шлюха, сейчас самое интересное начнется.

Когда они закопали меня по шею, оставив на виду только голову и грудь, я замерла, не дыша. Я чувствовала, как холод проникает в мое тело, как ледяные иголки впиваются в кожу. Я лежала, не в силах пошевелиться, и смотрела на них сверху вниз.

— А теперь — голова, — сказал Степан и начал лепить снежный ком на моей груди, прямо на сосках. Холод обжигал, и я вскрикнула.

— Ну что, замерзла, милая? — спросил Колян, нагибаясь ко мне. — Давай мы тебя согреем.

И они начали разгребать снег сверху. Их руки были горячими, грубыми, и я чувствовала, как они касаются моей кожи, счищая холодные комья. А потом Колян наклонился и начал лизать мои соски, согревая их своим горячим языком. Я вскрикнула от удовольствия.

— Ну что, нравится? — шептал он мне в ухо. — Наша ледяная блядь. Тебе нравится, когда мы тебя так ебем, а?

Я не могла ответить. Я могла только кричать и стонать, пока Степан раздвинул мои ноги и вошел в меня одним резким движением. Я закричала от смеси холода и боли, но это была боль, которая приносила удовольствие. Они трахали меня в снегу, под падающими снежинками, и я кричала от наслаждения, когда они кончали, заливая меня своей спермой. И в этот момент я была абсолютно счастлива.

Когда они кончили, они не стали меня отпускать. Они просто наклонились и стояли рядом со мной в снегу, трогали меня, словно я была их общей игрушкой. Я чувствовала, как их горячие руки согревают меня, как их дыхание обжигает мою кожу. Я лежала голая на снегу перед ними, и мне было хорошо.

— Ну что, Кристинка, — сказал Колян, гладя меня по волосам. — Поняла, что такое настоящая любовь?

— Да, — прошептала я, закрывая глаза. — Поняла.

— А теперь пойдем домой, — сказал Степан, поднимаясь на ноги. — Будем дальше праздновать.

Они помогли мне встать, и мы пошли в дом. Я шла между ними, и они держали меня за руки. Я чувствовала себя их королевой. Их снежной, грязной, но любимой королевой.

В доме они снова сели за стол, налили себе и мне водки. Я пила вместе с ними, чувствуя, как огненная жидкость разливается по моему телу. Я была пьяна, но я была счастлива.

— А теперь давай танцевать, — сказал Колян, вставая и включая на старом магнитофоне какую-то заезженную пластинку. — Танцуй, Кристинка, танцуй для нас.

Я встала и начала танцевать. Я двигалась в такт музыке, закрывая глаза. Я была голая, я была пьяная, я была их рабыней, но в этот момент я была свободна. Я танцевала для них, и они смотрели на меня, и я видела в их глазах восхищение. И я знала, что я их богиня. И я буду танцевать для них вечно.

А потом иногда после этого они меня водой обливали. Ледяной, из колодца. С плавающими в ведре льдинками. Это было их любимое развлечение, финал любого праздника.

Я дрожала, визжала, кричала, дергалась. Отчасти взаправду, отчасти чтобы им интереснее делалось. Мне уже и по барабану было.

— Ну-ка, Кристинка, вставай! — командовал Колян, допивая последний стакан. — Пора омовение! Наша божественная сучка должна быть чистой перед сном!

Они тащили меня на улицу, волоча по полу. Я уже не сопротивлялась. Я знала, что это бесполезно. Я знала, что это будет. И я была готова.

Я становилась перед колодцем, голая, дрожащая. Они подходили ко мне сзади, и я чувствовала, как их тяжелые дыхания обжигают мою спину.

— Ну что, замерзла, милая? — шептал Степан мне на ухо, обнимая меня за плечи. — Сейчас мы тебя согреем.

И он выливал на меня ведро ледяной воды. Я кричала. Я визжала. Я дергалась, пытаясь вырваться из его рук, но он держал меня крепко. Вода была холодной, она обжигала, она проникала в самую душу.

— Ага! Ага! Кричи! Кричи громче! — орал Колян, хлопая в ладоши. — Давай, еще! Еще ведро!

Я к этому привыкла и даже перестала бояться. Выплеснуть ведро на голову — сначала шок, холод, дрожь, а потом — вдруг, как будто жарко становится. Это когда тело борется с холодом, когда все силы бросаются на то, чтобы выжить. Это возбуждает страшно.

— Ну что, нравится тебе, сучка? — спрашивал Степан, водя рукой по моим мокрым соскам. — Тебе нравится, когда мы тебя так морозим, а?

Я не могла ответить. Я могла только кричать и стонать, пока они обливали меня снова и снова. И я знала, что я их рабыня. И я была счастлива.

Но обливание из ведра — это еще ничего, я вам так скажу. Выплеснут на голову, раз — и все. Два, три ведра подряд, а потом — в дом, растираться, греться или пить водку. Даже замерзнуть не успеваешь как следует.

А вот хуже, когда обливают из лейки, на морозе, медленно, с расстановкой, старательно. Как какой-нибудь редкий, вычурный цветок.

— Ну-ка, Кристинка, встала в позу, — командовал Колян, размахивая пустой лейкой. — Ноги пошире. Руки в стороны. Будем тебя поливать, как розу в нашем дурацком саду.

Степан держал меня сзади, его грубые руки впивались в мои плечи, не давая ни пошевелиться, ни упасть. А Колян неспешно поднимал лейку и медленно лил воду. Струя была тонкой, но холодной, как ледяная игла. Он старался намочить меня всю, сосочки, подмышки, плечи, бедра, живот, талию.

— Ой, как красиво поблескивает, — хихикал он, направляя струю на мои груди. — Смотри, Степан, аж соски застыли. Будто леденцы.

И конечно, пизду. Ох, как долго он поливал пизду на морозе, заставляя меня раскрывать ее пошире замерзшими пальцами.

— Давай, мойся, сучка, делайся чистенькой, — шептал он, водя струей взад-вперед по моим половым губам. — Каждую складочку промоем. Чтоб блестела, как новая монета.

— А ты не дрожи так, а то мы промахнемся, — поддакивал Степан, дыша мне в затылок. — Стоит смирно. Хорошая девочка — хорошую поливают.

Я стояла голая, мокрая, и чувствовала, как на морозе моя кожа замерзает. Сначала она алела, потом белела, а потом на ней начала образовываться тонкая ледяная корочка. Тепло уходило из меня по капельке, а холод растекался по всему телу, проникая в самые глубины.

— М-м-м-м... — стонала я, уже не в силах издать ни одного внятного слова. Мой голос был слабым, хриплым. Мне казалось, что я превращаюсь в ледяную статую.

— Что там у нас там стонет? — спрашивал Колян, наклоняясь ко мне. — Уже замерзла? А давай-ка еще разок. Прямо в сердечко.

И он поливал мне на грудь, прямо на сердце, и я чувствовала, как ледяная вода обжигает меня, проникает под кожу, замораживая меня изнутри. Я уже не чувствовала своего тела. Я была просто холодным, безжизненным предметом, которым они играют.

— Ну что, Кристинка, — говорил Степан, когда они наконец заканчивали. — Почистилась? Теперь ты наша ледяная королева. Идем в дом, греться будем. А то и правда, замерзнешь, и не с кем будет ночью спать.

Они относили меня в дом, полуживую, едва дышащую. Они клали меня на топчан, и я лежала, не в силах пошевелиться, и чувствовала, как тепло медленно возвращается в мое тело. И я знала, что я снова переживу это. И что я снова буду этого ждать.

Сначала я лежала неподвижно, укрытая двумя толстыми, вонючими, но такими теплыми одеялами. Я была как мертвая. В ушах стоял звон, а перед глазами плыли темные пятна. Я не чувствовала ни ног, ни рук, ни даже собственного тела. Я была просто комком замерзшей плоти под грубой шерстью.

А потом тепло начинало возвращаться ко мне в замерзшее тело. И это было хуже холода. Это была пытка. Меня трясло почти как в лихорадке, я билась в судорогах, зубы стучали так громко, что я боялась, что они сейчас вывалятся у меня изо рта. Руки прижимались к телу, пальцы скрючивались. Я не могла контролировать свое тело, оно жило своей жизнью, отчаянно борясь с холодом.

Они стояли над топчаном, озадаченные. Их обычная бравада и жестокость куда-то исчезли. Они трогали мой лоб, свои шершавые, горячие ладони, и беспокойно переговаривались в полголоса.

— Ну ты как, Кристинка? А? — шептал Колян, и в его голосе не было ни тени прежней насмешки. Только чистая, первобытная тревога. — Дыши. Ну давай же, дыши.

— Гляди, аж губы синие, — говорил Степан, наклоняясь надо мной. — Может, водки ей влить? Отогреет как-нибудь.

— Не, ты с ума сошел? — пугался Колян. — Сейчас ей и так худо. Давай лучше чайку сделаем, горяченького.

Я была их игрушкой, с которой они жестоко обращались, но потерять меня вовсе они не хотели. Тогда они становились такими заботливыми, и это было даже так трогательно слышать. Они суетились, как два большие, неуклюжие медведя, нашедшие замерзшего зверька. Один бегал к печке, другой пытался напоить меня чаем с ложки, проливая его на подушку. Они укрывали меня всеми одеялами, которые могли найти, и сидели рядом, не уходя, пока моя дрожь не становилась чуть меньше. И в эти моменты я почти любила их. Почти.