Машина тряслась по разбитой просёлочной дороге, поднимая за собой пыльное облако. Аня сидела на заднем сиденье, скрестив руки на груди, и смотрела в окно с таким видом, будто её везли не к бабушке на каникулы, а на каторгу. Лёгкий сарафан едва прикрывал бёдра — тонкая ткань то и дело задиралась от тряски, открывая гладкие, худые ножки. Под ним были только простые белые трусики, которые уже слегка намокли от жары и раздражения. Она весила всего сорок килограммов — тонкая, почти прозрачная фигурка с едва заметными бугорками грудей и узкой, как щёлочка, кисой между ног.

— Я бы в городе сама справилась, — буркнула она в очередной раз, не отрывая взгляда от проплывающих полей. — Зачем меня вообще сюда тащить?

Отец за рулём только хмыкнул, не отрываясь от дороги. Мать на переднем сиденье обернулась, её глаза сверкали раздражением.

— Сама? — голос мамы был острым, как бритва. — Сама бы целыми днями валялась в своей комнате, терла свою пиздёнку под одеялом и переписывалась с этими своими парнями? Скидывала им фотки своих голых сисечек и раздвигала ножки перед камерой? Мы всё видим, Ань. Всё.

Аня вспыхнула, но не от стыда, а от злости. Она резко выпрямилась, сарафан задрался ещё выше, обнажив край трусиков.

— И что? Я уже не маленькая! Могу делать, что хочу! А вы меня в эту дыру ссылаете, как какую-то преступницу! У бабки даже интернета нормального нет, 4G пропал ещё на въезде в область!

— Вот именно поэтому, — отрезала мать. — Чтобы ты хоть немного оторвалась от этого телефона и своих «парней». Будешь бабушке помогать, воздухом дышать, а не дрочить на чужие члены в чате.

Аня фыркнула, откинулась назад и демонстративно раздвинула ноги, будто бросая вызов. Сарафан совсем задрался, и теперь тонкая полоска трусиков ясно обрисовывала её маленькую, гладкую щёлку. Она была такой худенькой, что косточки таза выпирали, а грудь под тонкой тканью почти не угадывалась — два крошечных холмика с торчащими от злости и жары сосками.

— Классный план, мам. Буду сидеть в деревне, жрать бабушкины пирожки и мечтать, как вернусь и сразу же найду кого-нибудь, кто меня нормально выебет. А не эти ваши «учись и веди себя прилично».

Отец кашлянул, но промолчал. Мать только покачала головой.

— Вот поэтому и едешь. Бабушка тебя хоть немного в чувство приведёт. А то ты уже совсем от рук отбилась. Смотри на себя — кожа да кости, сиськи как у десятилетки, а туда же — взрослая жизнь. Пизда чешется, вот и бесишься.

Аня зло усмехнулась и отвернулась к окну. Дорога становилась всё хуже, машина подпрыгивала на колдобинах, и каждый толчок заставлял её худенькое тело вздрагивать. Трусики уже неприятно липли к щёлке, от жары и нервов между ножек стало влажно. Она незаметно сжала бёдра, пытаясь унять лёгкое пульсирование, но злость только разгоралась.

— Приедем — и сразу телефон заберём, — добавила мать. — На всё лето. Будешь помогать по хозяйству, а не фоткать свою голую щёлку для неизвестно кого.

Аня не ответила. Только крепче сжала кулаки и мысленно пообещала себе: как только окажется у бабушки, сразу найдёт способ вырваться из этой ссылки. Или хотя бы найти местного парня, который поможет скоротать время. Сарафан снова задрался, и она не стала его поправлять. Пусть смотрят. Пусть знают, что она не сломалась.

Впереди уже показались первые домики деревни. Бабушкин дом стоял на краю, с большим садом и старым сараем. Аня тяжело вздохнула. Лето обещало быть долгим. И очень, очень скучным.

картинка от любезного читателя valsed

Машина остановилась у старого деревянного забора. Аня вылезла первой, всё ещё злая и растрёпанная, сарафан на ней был смят и задран. Родители начали быстро вытаскивать сумки из багажника, явно торопясь.

— Бабушка! Мы приехали! — крикнула мать через забор.

Из-за дома, под густой аркой винограда, послышался плеск воды. Они зашли во двор и замерли.

Посреди двора стоял большой оцинкованный таз, наполненный водой, в которой плавали пучки свежего чебреца. В воде сидела совершенно голая баба Лида.

Она была далеко не той сухонькой старушкой, которую все ожидали увидеть. Полная, тяжёлая женщина лет шестидесяти с огромной, тяжёлой грудью, которая лежала на воде двумя большими белыми дынями. Широкие бёдра, большой мягкий живот и толстые, мощные ноги. Между ног, даже в воде, отчётливо виднелась густая тёмная поросль и толстые, мясистые половые губы. Кожа у неё была белая, с лёгким загаром только на лице и руках.

Баба Лида лениво повернула голову, когда услышала шаги. Её лицо было недовольным — её прервали.

— О, приехали наконец… — пробурчала она низким, чуть хриплым голосом.

Она нехотя поднялась из таза. Вода стекала с неё ручьями. Грудь тяжело колыхнулась, соски — тёмные и крупные — были сморщены от прохладной воды. Баба Лида наклонилась, схватила с лавочки старое махровое полотенце и накинула его на свои огромные сиськи. Полотенца катастрофически не хватило: оно прикрыло только верх груди и часть живота, а снизу полностью осталась голая толстая жопа — широкая, белая, с глубоким межъягодичьем и тяжёлыми ягодицами, которые слегка тряслись при каждом движении.

Аня стояла с открытым ртом. Родители тоже замерли.

— Мам, ты бы хоть… — начала мать, краснея.

— А что? Жара же, — равнодушно ответила баба Лида, поправляя полотенце одной рукой. Вторая рука свободно лежала на бедре. — Вы же не предупредили, что прямо сейчас приедете. Я в своей воде сижу, чебрецом лечусь. Полезно для всего… особенно для женского.

Она окинула взглядом худенькую Аню, задержалась на её плоской груди под сарафаном и тонких ножках.

— Ого, какая ты стала… щуплая совсем. Как тростинка. А сисечки-то где? — хмыкнула бабушка. — Ну ничего, здесь откормим.

Отец уже почти швырнул последнюю сумку на крыльцо.

— Ну мы поехали, — быстро сказал он. — Дела в городе, сами понимаете…

— Как? Уже? — баба Лида шагнула ближе, полотенце едва держалось. Её голая толстая жопа теперь была полностью на виду. — А чаю? А поговорить? Я ж вас сто лет не видела, а вы уже убегаете?

Мать буквально затолкала Аню вперёд.

— Аня останется, вы тут пообщаетесь. Мы в следующий раз дольше побудем. Пока, мам!

Они почти бегом вернулись к машине. Дверцы хлопнули, мотор взревел, и родители умчались, оставив пыльное облако.

Баба Лида стояла посреди двора, держа полотенце на груди, и смотрела им вслед. Потом перевела взгляд на внучку.

— Ну что, красавица… одна осталась, — усмехнулась она. Полотенце сползло чуть ниже, открыв верх тяжёлых ареол. — Раздевайся давай, тоже в таз полезай. Жара-то какая. И рассказывай, чего родители так быстро сбежали. Опять ты набедокурила?

Аня стояла, не зная, куда деть глаза — то на огромные голые сиськи бабушки, то на её толстую, голую жопу, то на свою собственную худенькую фигурку в лёгком сарафане. Между её тонких ножек в трусиках снова стало влажно. Лето только начиналось.

Баба Лида стояла посреди двора абсолютно голая — полотенце давно сползло с её огромной груди и валялось на траве. Тяжёлые сиськи колыхались при каждом движении, соски тёмные и толстые, как вишни. Живот мягко нависал над густой тёмной порослью на лобке, а толстая жопа блестела от воды и пота.

Аня стояла перед ней в своём лёгком сарафане, красная от стыда и жары. Она тайком завидовала бабушке — та была такая свежая, кожа чистая, от неё пахло чебрецом и женским теплом. А сама Аня чувствовала, как подмышками и между ног всё липкое, потное, с лёгким кислым запахом долгой дороги. Ей тоже хотелось вот так — голой, в прохладной воде, но она не решалась.

— Фууу, — вдруг сморщилась баба Лида, наклоняясь к внучке и шумно втягивая носом воздух. — Чем это так воняет? Сарафан твой провонял насквозь! Потом, девка, дорогой, что ли? Ты же внучка моя, а не вонючка какая-то! Скидывай бегом, я сейчас простирну. На жаре быстро высохнет.

Аня замерла, прикусив губу.

— Бабуль… я не…

— Давай-давай, не стесняйся! — бабушка уже тянула лямки сарафана вниз своими большими сильными руками. — Все свои, никого нет.

Со стыдом, краснея до ушей, Аня позволила стащить с себя сарафан. Осталась только в белых трусиках, которые уже были мокрыми не только от пота. Её худенькое тело — сорок килограммов костей и кожи — выглядело особенно жалко рядом с мощными формами бабушки. Плоская грудь с крошечными сосочками, торчащими от волнения, узкие бёдра и тонкие ножки.

Баба Лида сразу схватила сарафан и плюхнула его в таз с чебречной водой. Полотенце она уже не держала — руки были заняты. Теперь она стирала полностью голая: огромная жопа тряслась, когда она энергично тёрла ткань, тяжёлые сиськи болтались и шлёпали по животу.

— И трусики тоже снимай, — скомандовала она, не оборачиваясь. — Простирну заодно. Не будешь же ты в грязном ходить.

Аня стояла, прикрывая одной рукой свои крошечные грудки, второй — гладкую щёлочку между ног. Сердце колотилось.

— Бабушка… мне стыдно…

— Стыдно ей! — фыркнула Лида и резко повернулась. Её толстая волосатая пизда была теперь прямо напротив Ани. — Я тебя на руках держала, когда ты ещё писалась в пелёнки. Снимай давай!

Дрожащими руками Аня стянула трусики вниз и переступила через них. Теперь она стояла полностью голая — худенькая, плоская, с едва заметными бугорками грудей и узкой, как щёлка, гладкой писькой, которую она отчаянно пыталась прикрыть ладошкой. Между тонких пальцев всё равно проглядывала нежная розовая полоска.

Баба Лида взяла трусики, понюхала и снова сморщилась:

— Ого, как кисло пахнет… Молодая, а уже течёт, как течная сучка. Ничего, здесь мы тебя приведём в порядок.

Она бросила трусики в таз и продолжила стирать, полностью голая, широко расставив толстые ноги. Аня стояла рядом, прикрываясь руками, и не знала, куда деть глаза: то на огромные болтающиеся сиськи бабушки, то на её большую мясистую пизду, то на свою собственную жалкую фигурку.

Жара стояла невыносимая. Между Аниных ножек снова стало мокро — теперь уже не только от пота. Она тайком сжала бёдра, чувствуя, как маленькая щёлка пульсирует от стыда и странного, запретного возбуждения.

— Ну что стоишь как истукан? — баба Лида выпрямилась, вытирая мокрые руки о свои тяжёлые бёдра. — Полезай в таз. Сейчас и тебя простирну.

— А может. .. Душ? Ванну? 

Баба Лида громко расхохоталась, её огромные сиськи тяжело заколыхались, шлёпая друг о друга.

— Душ? Ванну? — передразнила она. — Ой, городская барышня! Вот тебе и душ, и ванна, и джакузи в одном флаконе, — она широко показала на большой оцинкованный таз. — Лезь давай, нечего привередничать.

Аня сделала шаг назад, всё ещё прикрывая ладошками крошечные грудки и гладкую щёлочку.

— Бабуль, я серьёзно… там же тесно, и вода уже грязная от моего сарафана…

Но бабушка не слушала. Сильными руками она схватила худенькую внучку за талию — пальцы легко обхватили тонкий стан — и просто подняла её в воздух, как котёнка.

— А-ааа! — пискнула Аня.

Баба Лида бесцеремонно плюхнула её в таз. Прохладная чебречная вода обожгла разгорячённое тело. Аня охнула и резко села, обхватив коленки руками. Вода доходила ей только до пояса, тонкие ножки согнулись, а маленькая попка полностью утонула. От неожиданности она раздвинула бёдра, и вода сразу коснулась нежной щёлки.

— Холодно! — жалобно выдохнула она.

— Нормально, сейчас согреешься, — бабушка уже намыливала большую хозяйственную тряпку. Полотенце она даже не пыталась надеть — стояла полностью голая, тяжёлая грудь покачивалась, толстые бёдра блестели.

Она начала мыть Аню уверенными, грубоватыми движениями. Сначала плечи, потом спину. Худенькое тело внучки дрожало под её руками. Когда бабушкины ладони прошлись по плоской груди, слегка задев торчащие сосочки, Аня дёрнулась.

— Бабушка… я сама…

— Сиди тихо, — рыкнула Лида и силой развернула её спиной к себе. Теперь Аня сидела между толстых бабушкиных ног, прижатая к мягкому большому животу.

Баба намылила руки и начала тереть Анины бока, живот, тонкие бёдра. Аня слегка упиралась, сжимала ножки, когда ладонь бабушки приближалась к промежности.

— Не надо туда… я сама помою…

— Сама она! — фыркнула бабушка. — Вон как кисло от тебя пахло. Сиди спокойно.

Сильная рука решительно раздвинула Анины худые бёдра. Два толстых пальца с намыленной тряпкой прошлись прямо по нежной гладкой щёлке. Аня резко выгнулась и охнула, но бабушка держала крепко.

— Ой… бабуль… — голос Ани дрогнул.

Сначала она ещё пыталась сжать ножки, вырываться, но пальцы бабушки были настойчивыми и опытными. Они тщательно прошлись по узкой щёлочке, раздвинули нежные губки, коснулись клитора. Аня внезапно обмякла. Её дыхание стало частым и прерывистым.

Вода плескалась. Баба Лида мыла уже не просто так — она медленно водила пальцами вдоль всей Аниной маленькой пиздёнки, нажимая чуть сильнее на чувствительный бугорок. Худенькое тело внучки мелко дрожало, плоская грудь вздымалась.

— Вот так… — тихо проговорила бабушка ей на ухо, продолжая ласковые движения. — Расслабься, внученька. Видишь, как приятно стало? Уже не упираешься…

Аня не ответила. Только прикусила губу и слегка раздвинула ножки шире, сдаваясь полностью. Её узкая щёлка пульсировала под бабушкиными пальцами, выделяя свою собственную влагу, которая смешивалась с чебречной водой. Стыд растворился в тёплой волне удовольствия.

Баба Лида улыбнулась, чувствуя, как внучка окончательно расслабилась в её руках.

— То-то же… Хорошая девочка. Сейчас всё чистенько будет.

Баба Лида вынула Аню из таза, как маленькую куклу. Худенькое тело внучки теперь было чистым, свежим, от кожи приятно пахло чебрецом. Вода стекала по тонким ножкам, по плоской груди с торчащими сосочками.

— Вот видишь, как хорошо стало? — довольно проговорила бабушка, беря большое старое полотенце. — Уже не вонючка, а цветочек.

Она вытерла Аню сильными руками: сначала спинку, потом грудь, живот, а потом присела и тщательно прошлась между худых бёдер. Полотенце мягко прошлось по гладкой щёлке, и Аня тихо пискнула, сжимая коленки.

Бабушка накинула полотенце Ане на плечи — оно было таким большим, что полностью прикрыло худенькое тело до колен.

— Вот и вся твоя одежка на ближайшее время, — усмехнулась она. — Про трусики на лето забудь. Моя бабка их в жизни не знала, и здорова была до самой смерти в восемьдесят семь. Воздух должен гулять везде, особенно в пиздёнке. Поняла?

Аня только покраснела и кивнула, крепче сжимая полотенце на груди. Между ног у неё снова стало тепло и влажно — уже не от воды.

Баба Лида взяла её за руку и повела в дом. Старый деревянный домик был маленький: всего одна большая комната. В углу стояла широкая железная кровать с высокой горкой подушек и старым выцветшим покрывалом. Рядом — стол, на нём кувшин с лимонной водой и два стакана. В комнате пахло сушёными травами, деревом и чем-то сладковатым.

— Будем спать вместе, — спокойно сказала бабушка, закрывая за собой дверь. — Кровать одна, места хватит. Ты же у меня худенькая, как спичка, не раздавишь.

Она подошла к столу, налила два стакана лимонной воды и протянула один Ане.

— Пей. Жара на улице, а в доме прохладнее. И садись.

Аня села на край кровати, полотенце слегка разошлось на бёдрах, открывая гладкие щёки попки. Она сделала глоток — вода была кисленькая, освежающая. Баба Лида стояла перед ней полностью голая, огромные сиськи тяжело лежали на животе, толстые бёдра широко расставлены. Густая тёмная пизда была прямо на уровне Аниных глаз.

— Ну что, внученька… — бабушка сделала шаг ближе, её большая рука легла Ане на голову и ласково погладила мокрые волосы. — Теперь мы одни. Родители уехали, телефон забрали… Целое лето впереди.

Пальцы бабушки медленно скользнули ниже, по шее, по ключице, и слегка оттянули край полотенца, открывая одну маленькую грудку Ани.

— Расскажи бабушке… сильно у тебя там чешется? — шепнула она низким голосом, кивая между худых ножек. — Я же видела, как ты в тазу дрожала, когда я твою щёлочку мыла.

Аня прикусила губу, чувствуя, как сосок мгновенно затвердел под взглядом бабушки. Полотенце медленно сползало с плеч.

Баба Лида только усмехнулась, когда Аня потянулась к своим сумкам.

— Оставь ты эти городские шмотки. Будешь в них как пугало огородное — тощая, плоская, в джинсах своих обтягивающих. Я тебя как принцессу одену, по-нашему, по-деревенски.

Она решительно отодвинула сумки ногой и полезла в старый деревянный шкаф. Через минуту в руках у неё появилось лёгкое ситцевое платьице в мелкий цветочек — выцветшее, но ещё крепкое.

— Вот! В нём я при Хрущёве всё село с ума сводила. Парни за мной табунами бегали.

Аня взяла платьице. Оно было совсем коротким — едва прикрывало середину попки. Ткань тонкая, почти прозрачная на солнце.

— Бабуль… оно же мне маленькое. Я в нём…

— Надевай давай, — строго сказала бабушка и сама стащила с Ани полотенце.

Худенькая внучка осталась голой. Баба Лида накинула на неё платьице через голову. Тонкая ткань скользнула по плоской груди, едва прикрыв крошечные сосочки, и остановилась на середине ягодиц. Сзади попка Ани была почти полностью открыта — два маленьких белых полушария выглядывали наружу. При малейшем наклоне ткань задиралась ещё выше.

Аня дёрнула подол вниз, но он тут же вернулся на место.

— Бабушка, я не могу так выйти… всё видно!

— А кому надо — тот и увидит, — хмыкнула Лида. — Поворачивайся.

Аня нехотя повернулась. Баба Лида довольно хлопнула её по голой попке.

— Красота! Как раз по тебе. Пошли на клубнику. Ешь сколько влезет и сорняки заодно рви.

Они вышли из дома. Солнце жгло нещадно. Аня шла, придерживая подол обеими руками, но при каждом шаге тонкая ткань поднималась, открывая нижнюю часть ягодиц. Баба Лида шла рядом абсолютно голая, как всегда, и её огромные сиськи тяжело покачивались.

Клубничная грядка была за домом, хорошо видна с дороги и от соседских дворов. Аня присела на корточки, чтобы сорвать первую ягоду. Платьице сразу задралось до самой талии. Её маленькая белая попка полностью открылась: гладкие ягодицы, между ними — розовое, чистое после таза анальное отверстие и узкая, уже слегка влажная щёлочка ниже. Всё блестело на солнце.

— Ох… — тихо выдохнула Аня, чувствуя, как ветерок обдувает обнажённую промежность.

Баба Лида стояла рядом и громко хрустела клубникой.

— Наклоняйся ниже, внученька, вон там сорняк большой. Рви как следует.

Аня наклонилась вперёд на четвереньках. Платьице совсем задралось на спину. Теперь вся её худенькая попка, щёлка и дырочка были видны как на ладони любому, кто пройдёт по дороге. Тонкие ножки дрожали. Между губками уже блестела прозрачная влага.

— Бабушка… меня же все увидят… — прошептала она дрожащим голосом, но продолжала стоять в этой позе, собирая ягоды.

— Пусть смотрят, — спокойно ответила баба Лида и шлёпнула Аню по голой попке. — Такая красивая щёлочка у моей внучки, пусть село порадуется. Ещё ниже нагнись, ягодки вон там, под листочками.

Аня послушно наклонилась сильнее. Её узкая пиздёнка слегка раскрылась, показав нежную розовую внутренность. Анальное отверстие сжалось от стыда и возбуждения. Она чувствовала, как по внутренней стороне бедра медленно стекает капелька.

Баба Лида присела рядом, её толстая волосатая пизда почти касалась земли.

— Хорошая девочка, — похвалила она и провела ладонью по Аниной голой попке, слегка раздвинув ягодицы пальцем. — Видишь, как на воздухе хорошо? Никаких трусиков не надо. Ешь клубнику и наслаждайся.

Аня дрожала всем телом. Стыд горел в щеках, а между ног уже сильно текло. Она тайком сжала бёдра, но это только сильнее возбудило маленькую щёлку. Всё село могло сейчас смотреть на её полностью открытую попку — и ей это неожиданно начинало нравиться.

— Ба, а где писать? — тихо спросила Аня, переминаясь с ноги на ногу. После клубники внизу живота уже ощутимо давило.

Баба Лида лениво махнула рукой в сторону огорода.

— Беги через огород, писай на шелковицу. Вон ту, большую, у забора.

Аня округлила глаза.

— Ты что?! На дерево?!

— А что? Она влагу любит, хорошо плодоносит. Я сама туда ссу каждый день, — бабушка пожала плечами, от чего её огромные сиськи колыхнулись. — Давай, не тяни, а то прямо здесь напрудишь.

Аня, красная как помидор, побежала через грядки. Короткое ситцевое платьице моментально задралось, полностью оголив попку. Она остановилась у старой шелковицы, огляделась — вроде никого — и присела на корточки, широко расставив тонкие ножки.

Платьице задралось на спину. Аня раздвинула пальчиками свои гладкие губки. Узкая, почти детская щёлка раскрылась, показав нежно-розовую внутренность. Она напряглась… и тонкая, прозрачная струйка ударила вниз. Сначала слабая, потом сильнее — горячая, звонкая, бьющая прямо на корни шелковицы. Струйка была тоненькой, как и сама Аня, но длинной; она слегка дрожала от напряжения, разбрызгиваясь на траву. Капельки стекали по внутренней стороне бёдер, по гладкой промежности. Анальное отверстие сжималось в такт, розовое и чистое. Она писала долго, с облегчением выдыхая, и не заметила, как с той стороны забора, в тени, стоял дед Михай.

Старик пришёл «по-соседски» к бабе Лиде, как обычно — с бутылочкой и надеждой. Увидел вместо неё худенькую девчонку на корточках с полностью открытой писькой — и замер. Узкая щёлка блестела на солнце, струйка лилась, губки слегка пульсировали. У деда мгновенно встал, сердце заколотилось, лицо налилось кровью.

— Ох ты ж… — прохрипел он и вдруг начал заваливаться набок, схватившись за грудь.

Аня сначала испугалась за свою открытую щёлку — резко сжала ножки, прервав струйку, несколько капель упало на траву. Потом увидела, как дед Михай лежит на земле, красный, как рак, и хрипит.

— Бабушка!!! — закричала она в панике, вскакивая. Платьице так и осталось задранным, по ножкам стекали последние капельки мочи. — Бабуль, тут дед какой-то умирает!

Баба Лида прибежала быстро, несмотря на свои тяжёлые формы. Её огромные сиськи болтались из стороны в сторону.

— О, Михайло… опять сердце прихватило? — спокойно проговорила она. — Отойди, внучка.

Сначала бабушка опустилась на колени и сделала ему искусственное дыхание рот в рот: прижалась своими пухлыми губами к его рту, сильно вдохнула несколько раз. Грудь деда поднималась. Потом Лида широко расставила толстые ноги и просто села ему на лицо своей большой волосатой пиздой.

— Вот так быстрее в себя придёт, — уверенно сказала она, удобно устроившись. Её толстые мясистые губы полностью накрыли рот и нос деда. Она слегка потёрлась, размазывая свои соки по его лицу. — Дыши, Михайло, дыши бабушкиной пиздёнкой, она у меня целебная.

Аня стояла рядом, платьице задрано, голая попка и щёлка на виду, и смотрела широко раскрытыми глазами. Дед Михай постепенно начал приходить в себя: руки слабо схватились за огромные бёдра бабушки, он глубоко задышал, втягивая запах и вкус её мокрой пизды.

Баба Лида довольно заёрзала на его лице и посмотрела на внучку.

— Вот так у нас знакомство и произошло, — усмехнулась она. — Михайло, это моя внучка Аня. Аня, это сосед дед Михай. Теперь вы знакомы… очень близко.

Дед Михай только глухо застонал под тяжёлой, мокрой пиздой бабы Лиды, его штаны заметно топорщились. Аня стояла, чувствуя, как её собственная щёлочка снова начала течь — теперь уже не от писанья. Лето в деревне становилось всё интереснее.