Глава 6. Любовь и жалость

За обедом каждый контакт обожженных ягодиц с жестким стулом заставлял меня вздрагивать и едва сдерживать вскрик. В конце концов, бледный и вспотевший, я отпросился из-за стола, сославшись на мигрень и полное отсутствие аппетита. Амалия Николаевна бросила на меня внимательный, чуть насмешливый взгляд, но кивнула разрешительно.

В своей мансарде я с облегчением рухнул на кровать лицом вниз. Боль была уже не острой, а тлеющей, глухой, напоминающей о каждом ударе розги. Я лежал и предавался странным размышлениям: что же было слаще и волнующее — целовать нежные, округлые ягодицы Машеньки в лунном свете или вот так, сгорая от стыда и возбуждения, подставлять собственные под беспощадные удары прекрасной, строгой Зинаиды? После долгих мыслей я пришел к парадоксальному выводу: оба состояния были двумя сторонами одной медали — медали абсолютного подчинения. И то, и другое доводило меня до трепета, до потери себя, и в этом исчезновении была своя горькая, опьяняющая сладость.

Я незаметно для себя заснул этим тяжелым, болезненным сном. И проснулся от нежного, прохладного прикосновения. Кто-то осторожно, поглаживал мои иссеченные розгами ягодицы через тонкую ткань пижамы. Я повернул голову и увидел на краю моей кровати Зинаиду. Она сидела, поджав под себя ноги, в своем дневном платье, и лицо её было серьезным, задумчивым.

— Не пугайся. Я закрыла дверь на засов, — тихо сказала она. — Никто не войдет.

— Я и не боюсь... — пробормотал я, ещё не до конца придя в себя.

— Да, ты у нас храбрый. Мужественный, — в её голосе прозвучала непривычная мягкость. — Вытерпел. Прости меня. Я была строга... но для твоей же пользы. Чтобы ты понял и запомнил.

Она тоже незаметно перешла на «ты» — и это «ты» звучало теперь не как фамильярность, а как признание новой, интимной иерархии, между нами. Как ещё обращаться к тому, кого сама высекла?

— Я понимаю... Я не обижаюсь, — сказал я искренне и, поймав её руку, поднес прохладные пальцы к губам.

— Нет, — она мягко высвободила руку и усмехнулась. — Лучше ногу. Так правильнее.

— Согласен, — улыбнулся я в ответ, чувствуя, как боль отступает перед этим странным умиротворением.

— Скажи... ты когда-нибудь сочинял стихи? — вдруг спросила она, глядя куда-то в пространство.

— Пытался... в гимназии, — признался я. — Не очень получалось.

— А я бы хотела, чтобы мне посвящали стихи. Настоящие, страстные. Не как какой-нибудь незнакомой даме вообще, а... лично мне. Зинаиде. Ты сможешь?

В её вопросе звучал и вызов, и каприз, и что-то похожее на надежду.

— Хорошо. Я постараюсь.

— Отлично. Даю тебе время до завтрашнего вечера. Если понравятся — награжу. Щедро, — она сказала это со значением, и по моей спине снова пробежали мурашки, на этот раз от предвкушения.

— Спасибо. Я попробую.

— А пока... тебе на память. — Она грациозно сползла с кровати и, стоя передо мной, слегка приподняла подол платья, обнажив ногу чуть выше щиколотки. На ней был тончайший шелковый чулок цвета слоновой кости. — Мой чулок. Я хочу, чтобы ты носил его вместо шейного платка. Под рубашкой. Чтобы он касался твоей кожи. В знак того, чей ты.

Она сняла чулок и подала его мне.

— Благодари.

Я немедленно встал и опустился перед ней на колени, не обращая внимания на боль. Склонившись так низко, что лоб почти коснулся пола, я припал губами к её стопе в изящной туфельке, целуя её около пальцев, вдыхая смешанный аромат кожи, шелка и лаванды.

— Я пошла. Не подведи меня со стихами, — сказала она и, отодвинув засов, бесшумно скользнула в коридор, оставив меня с трофеем — свернутым в аккуратный комочек теплым шелком, который хранил её аромат.

***

После ужина, когда Амалия Николаевна удалилась в будуар, а горничная уносила посуду, мне удалось на секунду задержать в дверях Машеньку. Я шепнул ей, наклонившись:

— Зина ночью видела, что ты была у меня.

— Вот ведь язва! — её глаза вспыхнули гневом, но тут же насторожились. — Надеюсь, маме не наябедничала?

— Думаю, нет. Она... она сама меня за это высекла.

— Высекла?! — Маша широко раскрыла глаза, в них мелькнуло что-то между ужасом и восхищением. — И ты позволил?

— Я... я не посмел перечить.

— Да... Зиночка у нас решительная. Бедный ты мой... — её голос смягчился. Она оглянулась и быстро, украдкой, погладила меня по щеке. — Сильно больно было?

— Очень.

— Ладно. Не грусти. Я тебя сегодня пожалею. По-настоящему. Жди.

Однако ночью Машенька не пришла. Я пролежал почти до рассвета, прислушиваясь к каждому шороху, но дверь оставалась немой. «Наверное, почувствовала, что Зина следит, — с горечью подумал я, засыпая под утро. — Или просто передумала».

Меня разбудило настойчивое, но нежное прикосновение.

— Просыпайся, соня. Я пришла, как и обещала.

Первые розовые лучи уже пробивались сквозь занавески, заливая комнату мягким, размытым светом. В этом свете Маша казалась видением — в той же полупрозрачной сорочке, с растрепавшимися за ночь медными кудрями.

— Ну, как там у тебя... еще болит? — спросила она, садясь на край кровати.

— Уже не так сильно. Просто... чувствуется.

— Бедненький... пострадал из-за любви ко мне. — Она погладила меня по волосам. — Ты ведь меня правда любишь?

— Правда, Машенька. Больше всего на свете.

— Я знаю, что такое настоящая любовь. Видела её, — сказала она вдруг задумчиво и как-то очень по-взрослому.

— Что же ты видела?

— В мою маму... влюблен поручик Полянский. Молодой, статный, с усиками, как у настоящего гусара. Глаза такие пламенные.

— Но... ведь Амалия Николаевна замужем! — ахнул я, хотя в глубине души уже не был шокирован.

Маша фыркнула, как будто я сказал нечто смехотворно наивное.

— Да какое это имеет значение! Папа маму тоже обожает. Буквально на руках носит. Но разве прекрасная женщина должна принадлежать только одному? Это же скучно и... неестественно. Её могут любить многие. Так и должно быть. — Она выпрямила спину с видом знатока. — Я давно решила: когда вырасту и выйду замуж, у меня непременно будут любовники. И не один. Это будет доказательством, что я — настоящая, страстная женщина, а не какая-нибудь кисейная барышня.

Меня бросило в жар от этих слов. Они были шокирующими, запретными, но произнесенные её юным, уверенным голосом, звучали как непреложная истина. Что-то в моем сознании, воспитанное на строгих понятиях о чести и верности, сопротивлялось, но более сильная, темная часть души жадно впитывала эту новую, соблазнительную философию.

— Ну, так вот, слушай дальше, — понизив голос до конспираторского шепота, продолжила Маша. — Я видела, как поручик любит мою маму. Это было в самой глухой части сада, где старая липовая аллея заросла и превратилась в тоннель. Там есть полуразрушенная мраморная скамья. Её со всех сторон скрывают кусты сирени и дикого винограда. Я как-то заметила, что мама туда часто уходит одна, и решила проследить. Как индеец-следопыт!

— Как у Фенимора Купера, — кивнул я, завороженный.

— Точно! Ну, вот, спряталась я в кустах. Мама пришла первая, села на скамью, такая томная, задумчивая. Потом пришел он, поручик. Сначала они говорили о чем-то, потом он вдруг... упал перед ней на колени. — Глаза Маши расширились от воспоминания. — Сначала всё было как положено: целовал её руки, потом её ноги, снял туфельки и целовал её ступни, чулки... Долго, благоговейно. А потом... — она сделала драматическую паузу, — потом он полез под юбку. Я подумала: «Вот бесстыдник!» Но мне было дико интересно.

Я замер, не дыша, чувствуя, как кровь стучит в висках.

— И что? Трогал её... там?

— Трогал? — Маша покачала головой, и на её лице появилось выражение почтительного восторга. — Он её там целовал. Да-да! Прямо там, между ног. Долго, нежно... Я даже не думала, что так можно! Мама откинула голову на спинку скамьи, закрыла глаза, и выражение у неё было такое... блаженное, царственное. А он... он был у её ног, как самый преданный раб. Вот это, по-моему, и есть настоящая любовь! Когда мужчина готов на всё, даже на самое сокровенное и, как говорят, «грязное» служение, лишь бы доставить удовольствие своей госпоже.

Во мне всё перевернулось. Картина, нарисованная ею, была одновременно непристойной и возвышенной. Это был апофеоз того поклонения, тема которого лишь намеком звучала в моих снах и робких мечтах. И это восхищало Машу. Она видела в этом не порок, а высшее проявление страсти.

— Маша... — голос мой сорвался. — Ты хочешь, чтобы... чтобы и с тобой так...

— Меня там еще ни разу не целовали, — простодушно и с легким сожалением призналась она. — Никто даже не видел, кроме тебя сейчас.

И тогда, словно демонстрируя нечто имеющее величайшую ценность, она медленно, с театральной грацией, приподняла подол своей ночной сорочки и раздвинула ноги. В мягком утреннем свете передо мной предстало сокровенное таинство — нежный, скрытый до сих пор треугольник, окутанный легким, золотистым пушком.

— Хочешь поцеловать? — её голос прозвучал как искушение и как приказ. Она указала пальчиком туда, куда мне и в голову не смела бы прийти мысль указать самому себе.

Желание, дикое, всепоглощающее, ударило в меня, как та самая розга. Я инстинктивно наклонился, движимый этим новым, ослепительным откровением о природе служения. Но в последний момент её рука легла мне на лоб и мягко, но твердо отстранила.

— Нет. Нельзя. — В её глазах играли озорные искорки. — Посмотрел — и пока хватит. Награда должна быть заслуженной. А ты еще не совсем заслужил. Поблагодари меня за то, что показала.

Разочарование было горьким, но смешанным с облегчением — страх перед этим невиданным шагом был еще силен. Я, послушный и благодарный, склонился к её ногам и принялся покрывать их долгими, нежными, полными обожания поцелуями — от пальчиков до щиколоток.

— Ты — мой, — прошептала она сверху, гладя меня по волосам ногой. — И только мой. А Зина... пусть себе размахивает розгой сколько влезет. Это её удел — быть строгой надсмотрщицей. А мой — быть твоей капризной, желанной госпожой, которой ты будешь поклоняться... везде.

Она тихонько рассмеялась, соскользнула с кровати и, как тень, исчезла в светлеющем коридоре.

До звонка к завтраку оставался еще час. Я провел его, лежа ничком, но уже не от боли, а в полном смятении чувств. Мысли путались, кровь бурлила. Откровения Маши о матери, о её собственном будущем, о «естественности» неверности переворачивали все мои юношеские представления. И странное дело — чем больше я думал, тем более я ощущал правоту её слов. Женщина, достойная обожания многих, — разве это не высший комплимент? Муж, который знает об изменах жены и всё равно любит её ещё сильнее, потому что эти измены — доказательство её неотразимости... в этом была извращенная, но неотразимая логика. «Да, — подумал я с растущим волнением. — Я бы хотел иметь такую жену. Такую, как Машенька. Которая будет сводить с ума других, а возвращаться — ко мне. И я буду любить её за это безумно, буду благодарен каждому её любовнику за то, что они признают её совершенство». А образ поручика Полянского, нежно целующего Амалию Николаевну «между ног», вызывал не отвращение, а трепет. Это был акт предельного самоуничижения и преданности. Почти религиозный экстаз.

И мысль о том, что я сам чуть не прикоснулся губами к сакральному у Машеньки, заставляла всё тело содрогаться в сладострастной дрожи. Она только подразнила. Но эта дразнящая недосягаемость делала её в моих глазах еще более царственной, еще более желанной. О, эта Машенька... Она знала, что делала. Она выращивала во мне не просто влюбленного, а фанатичного поклонника, готового принять любые, самые смелые правила её будущей, своевольной игры.