Глава 1. Предательство

У нас была красивая жизнь. Не та, что на свадебных фото — нарядная и пустая. Настоящая. Когда всё стояло на своих местах: дети спали в своих кроватках, вечером пахло домашней едой и его одеколоном, а я точно знала, что будет завтра, послезавтра и через десять лет.

Антон всегда возвращался к семи. Почти всегда. Я успевала накрыть стол, дети чуть поныли и затихли, и мы садились ужинать — четверо, как положено. Я думала: мне повезло. Я заслужила. Я была хорошей женой.

В тот день я вернулась раньше. Совещание отменили. Купила хорошего вина. Дверь открылась легко: Антон забыл защёлкнуть замок. В прихожей стояли чужие туфли. Острый нос, высокий каблук. Не мои.

Я замерла.

Из спальни доносился смех. Женский, влажный, слишком громкий для нашей квартиры. И его голос — низкий, расслабленный, тот самый, каким он говорил только со мной, когда всё было идеально.

Я стояла в коридоре, мяла целлофановый пакет. Запах чужих духов — сладкий, душный, наглый — висел поверх нашего дома. Поверх нашей жизни.

Сколько я так простояла — не знаю.

Потом внутри что-то перегорело. Тихо. Как лампочка. И стало темно.

Он вышел растрёпанный, с расстёгнутой рубашкой, с растерянным лицом человека, которого поймали. За спиной маячила она — молодая, смущённая, помада смазана. «Коллега, — бормотал он. — Отмечали проект. Лада, подожди, послушай...»

Я кричала. Слова, которых раньше никогда не говорила вслух. Бросила пакет с вином — бутылка покатилась по полу с глухим деревянным стуком. Её я выгнала сразу. Его — через час, дав собрать вещи.

Запах чужих духов ещё долго витал в спальне, даже после проветривания и новой постели. Может, уже в голове. Какая теперь разница.

Я подала на развод.

Развод прошёл быстро. Антон не спорил. Квартира и приличная сумма остались мне. Я вышла из суда, закурила первую за шесть лет сигарету и подумала: вот и всё.

Ждала ярости. Облегчения. Чего угодно. А было только серое. Матовая плёнка на мире. Люди шли, машины ехали, светофоры переключались — всё за стеклом.

Дети держали. Машенька и Лёша. Пять и три. Они не понимали, но чувствовали: мама теперь другая. Лёша перестал спать один, приползал ночью горячим комочком. Машенька рисовала «семью» — нас всех вместе, включая папу. Эти рисунки я прятала.

Я срывалась. Лёша разлил кефир — я орала так, что он рыдал десять минут. Машенька не хотела куртку — мы обе плакали в прихожей, потом я садилась на пол и обнимала её, прося прощения. Это повторялось.

По ночам становилось хуже. Тишина давила. Я ходила по квартире, открывала холодильник и закрывала, включала телевизор и выключала. Потом нашла способ — вино. Сначала бокал, чтобы заснуть. Потом два. Потом бутылки.

Деньги таяли. Я никогда не умела считать — Антон всегда занимался финансами. Теперь каждый чек был пыткой. Коммуналка, продукты, одежда на растущих детей, стоматолог, ботинки, подарки. Я брала кредиты, сидела над таблицей в телефоне и не сводила концы с концами. Потом закрывала приложение и наливала ещё.

Иногда думала об Антоне. Как он там. Звонил детям по средам и воскресеньям, забирал по субботам. Дети возвращались довольные, с новыми игрушками. Это бесило сильнее всего.

Я ненавидела себя за всё: за крики, за вино, за то, что прячу рисунки, за то, что всё ещё думаю о нём. Особенно за это.

Больше всего я хотела, чтобы кто-то просто забрал у меня всё это. Решения. Счета. Детские страхи. Завтраки. Беспокойство. Восемь лет я не несла это одна. Теперь несла — и земля уходила из-под ног.

Я устала быть сильной. Устала улыбаться детям по утрам, когда ночью не спала. Устала говорить «всё хорошо». Всё было не хорошо. Всё было как та бутылка — целая снаружи, а внутри уже давно что-то не так.

Просто ещё никто не открыл.

Глава 2. Объявление

Объявление я увидела случайно. Или не случайно — кто его знает, как устроена эта механика: что попадает в глаза в три часа ночи, когда сидишь на полу кухни, прислонившись спиной к холодильнику, и в голове такая тишина, что страшно.

Дети спали. Я это знала точно — только что проверила: прошла по коридору, постояла у каждой двери, слушала дыхание. Лёша посапывал. Машенька что-то бормотала во сне — неразборчиво, как маленький радиоприёмник в помехах. Я вернулась на кухню и достала из холодильника начатую бутылку — уже вторую за вечер, я не считала, я вообще перестала считать, это было частью договора с собой.

Телефон лежал рядом. Я листала что-то — не читала, просто двигала пальцем вверх, вверх, вверх, чтобы не оставаться в тишине своей головы. И тут остановилась.

űКрупной международной фармакологической компании требуются молодые здоровые женщины, имеющие детей. Контракт семь лет. Полное проживание. Высокий доход. Участие в медицинских исследованиях репродуктивной системы.Ƈ

Я перечитала. Раз. Другой. Третий.

Что-то сжалось в груди — не страх, нет. Что-то другое. Похожее на то, как бывает в самолёте при наборе высоты: земля уходит, и на секунду ты понимаешь, что уже не можешь вернуться, и это почему-то приносит облегчение.

Я сказала себе: это ради детей. Вслух не сказала — вслух было бы как-то уж совсем. Но внутри. Отчётливо. Я смогу обеспечить их по-настоящему, без этих унизительных подсчётов в конце месяца, без кредитов, без того ощущения, что я падаю и не за что ухватиться. Семь лет — и всё изменится. Я вернусь другой. Деньги будут. Дети вырастут, и у них будет мать, которая что-то сделала. Которая не сломалась.

Это была правда. И не вся правда.

Потому что если совсем честно — а в три ночи с вином на кухонном полу почему-то честнее, чем обычно, — я хотела уйти. Не умереть. Уйти. Проснуться в другом месте, где никто не знает, как меня зовут, где нет этих стен, в которых всё ещё чуть пахнет его одеколоном, хотя прошло уже больше года и я давно поменяла матрас. Где не нужно каждое утро собирать себя по кусочкам и делать лицо — такое лицо, чтобы дети не догадались.

Я позвонила по номеру на следующее утро. Голос в трубке был ровный, почти скучный — как у человека, которому задают один и тот же вопрос в сотый раз. Мне назначили день.

В приёмной пахло чем-то стерильным и чуть сладковатым — запах, который я потом буду ненавидеть. Меня прогнали через анализы, рентген, УЗИ, какие-то тесты на планшете. Я сидела и ждала результатов с таким спокойствием, которое сама в себе не узнавала. Бояться не подойти — вот что было страшно. Не то, что будет, если подойду.

Доктор Елена вошла в кабинет и закрыла за собой дверь. Она была из тех женщин, у которых непонятно, сколько лет — может, сорок, может, пятьдесят пять. Лицо без особого выражения. Папка с документами легла на стол между нами как что-то уже решённое.

— Вы подходите, — сказала она без предисловий. — Теперь об условиях. Вам нужно понять, на что именно вы соглашаетесь.

Она говорила ровно, без интонаций — так, наверное, объясняют инструкцию к технике. Медицинские эксперименты. Полное согласие. Неразглашение. Семилетний контракт без права досрочного расторжения. Возможные изменения тела — некоторые необратимые. Репродуктивная функция — будет сохранена биологический материал, но способность к деторождению может быть утрачена навсегда.

Я слушала и ждала, когда внутри что-то закричит. Что-то инстинктивное, материнское, самосохранительное. Но там было тихо. Только один вопрос, который я не решалась задать: а что будет с детьми, пока меня нет. И тут же ответила себе сама: Антон. Он плохой муж. Отцом он никогда не был плохим.

— Вы понимаете, что подписываете? — спросила доктор Елена и посмотрела на меня.

— Да, — сказала я.

Голос не дрогнул. Я этим гордилась. Глупо, наверное.

Она положила передо мной ручку. Документы были длинные. Я подписывала каждую страницу, и рука моя не останавливалась — только один раз запнулась на строчке про согласие на вмешательство в репродуктивные органы. Я перечитала. Поставила подпись.

Потом — камера. Маленькая, на штативе в углу. Меня попросили назвать имя, дату, произнести вслух, что я делаю это добровольно, в здравом уме и без принуждения.

Я назвала. Произнесла. Улыбнулась — зачем, не знаю, никто не просил улыбаться.

На улице был обычный серый день. Люди шли с пакетами, кто-то разговаривал по телефону, мальчик на самокате чуть не сбил меня у перехода. Я стояла и думала: вот и всё. Я только что продала семь лет своей жизни. Своё тело. Может, саму возможность когда-нибудь снова стать матерью — хотя я уже твёрдо решила, что не буду.

Надо было испугаться. Должно было накрыть.

Но я вдруг почувствовала — почти стыдно в этом признаться — что мне легче. Что груз, который я тащила последний год, стал чуть меньше. Потому что теперь решение принято, и оно уже не моё. Теперь есть контракт, и в нём написано, что будет. Есть доктор Елена, и она знает, что со мной делать. Есть расписание, и порядок, и стены, которые не будут пахнуть чужим прошлым.

Я позвонила Антону прямо с улицы. Ровным голосом сказала, что уезжаю по работе. Надолго. Детям нужен будет он.

— Надолго — это сколько? — спросил он.

— Долго, — сказала я и убрала трубку.

Вечером я пришла домой — в последний раз этот дом был моим — и легла спать без вина. Впервые за несколько месяцев. Я лежала в темноте, слушала, как за стеной сопит Лёша, и говорила себе: я делаю это ради них. Ради денег. Ради будущего.

Повторяла, пока не заснула.

Это была правда. Просто не вся.

Глава 3. Первые месяцы ада

В первый же день мне объяснили суть. На мне будут тестировать новейшие технологии трансплантации органов. Возьмут и заморозят мои яйцеклетки. Потом пересадят коровьи яичники. Чтобы избежать отторжения, внесут изменения в железы внутренней секреции с помощью иммуносупрессоров и генной терапии.

Я замерла.

— Коровьи?

Доктор Елена улыбнулась уголком рта.

— Внешне вы останетесь женщиной. Даже красивее. Никаких рогов и хвоста. Гарантируем.

Я рассмеялась — нервно, но искренне. Что ж. Хуже, чем сейчас, уже не будет.

В первый же день мне сказали раздеться. Звучит просто. Но я стояла в той маленькой комнатке — одежда в руках, белый свет сверху — и не могла шагнуть вперёд. За дверью ждали люди в халатах. Чужие. С блокнотами. Они пришли изучать моё тело, а не я.

Я вошла.

Стыд — это не один большой удар. Это тысяча маленьких. Утром — измерения. В полдень — осмотр. Ладони в перчатках, взгляды без выражения, тихий профессиональный разговор поверх меня — будто я предмет, который описывают, а не человек, который слышит. Один из ассистентов однажды сфотографировал мою спину без предупреждения. Деловито. Я не сказала ничего. Просто сжала зубы и смотрела в стену.

К этому не привыкаешь. Просто начинаешь тратить меньше сил на каждый раз.

Потом начались таблетки. Горстями. Утром — четыре, в обед — три, вечером снова. Желудок бунтовал с первой недели. Тошнота накатывала без предупреждения, волнами. Кости болели изнутри, в сердцевине, куда не добраться никаким обезболивающим. Я лежала ночью и не могла найти позу, в которой боль отступила бы хотя бы немного.

Анализы — по семь пробирок зараз. Запах спирта стал фоновым запахом этой жизни. Еда — пресная, белёсая, без запаха и вкуса, как процедура. Тренировки два раза в день: приседания с весом, бег до горящих лёгких, растяжка до крика в связках. После второго месяца я потеряла восемь килограмм. В зеркале смотрел кто-то с острыми ключицами и тёмными кругами.

"Я делаю это ради детей, " — говорила я по утрам. Вслух. Тихо. Это помогало. Не всегда.

Следующий этап — операции. Одна за другой. Меня подключили к системам жизнеобеспечения. Вены на руках — клапаны. Боль была такой, что я почти всё время провела в медикаментозном сне. Когда я пришла в себя, тело горело — кожа натянутая, горячая, словно по ней провели раскалённым железом. Но с каждой неделей становилось легче.

А потом тело начало меняться.

Не сразу. Постепенно — так, что каждый отдельный день казался почти нормальным. Но однажды утром я стояла у зеркала и поняла: это уже не то тело, с которым я сюда приехала.

Грудь наливалась — иначе, чем раньше. Тяжелее. Теплее. С постоянным ноющим давлением изнутри, каким-то живым. Кожа стала другой: сквозняк из окна касался её как прикосновение, ткань халата — как шорох по обнажённому нерву. Я просыпалась ночью просто от того, что сместилась простынь.

Бёдра округлились. Я смотрела на это и пыталась понять, что чувствую. Не находила слов. Это было моё тело — и уже не совсем моё.

Но хуже был не внешний вид. Хуже были запахи.

Я начала чувствовать их иначе. Слоями. Богаче, чем когда-либо. Запах земли в горшке с цветком в коридоре я слышала с другого конца этажа. Кожа людей пахла — каждый по-своему, и я начала это различать. Еда, которую раньше едва могла проглотить, вдруг стала пахнуть живо — плотно, жирно, чем-то почти древним. Я ловила себя на том, что стою над тарелкой и просто дышу. Не от голода — от чего-то другого. Чего-то, у чего пока не было имени.

Вкусы изменились тоже. Пресное стало пресным иначе — почти невыносимо. Зато жирное, солёное, мясное — тянуло с непривычной настойчивостью. Я просила добавки и не узнавала себя в этом жесте. Я всегда была умеренной в еде. Аккуратной. А тут стояла с пустой тарелкой и хотела ещё.

Ночью я лежала и слушала себя — не мысли, глубже. Что-то гудело в теле тихим незнакомым гулом. Как будто внутри проснулось что-то, что спало раньше. Или чего раньше просто не было.

Врачи шептались. "Интеграция выше прогнозируемой." "Гормональный фон нестандартный." "Железистая ткань опережает протокол." Слова падали, не складываясь в смысл. Но тело понимало что-то своё — без слов.

Я пришла к Елене вечером. Постучала. Она кивнула на стул.

— Что со мной происходит? — спросила я. Без предисловий. На них уже не было сил.

— Что именно вас беспокоит?

— Я чувствую запахи, которых раньше не слышала. Я ем — и не узнаю себя в том, как ем. Я просыпаюсь ночью, и что-то внутри хочет — я даже не знаю, чего именно. Это нормально?

— Это ожидаемо.

— Это разные вещи.

Она помолчала. Посмотрела на меня — не как обычно смотрели здесь, изучающе, — а иначе. Как смотрит человек на человека.

— Вы правы. Ваше тело учится обрабатывать новые сигналы. Новые гормоны, новые инстинкты — они будут усиливаться. Вы будете хотеть есть иначе, чувствовать иначе. Это не сбой. Это именно то, что должно происходить.

— А то, что просыпается внутри, — оно моё?

— Теперь — да.

Я смотрела на неё.

— Я всё ещё я?

Вопрос вышел тихо. Немного стыдно было его задавать — слишком голо, слишком беззащитно. Но она не усмехнулась.

— Да. Человек — это не набор органов. Это то, как он думает, что помнит, кого любит. Это не меняется от новых гормонов.

— А где граница? — я не планировала этого вопроса. — Между человеком и... остальным?

— Очень старый вопрос, — сказала она. — И у нас нет ответа. Ни у философов, ни у нас. Но я думаю: граница — в способности его задавать. Животное не спрашивает, где кончается животное.

Я ушла от неё с чем-то, что не было покоем. Но было похоже на него — как передышка между двумя волнами.

По ночам было хуже.

Днём — движение, задачи, голоса. Это держало. Ночью оставалась только я — и то новое внутри, которое не спало.

Глава 4. Первые изменения

Тело жило своей жизнью. Жаркой, непривычной. Кожа стала такой, что я боялась собственных прикосновений — не от боли, а от того, что каждое отзывалось слишком громко, слишком долго, с каким-то тягучим послевкусием. Тепло скапливалось в бёдрах без причины. Пульсировало. Требовало — чего-то, чему я не давала имени, потому что давать имя было страшно.

Это я? Или что-то, что вселили в меня?

Ответ, который я не хотела произносить вслух: а есть ли разница?

Я думала о детях. Держала их образы как что-то ценное — разворачивала осторожно, берегла. Машенька с карандашами. Лёша горячим клубком у бока. Эти картинки были моими — настоящими, человеческими. Они не менялись.

"Я — это они, " — говорила я себе. — "Пока я их помню — я есть."

Но ночью тело говорило своё.

По воскресеньям я видела детей. Машенька вешалась на шею, горячая, пахнущая своим — я вдыхала этот запах и держала, держала. Лёша молча прижимался в бок. Мы сидели втроём, и в эти часы я точно знала, кто я.

— Мама, а ты не заболеешь? — спросил Лёша.

— Нет, зайчик.

— Точно?

— Со мной хорошие врачи.

— Они добрые?

Я вспомнила десять пар глаз над кушеткой. Холод иглы. Голос без интонации: "Ещё раз."

— Они профессиональные, — сказала я.

Внутри шептал голос: «Корова не бросает телят». Но я же ещё не корова... пока.

После каждого воскресенья я несколько часов не могла ни есть, ни говорить. Просто сидела. Потом поднималась. Шла на следующую процедуру.

Однажды вечером я снова пришла к Елене. Уже без повода. Просто потому что у неё в кабинете было тише, чем в моей голове.

— Садитесь, — сказала она, даже не спросив, что случилось.

Я села. Молчала немного.

— Другие женщины, которые были до меня. Они справились?

— Те, кого я видела — да.

— Как?

— По-разному. Каждая нашла что-то своё, за что держаться.

— А вы не боитесь? — спросила я. — Делать то, что вы делаете. Менять людей.

Она подумала.

— Боюсь. Поэтому смотрю на них внимательно. На вас — в том числе.

Это был неожиданный ответ. Я не знала, что с ним делать.

— Я иногда думаю, — сказала я медленно, — что теряю себя. Не всю. Но какую-то часть. Ту, которая была до всего этого.

— Вы её не теряете. Вы узнаёте новую.

— Она мне нравится меньше.

— Пока, — сказала Елена. — Пока нравится меньше. Незнакомое всегда пугает.

Я вышла в коридор. Пахло дезинфектором и откуда-то издалека — кофе. Лампы гудели. За окном давно стемнело.

Я шла к своей комнате и думала: незнакомое. Да. Именно.

Я была кем-то незнакомым — для себя. Тело, которое чувствовало слишком много. Запахи, которые говорили слишком много. Желания, у которых не было привычных слов.

Человек — это разум? Или то, что просыпается ночью без спроса?

Я не знала. Легла. Закрыла глаза.

Тело гудело тихо — незнакомо, но уже чуть менее чуже, чем вчера.

Наверное, это и называется: привыкать..

Глава 5. Стойло и первый бык

Психологически трансформация ударила сильнее, чем я могла представить. Мозг перестраивался. Решения давались всё тяжелее. Я ловила себя на том, что хочу просто лежать в стойле и ждать, когда меня покормят, подоят, покроют. Человеческие тревоги отступали. Осталось только тело — тяжёлое, горячее, требовательное, каждую секунду жаждущее прикосновений.

После реабилитации меня перевели из отдельной комнаты в стойло. Теперь я жила среди других подопытных. Запахи изменились. Стерильность клиники смешалась с тёплым ароматом сена, свежего молока, животного пота и довольного, тяжёлого дыхания. В воздухе витало сытое, ленивое счастье. Девушки в соседних стойлах мычали тихо, низко, удовлетворённо, когда их доили.

Одна из них, на ранней стадии, прошла мимо меня в коридоре. Грудь уже тяжелела, но ещё не превратилась в полное вымя. Глаза — испуганные, человеческие. Я отвела взгляд. Я уже дальше. И мне... нравится этот запах. Это спокойствие. Я больше не хочу думать.

В стойле весь этот человеческий шум наконец исчез. Бесконечные счета, крики детей, бесконечные мысли об измене Антона и своей вине — всё это растворилось в густой, тёплой тишине. В голове воцарилась блаженная пустота, сладкая и спокойная, как после долгого доения. Ни тревог, ни решений, ни прошлого. Только настоящее: тяжесть налитого вымени, приятное тепло между бёдер, запах сена и ожидание следующего покрытия.

Тренировки продолжались, и я поражалась своим результатам, сила и выносливость повысились не пропорционально. Это было приятно, и пугало.

Стены комнаты дышали холодом и антисептиком. В воздухе завис едва уловимый, приторно-сладкий химический аромат — запах моей новой реальности. Камеры, эти безмолвные стеклянные глаза, фиксировали каждое движение, каждый дрожащий выдох. Передо мной лежал мой «инструмент» — искусственный, пугающе огромный, совершенно чуждый всему человеческому.

— Три раза в день. Удовлетворяйте себя, — этот приказ эхом отдавался в голове.

Сначала это была лишь механическая, резиновая боль. Смазка была обильной, но размеры заставляли тело содрогаться в протесте. Я чувствовала, как стенки растягиваются, поддаваясь неумолимому натиску. Слёзы текли по щекам, а в голове пульсировала одна и та же мысль: «Я нормальная женщина... Как я здесь оказалась?»

Но внутри меня уже работала химия. Гормоны, введённые «тренерами», начали пробуждать иную природу. Через неделю боль стала терпимой, а через месяц — превратилась в густое, тягучее тепло. Влага стекала по бёдрам горячими дорожками, а мышцы начали пульсировать в такт движениям, жадно обволакивая силикон. Настоящая Лада была заперта глубоко внутри черепа, наблюдая с ужасом, как её тело начинает получать удовольствие от собственного разрушения.

Затем игрушки изменились. На смену обычному пластику пришли чудовищные, почти животные имитации. Массивные, с грубо прорисованными вздувшимися венами и широкими головками, они больше не напоминали ничего мужского. Это была чистая, необузданная мощь.

Моё тело, перестроенное для экстремального растяжения, теперь принимало то, что раньше казалось невозможным. Тяжёлый, венозный ствол грубо раздвигал пределы, вызывая жгучее давление. Когда массивная головка доходила до самого дна, вдавливаясь в шейку матки часами, боль и наслаждение сливались в единый экстатический крик.

«Это уже не человеческая ласка... это звериный напор. Меня превращают в нечто иное».

Я отчётливо чувствовала каждую выпуклость, каждую складку внутри себя. Моё лоно стало шире, глубже, послушнее. Стыдный, неутолимый голод вытеснял разум. Я — мать, я — жена, я — человек... Но почему тогда кожа горит от одного взгляда надзирателя? Почему соски каменеют в предвкушении новой экзекуции?

Моя изменённая физиология стала моим главным врагом. Тело жаждало того, от чего разум корчился в ужасе. Я больше не узнавала свой стон — он стал гортанным, животным. Я становилась живым сосудом для этих монструозных игрушек, и с каждым разом мне было всё труднее ненавидеть это вторжение. Граница между личностью и послушным организмом окончательно стерлась, оставляя лишь жаркую, влажную пульсацию в пустоте стерильной комнаты.

— Вам стыдно? — спросила Елена.

— Да.

— За что именно?

— За то, что со мной делают.

— Нет. Это не точный ответ. Попробуйте ещё.

Лада долго молчит.

— За то, что я допустила, что дошла до этого.

Елена кивает:

— Вот. Человеческое сознание всегда находит способ обвинить себя. Даже когда лежит беспомощно под системой, оно всё равно считает, что могло бы быть лучше.

Она сделала пометку в планшете.

— Очень неэкономичный механизм.

И вот наступил день, к которому меня так долго готовили.

Меня завели в огромный сырой зал с бетонными стенами. Воздух был тяжёлым, густым, словно жижа. Он ударил в лицо сразу: сладковатая прель сена, тяжёлый мускус разгорячённого зверя, солоноватый запах пота и что-то глубоко животное, почти непристойное — густой, тёплый запах навоза, спермы и звериной похоти. Этот аромат проник в лёгкие, обволок горло, и я почувствовала, как предательская горячая пульсация вспыхнула внизу живота. Лоно резко сжалось, выдав обильную, густую волну влаги. Тёплая струйка медленно, противно поползла по внутренней стороне бедра, оставляя липкий след.

«Фу... боже, нет... это же настоящий коровник... запах навоза, спермы, разъярённых животных...»

Сердце заколотилось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди и размажет меня по холодному полу. Ладони мгновенно вспотели, колени предательски дрожали, а в горле встал ком. Разум кричал внутри: «Я не животное! Я человек! Мать двоих детей! Уйти... нужно немедленно уйти, пока не поздно!»

Но ноги продолжали нести меня вперёд, словно тело уже сдалось и предало меня с потрохами.

Каждый вдох только усиливал это. Густой животный запах заполнял меня, и с каждым вдохом возбуждение нарастало — горячее, липкое, постыдное. Соски напряглись до боли, тяжёлая грудь поднялась чаще, а в глубине растянутой матки возникло знакомое тянущее, сладко-болезненное тепло. Лоно пульсировало, жадно сжимаясь вокруг пустоты, словно уже предвкушало то, ради чего меня сюда привели. Я пыталась сопротивляться, но чем сильнее стыдилась собственного возбуждения, тем мокрее и горячее становилась между ног.

«Я не должна... это отвратительно... но почему тогда моя вагина так сладко ноет и течёт? Почему я теку, как последняя сука?»

Я шла дальше в полумрак зала, дрожа от смеси ужаса, жгучего стыда и всё более сильного, животного желания, которое я ненавидела всем сердцем.

В центре — станок. Металлический каркас с ремнями, фиксаторами и стременами.

«Сегодня вас покроет бык», — ровным, безразличным тоном объявил доктор, его глаза холодные, как у мясника. «Подготовьтесь».

Бык? Его хуем меня трахнут, как корову? Это зоофилия, мерзость! Я мать двоих, а не сука для скота. Это преступление против природы. Против меня! Тошнота подкатила к горлу, желудок сжался в комок, но пизда предательски потекла ещё сильнее — густая смазка стекла по бёдрам горячими, липкими дорожками.

Меня уложили животом на холодный металл — он обжёг кожу резким контрастом с моим внутренним жаром. Ноги мне широко развели в стороны и жёстко зафиксировали в высоких стременах. Задницу высоко задрали вверх, полностью выставив напоказ мою гладкую, уже обильно увлажнившуюся вагину и тугой анус. Руки пристегнули вперёд, тело выгнули дугой. Холодные ремни впились в запястья, оставляя красные полосы. Соски тёрлись о шершавый металл, посылая острые, болезненные искры вниз живота. «Нет, нет, отпустите! Это безумие!» — кричало всё внутри, но тело... тело горело. Почему оно хочет этого?

Половые губы были уже набухшими, полуоткрытыми и блестели от собственной густой смазки. Санитар молча набрал на пальцы толстый слой холодного, плотного лубриканта и начал методично втирать его глубоко внутрь. Два пальца уверенно проникли в горячее влагалище, щедро смазывая каждую складку, каждую стенку, до самой шейки матки. Лубрикант заполнял меня изнутри, вытесняя воздух с противным чавканьем, и густыми прозрачными нитями стекал обратно по бёдрам, пачкая пол.

«Боже... меня смазывают так глубоко, как скотину перед случкой... я даже не вижу, кто и что со мной делает... как будто я уже не человек».

Затем на мою спину опустили тяжёлый защитный кожух — широкую, жёсткую конструкцию из металла и кожи. Он плотно прижал тело к столу от лопаток до поясницы, лишив меня малейшей возможности пошевелиться. Теперь я была полностью обездвижена: задница высоко задрана, ноги разведены до предела, а всё, что происходило между моих ног, оставалось скрытым от моих глаз.

Всё, что оставалось — чувствовать. Слышать. И беспомощно ждать.

Я услышала его первым. Тяжёлое, хриплое дыхание — как у парового двигателя. Пол задрожал от тяжёлых, уверенных ударов копыт. Мощная вибрация прошла через бетон прямо в мои кости, отозвалась глубоким гулом в низу живота и заставила лоно болезненно сжаться. Воздух заметно потеплел, стал густым и горячим, словно от приближающейся печи. Жар от массивного тела быка надвигался волнами, обдавая кожу, заставляя пот выступить на спине и груди.

Копыта застучали ближе: цок-цок-цок. Запах усилился до удушающего — вал мускуса, пота, сена и звериной похоти хлынул в ноздри, заполнил лёгкие, пропитал до костей. Фырканье — громкое, влажное, с брызгами слюны. Господи, он идёт. Чёртов монстр. Его запах — как в аду для шлюх. Отвратительно! Но пизда сжимается, течёт... Тело предаёт, сука изменённая!

Он появился — гигантский чёрный бык. Шкура лоснилась потом, мышцы бугрились. Хуй уже вылез наполовину из препуция: чудовищный, толщиной с моё предплечье, длиной почти метр, весь в толстых венах, блестящий от густой смазки. Головка фиолетово-красная, огромная, капает вязкой слизью. Фууу, это хуй животного! Грязный, вонючий, для коров! Не войдёт... разорвёт... Я не выдержу эту мерзость.

Ужас сковал тело, слёзы навернулись на глаза, но соски заныли ещё острее, а пизда запульсировала пустотой. Изменённые нервы молили о заполнении.

Бык подошёл сзади. Горячее дыхание обдало спину — влажное, тяжёлое, с привкусом сена и спермы. Му́рашки пробежали по коже. Головка ткнулась в мои губы — обжигающе-горячая, бархатистая снаружи, но внутри — стальной ствол, скользкий, шире моего кулака, пульсирующий ударами его сердца. Смазка мазнула по складкам, хлюпнула.

Первый толчок — медленный, неумолимый. Головка надавила. Я замерла, забыв дышать. Когда она начала входить, я услышала, как трещат мои собственные связки. Не «чавк», а настоящий хруст. Как будто ломают сырую ветку. Я заорала — диким, нечеловеческим криком: «НЕТ! НЕТ! НЕТ!». Вцепилась ногтями в ремни, пытаясь уползти вперёд, но фиксаторы держали мёртво. Я чувствовала, как внутри что-то лопается — не просто стенки влагалища, а что-то глубоко в животе. «Сейчас умру. Кровь хлынет. И это конец».

Он вошёл до конца влагалища. Я завыла, как раненое животное. Боли было столько, что в глазах потемнело. Никакого удовольствия. Только пульсирующая, пустая, рвущая боль. Я закрыла глаза и стала шептать про себя имена детей. «Машенька... Лёша... Машенька... Лёша...» Я шептала их, как молитву, пока он не начал двигаться снова.

Каждый следующий толчок был чуть глубже. После тренировок шейка матки была расширена, но всё равно член вломился в цервикальный канал с бешеным трением. Боль была острой, жгучей, как раскалённый прут. Волны тошноты и отвращения накатывали одна за другой: «Звериный хуй в моей матке... это мерзко... я не корова... я человек!»

Ещё толчок — глубже. Он прорвал шейку и вошёл в саму матку, растягивая её стенки. Боль взорвалась внутри, как нож, воткнутый в живот. Матка раздувалась, сдвигалась, давила на все органы. Ааа! Разрывает! Я кричала, слёзы текли ручьём, смешиваясь с потом. Тело дрожало в ремнях, мышцы судорожно сжимались вокруг чудовищного ствола, пытаясь хоть как-то приспособиться к этому нечеловеческому размеру.

Толчки ускорились. Каждый — тяжёлый, молотобойный. Хлюпанье, шлепки огромных влажных яиц по моим бёдрам, фырканье быка, его хрипы. Трение жгло стенки пизды огнём, растяжение было на пределе. Матка корчилась в боли, но тело постепенно... приноравливалось. Боль не исчезла, она просто стала другой — глубокой, пульсирующей, почти привычной. Я уже не кричала так громко. Только тяжело дышала, стонала сквозь зубы и ненавидела себя за то, что тело начало подстраиваться под эту мерзость.

Он фыркнул громче, тело напряглось. И кончил.

Горячие струи ударили в матку — как кипящий вулкан. Обжигающее, густое, вязкое семя лилось фонтанами, толчками, каждый — сильное давление. Живот вздулся, давил на лёгкие. Сперма заполняла меня до краёв, переполняла матку, вытесняла воздух. Я чувствовала, как она пульсирует внутри, горячая, липкая, звериная. Отвращение захлестнуло с новой силой: «Заливает меня спермой быка... я полна этой густой, звериной влагой. ..»

Он дёрнулся финально, яйца шлёпнули напоследок по моим бёдрам. Вытащил с громким, чпокающим хлюпом. Сперма хлынула обратно — тёплая, густая, с прожилками моей крови от разрывов. Стекала по бёдрам тяжёлыми, липкими каплями, пачкая пол огромной лужей. Запах стал невыносимым — солёный, животный, смешанный с моим собственным.

Я лежала, дрожа, задрав зад, чувствуя, как его сперма всё ещё сочится из меня, пропитывает бёдра, капает на пол. Тело болело везде. Лоно горело, матка пульсировала тяжестью, но оргазма так и не было. Только пустота, боль и мерзкое ощущение, что я... приноровилась. Что моё изменённое тело уже научилось принимать это чудовищное соитие.

И вот тогда, в тишине, когда жар начал проходить, а разум медленно возвращался, меня пронзил ледяной страх. Я с ужасом спросила себя, почти шёпотом внутри головы:

«Неужели я когда-то смогла получить оргазм от такого чудовищного соития...»

Глава 6. Циклы удовольствия

После первого раза всё изменилось. Я мутировала, тело адаптировалось идеально — кожа стала гиперчувствительной, каждый шёпот воздуха ласкал набухшие соски, как нежный язык, а сокровенный цветок между бёдер трепетал от далёкого цокота копыт. Матка выросла, растянутая бесчисленными союзами, теперь принимала их могучие стволы без травм. Через неделю я действительно получила оргазм.

Каждое соитие — сладкая мука. Тело извивалось, я выкрикивала «Да, глубже!», а в душе шептала: «Я ещё принадлежу себе? Нет, им. И я горжусь этим».

Случки участились — по два, три раза в день, с разными быками. Каждый манил своим ароматом: чёрный ангор с резким, земляным мускусом, проникающим в ноздри как густой дым; рыжий тяжеловес с медовым потом, от которого слюна наполняла рот; серый гигант с ароматом свежего сена и густой эссенции семени, заставляющим бёдра дрожать в предвкушении.

Всё происходило только в станках — защищённых механизмах, фиксирующих тело надёжно, позволяя быкам самим выбирать доступные устья для соития.

В стойлах рядом со мной другие девушки ждали своей очереди, зафиксированные в станках, с широко разведёнными ногами и дрожащими бёдрами. Они мычали тихо, нервно, с завистью в глазах, когда быки проходили мимо. Новенькие, ещё не до конца сломленные, пытались выгнуться, предлагать себя, но чёрный ангор только фыркал и шёл прямо ко мне. Рыжий тяжеловес обнюхивал их на бегу и сразу поворачивал ко мне. Серый гигант вообще игнорировал остальных — его ноздри сразу находили мой запах.

Я чувствовала на себе их взгляды — смесь зависти, восхищения и бессилия. Они хотят быть мной. Но не могут. И это вызывало во мне такую острую, животную гордость, что пизда начинала течь ещё сильнее, а соски твердели и подтекали молоком. Я — лучшая. Я — избранная. Моя адаптация совершенна. Я получала больше внимания, чем другие девушки: моя генетическая адаптация была лучшей, тело принимало их семя плодороднее, выдерживало глубже, и я лучилась гордостью, зная, что они предпочитают меня.

Позы варьировались в станках, чтобы тело не привыкало. На спине: ноги в стременах высоко, живот вздымается барьером. Я смотрела вниз, заворожённо наблюдая, как полуметровый стебель самого крупного бугая — венозный, пульсирующий — касается моих влажных лепестков. Медленно, сантиметр за сантиметром, головка раздвигает складки, проникает внутрь, растягивая стенки. Я видела, как он уходит глубже: сначала половина скрывается в сокровенной глубине, венами трущимися о чувствительную плоть; затем три четверти, матка подаётся навстречу; наконец, весь — до упора, живот вздувается от формы внутри, плод шевельнулся от давления. Толчки нарастают, я корчусь в экстазе.

На животе: станок прижимает грудь к мягкой подстилке, бёдра раздвинуты фиксаторами. Самец подходит сзади, нюхает набухший цветок, фыркает одобрительно и входит — ствол скользит в тесноту, давит на растянутую матку, молоко сочится из сосков, пропитывая подстилку. Тело раскачивается от его натиска, оргазмы накатывают волнами.

На весу: подвесная система держит тело в воздухе, ноги в стременах вверх, руки зафиксированы. Кровь приливает к низу, усиливая чувствительность. Производитель выбирает меня среди других, его ноздри касаются моей пульсирующей сердцевины, и он врывается — могучий ствол заполняет полностью, тело раскачивается как маятник, удары отдаются во всём существе.

Мысли о детях накатывали внезапно. В перерыве, лёжа в луже эссенции, животом вверх, я чувствовала шевеление. Мои маленькие дома... Что подумают? Но запах нового жеребца — мускусный удар — и тело предаёт: колени слабеют, нектар течёт. Я возвращалась в станок сама, раздвигала бёдра. Он входил, растягивал беременную матку, плод сжимался, но искры блаженства взрывали клитор, стоны срывались с губ.

Пугающе... но идеально. Я их. Полностью. И горжусь своей превосходной адаптацией.

Глава 7. Обнаружение

Я до последнего момента не хотела верить, что это произойдёт. Узнала о беременности не от теста и не от врача. Узнала телом. На пятой неделе после первого покрытия что-то сдвинулось внутри. Не боль — нечто более глубокое. Словно кто-то включил переключатель в моём организме, и вся химия пошла вразнос. Грудь налилась так, что даже лёгкое касание ткани отдавалось острыми, почти болезненными волнами. Соски потемнели, вытянулись, стали чувствительнее, чем когда-либо. Кожа на них стала тонкой, почти прозрачной, с проступившими венами. Молочные железы внутри набухали, готовясь к работе, и каждое движение вызывало тянущее, ноющее тепло. Я чувствовала, как меняется вся репродуктивная система: матка росла, растягивалась, стенки становились толще и эластичнее, а яичники, теперь уже полностью коровьи, вырабатывали гормоны в таком количестве, что кровь буквально кипела от них. Запахи усилились — я ловила каждый атом мускуса из соседних стойл, каждую молекулу сена, каждую нотку животного пота. Ноздри сами раскрывались шире, втягивая эту густую, первобытную эссенцию.

Доктор Елена подтвердила это при УЗИ.

— Интересно, — сказала она, глядя на экран. — Плод развивается необычно активно... очень здоровый телёнок. Смотрите здесь.

Она указала на что-то на мониторе. Я не понимала, что вижу. Чёрные и белые линии, формы, которые должны быть знакомы, но казались... чужими.

— Что это значит? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Это значит, что ваш организм делает именно то, для чего был переделан. Коровьи яичники производят коровьи гаметы. Оплодотворение прошло. Интеграция прошла идеально.

Она говорила это как о чудесном достижении науки. Я слушала и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

Не ребёнок. Телёнок.

Слово повисло в воздухе, как топор.

— Но это невозможно, — прошептала я. — У меня есть дети. Человеческие дети.

— Да. И они останутся человеческими. А это... — она указала на экран, — это будет телёнок. Прекрасный, здоровый телёнок. Ваш организм просто больше не способен вынашивать человеческое потомство. Коровьи органы вытеснили человеческие функции. Это необратимо.

Я вышла из кабинета и прошла в стойло. Долго лежала на соломе, рука на животе, чувствуя эти мощные, животные толчки. Каждый удар был как напоминание: ты больше не мать людей. Ты — мать животного.

Это должно было ужасать. И ужасало. Но одновременно...

Одновременно это щекотало нервы до влажного полуобморока

Я не понимала, почему. Но когда я касалась живота и чувствовала эти сильные, властные толчки, что-то внутри меня отзывалось. Не разум. Разум кричал: это ужас, это предательство, это конец всему, что было мною. Но тело... тело пело. Я закрыла глаза и позволила себе думать о том, что растёт внутри меня. О том, что я выращиваю телёнка. Что мой организм — это не просто тело, это матка для животного. Что я больше не человеческая мать, я — коровья мать. Мозг ещё кричал: это отвратительно, это животно, это неправильно. Но тело отвечало совсем иначе — горячей, сладкой волной, которая заливала разум.

Живот начал расти не постепенно, а скачками. Я просыпалась, и он был на сантиметр больше. Кожа натягивалась, становилась тонкой, почти прозрачной. Под ней я видела, как движется что-то массивное — не просто шевеление, а явное перемещение органов, костей, тяжёлой массы. Плод был огромен. Намного больше, чем должен быть в этот срок. Доктор Елена объяснила: гибридная генетика. Быки крупнее коров. Теленок наследует размеры отца. Мой позвоночник стонал. Кости таза начали размягчаться — это был странный, почти болезненный процесс. Я чувствовала, как хрящи становятся более пластичными, связки растягиваются, готовя меня к тому, что человеческое тело никогда не должно было выдержать.

К седьмому месяцу живот был уже таким огромным, что я не могла ходить. Моя спина выгибалась назад, компенсируя вес, ноги подкашивались, а каждый шаг отзывался острой болью в пояснице и тазу. Специальная низкая каталка стала моим спасением и моей клеткой. Я полулежала на ней, свесив руки, и чувствовала себя не человеком, а лишь придатком к этому пульсирующему, тяжёлому плоду. Беспомощность накрывала волнами. Я не могла встать, не могла дотянуться до стакана воды, не могла даже повернуться без посторонней помощи. Тело стало огромным, неповоротливым мешком, в котором росло чужое, звериное существо. Ужас от этого — от потери мобильности, от того, что я превращаюсь в неподвижный инкубатор — был острым, ледяным. Я представляла, как меня разорвёт при родах, как я истеку кровью, как мои дети дома останутся без матери. Но каждый раз, когда паника поднималась, в кровь хлестали новые порции гормонов — прогестерон, эстроген, релаксин, окситоцин в бешеных количествах. Они заливали мозг тёплым, липким сиропом блаженства. Страх тонул в этом море. Ужас растворялся в сладкой, животной эйфории. Я лежала на каталке, гладила огромный, тугой шар живота и чувствовала, как внутри перекатывается мощное, тяжёлое тело телёнка, и вместо крика из горла вырывалось тихое, довольное мычание.

Санитары принесли автоматическую поилку и широкий лоток с кормом — точно как для скотины. Тёплая, густая питательная смесь с гормональными добавками. Я попыталась протестовать.

— Я... я не животное! Я могу есть сама! — хрипло выдавила я, пытаясь сесть.

Я перестала есть. Три дня. Тело кричало от голода, вымя болело от переполненности, но я сжимала зубы. Если я похудею, если я сумею отстоять свое человеческое достоинство, может, я ещё смогу вернуться. На четвёртый день пришли санитары. Не с угрозами — с капельницей. Они кормили меня через вену. Я плакала от бессилия. Даже голодовку у меня отняли.

Руки дрожали, живот тянул вниз, как якорь. Они просто мягко, но твёрдо зафиксировали мою голову и вставили трубку поилки мне в рот. Сладковатая, тёплая смесь потекла по горлу. Сначала я дёрнулась, пытаясь выплюнуть, но тело предало — голод и гормоны взяли своё. Смесь была идеальной: сытной, вкусной, успокаивающей. Я проглотила, потом ещё и ещё. Через минуту я уже жадно сосала трубку, а лоток с кормом поставили прямо перед лицом. Я ела, как корова у кормушки — лицом вниз, без рук. Протест угас. Теперь меня будут кормить так всегда. Как настоящую скотину. И... мне было хорошо. Спокойно. Безопасно.

На очередном обходе Елена спросила «Вас кормят по часам» ?

— Да.

— Вас будят по часам.

— Да.

— Вам не нужно решать, что есть, куда идти, что делать, кому звонить, как жить.

Лада зло:

— Вы говорите так, будто это привилегия.

Елена:

— А разве вы не спите здесь лучше, чем дома?

И я не знала, что ответить.

Однажды меня подкатили к большому зеркалу в коридоре. Я долго смотрела на своё отражение и пыталась осмыслить, что произошло с моей фигурой. Это была уже не я. Не та Лада, что когда-то носила джинсы и блузки. Грудь — нет, вымя — превратилось в два огромных, тяжёлых, венозных полушария, свисающих вниз под собственной тяжестью. Соски — длинные, толстые, тёмно-коричневые — торчали вперёд, постоянно подтекая молозивом. Живот — колоссальный, круглый, покрытый красными растяжками, как шрамами от плетей — выпирал так, что я едва видела свои бёдра. Бёдра стали шире, мощнее, кожа бархатной и гиперчувствительной. Влагалище — распухшее, постоянно влажное, с набухшими, тёмными губами, которые теперь свисали, как у настоящей коровы. Талия исчезла. Всё тело стало тяжёлым, приземистым, идеально приспособленным под вынашивание и кормление. Я провела дрожащей рукой по животу, почувствовала, как под кожей толкается сильная ножка телёнка, и внутри всё сжалось от ужаса... и тут же размякло в сладкой, гормональной волне.

— Что они со мной сделали... я же мать... я была женщиной... — шептала я про себя.

Но зеркало показывало правду: я стала чем-то большим. Чем-то лучшим. Корова. Это ужасало. И это... возбуждало.

В поздние сроки, когда чудовищный живот не позволял даже пошевелиться, меня укладывали в станок на бок: одна нога высоко поднята, другая зафиксирована, огромный шар живота отведён в сторону. Быки тянулись ко мне чаще. Моя адаптация сияла. Один, самый крупный, с почти метровым прибором, венами как канаты, нюхал мою набухшую сердцевину, игнорируя визги новенькой. «Он меня хочет!» — подумала я гордо. Он вошёл постепенно: головка раздвинула лепестки, вошла на треть, растягивая; затем половина, стенки трепещут; глубже, матка хрустит от давления, плод внутри бьётся, но экстаз перекрывает боль — как роды в обратную сторону. Толчки раскачивают тело, молоко брызжет из сосков, густое, солёное, стекает по коже. Оргазм ждёт его семени. Он ревёт, заливает фонтанами — живот надувается ещё, экстаз взрывается, я ору в сладкой агонии.

Страшнее всего были мысли. Они приходили волнами. Я лежала в стойле, чувствуя, как плод внутри переворачивается, и вдруг меня накрывает волна ужаса. Я не смогу это родить. Мне разорвёт матку. Я буду истекать кровью. Мои дети дома — они останутся без матери. И зачем? Для чего? Для денег? Для того, чтобы почувствовать себя нужной? Но страх жил только в голове. Тело же... тело предательски ликовало. Вместо утренней тошноты, вместо изнуряющего токсикоза пришла она — гормональная эйфория. Волна гормонов, которые заливали мой организм, говорили: это правильно. Это естественно. Это твоё предназначение. И я сдавалась. Я позволяла этой волне захватить меня, утопить меня в её липком, сладком счастье. Она текла по жилам густым, сладким сиропом. Это было животное, бесстыдное довольство. Каждое движение плода — не робкое трепетание, а тяжелый, властный толчок копыта — отзывалось во мне волной чистого экстаза.

— Как мы сегодня, дорогая? — Доктор Елена опустилась на корточки рядом с моей каталкой.

Её холодные пальцы легли на мой горячий, тугой живот. Я вздрогнула, но не от отвращения, а от контраста. Внутри меня бушевало лето, тяжёлое и знойное, а Елена пахла антисептиком и зимним дождём.

— Он слишком большой, Елена, — прошептала я, и мой голос прозвучал чуждо, низко. — Посмотрите на растяжки. Я... я боюсь, что не донесу. Мои кости... они не созданы для такого веса.

Елена долго молчала, измеряя окружность моего безумия. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло нечто среднее между научным интересом и жалостью.

— Ваше тело перестраивается, — тихо сказала она. — Кости таза размягчаются больше, чем при обычной беременности. Да, плод огромен. Его показатели превышают норму. Но посмотрите на себя. Разве вам плохо?

— Мне... мне страшно, — я попыталась поймать ту самую «человеческую» искру сомнения. — Это ведь неправильно. Внутри меня растёт телёнок. Не человек. Я чувствую его вес, его чужую, мощную силу. Я чувствую, как он забирает всё — мой кальций, мою кровь, мой разум. Я становлюсь оболочкой.

— Вы становитесь матерью, — отрезала Елена, и в её голосе прорезался металл. — Просто в этот раз природа выбрала иной масштаб. Не противьтесь эйфории. Это ваш единственный способ выжить.

Она ушла, а я осталась в полумраке, слушая, как плод внутри меня перекатывается с боку на бок. Ужас от собственного бессилия накатывал короткими, резкими вспышками. Я ничего не могла изменить. Я не могла остановить этот рост, не могла уменьшить этот живот, который теперь был больше моей головы, больше моих амбиций, больше моей прошлой жизни.

«Я — просто почва, — думала я, глядя на блестящую кожу живота в свете луны. — Я — стойло. Я — кормушка».

И вдруг — толчок. Мощный, отчетливый. Боль была секундной, а за ней приливом накрыло такое тепло, что все вопросы исчезли. Сомнение утонуло в липком, коровьем счастье.

— Привет, малыш, — прошептала я, касаясь живота. — Ты растёшь. Ты становишься сильным. Скоро ты выйдешь, и я буду твоей матерью. Коровьей матерью. И я буду кормить тебя своим молоком.

Толчок. Ответ.

Я почувствовала, как слёзы текут по щекам. Но это не были слёзы отчаяния. Это были слёзы чего-то другого. Признания. Сдачи. Радости от того, что я наконец понимаю, кто я на самом деле.

Не Лада. Не мать Машеньки и Лёши. Не женщина, которая когда-то была замужем за Антоном.

Я — корова. И внутри меня растёт мой телёнок.

Когда я вспоминала Машеньку и Лёшу в эти дни, боль была острой. Они звонили мне в воскресенья. Папа сказал, что я работаю далеко. Что я забочусь о них издалека. Машенька плакала: «Мамочка, когда ты вернёшься?»

И я отвечала: «Скоро, солнышко. Я работаю для вас».

Но это была ложь. Я уже не работала для них. Я работала для себя. Для своего тела. Для телёнка, который рос внутри меня.

Когда я вешала трубку, я чувствовала вину. Острую, режущую вину. Но потом приходили быки, и вина растворялась в мускусе, в запахе животного, в ощущении толстого члена, входящего глубоко, в том, как живот пульсировал под давлением.

И с каждым днём первая половина становилась тише. Я была разделена. Половина меня — человеческая мать, которая любит своих детей и страдает от их отсутствия. Половина меня — животная, которая хочет только одного: быть покрытой, доиться, вынашивать своего телёнка.

И с каждым днём первая половина становилась тише.

Я поняла, что думаю о Машеньке всё реже. Образ её лица начал расплываться. Я пыталась держать его в памяти, но он ускользал, как дым. Вместо этого я думала о телёнке. О том, какой он будет. О том, как я буду его кормить. О том, как мой организм будет служить ему, как он служит быкам.

Это было облегчением.

Облегчением от бремени материнства. От груза ответственности. От необходимости быть сильной, быть решительной, быть человеком.

Я сдавалась животному внутри себя. И это было сладко.

— Вы адаптируетесь идеально, — сказала она при очередном осмотре. — Психологическая интеграция прошла полностью. Материнский инстинкт по отношению к человеческим детям практически исчез. Он полностью переориентировался на плод. Это именно то, что мы хотели.

Я слушала и не возражала. Потому что это была правда. Я больше не была матерью людей. Я была матерью телёнка. И это было правильно. Это было единственное, что имело смысл.

Когда я касалась живота и чувствовала его толчки, я знала: я дома. Я там, где должна быть. Я — корова, вынашивающая своё потомство.

Вынашивание гибридного телёнка длилось почти 10 месяцев — дольше обычной человеческой беременности. К концу срока я перестала быть человеком. Я стала вместилищем, которое вот-вот лопнет. Смерть при родах? Она казалась не страшной, а всего лишь ещё одной позой — самой последней, самой освобождающей. Я не сопротивлялась. Я лежала распятая собственным животом и с какой-то извращённой нежностью ждала момента, когда этот чудовищный груз наконец выскользнет из меня, оставляя после себя пустоту, похожую на оргазм.

Глава 8. Молоко

Психологически я менялась. Человеческое «я» отступало. Осталась только корова — тёплая, тяжёлая, довольная. Решения больше не пугали. Я хотела, чтобы мной управляли.

Роды не могли пройти без серьёзных разрывов и повреждений. Даже при запланированном кесаревом сечении огромные размеры телёнка вызвали глубокие травмы мягких тканей, разрывы шейки матки, стенок влагалища и промежности. Я чувствовала, как ткани рвутся изнутри, как тело буквально разрывается под чудовищным давлением, несмотря на анестезию. Когда телёнка наконец извлекли, меня долго зашивали, обрабатывали антисептиками, вводили антибиотики и гормональные препараты для ускоренной регенерации. Заживление заняло несколько мучительных недель — я лежала неподвижно, пока изменённое тело медленно восстанавливалось, а швы тянули и ныли при каждом движении.

Когда телёнка наконец унесли, меня оставили одну в стойле. Я лежала на свежей соломе, тяжело дыша, и впервые после родов смогла по-настоящему посмотреть на себя. Руки дрожали, когда я провела ими по телу. Вымя — уже не грудь — висело тяжёлыми, полными, венозными мешками, кожа на нём была тонкой, покрытой густой сеткой синих прожилок, соски всё ещё сочились молоком. Живот, хоть и значительно опал, остался мягким, обвисшим, усеянным глубокими серебристыми и красными растяжками — шрамами экстремальной годовой беременности. Бёдра раздались ещё шире, стали мощными и тяжёлыми, как у настоящей молочной коровы. Влагалище после родов и заживления выглядело иначе: губы остались сильно набухшими, тёмными и слегка отвисшими, вход приоткрытым, а внутренняя чувствительность стала ещё выше. Я провела пальцами по новой форме своей фигуры и замерла. Страх сжал горло: «Неужели это я? Неужели это моё тело теперь — навсегда?» Гордость вспыхнула следом — я выдержала то, что не выдержала бы ни одна обычная женщина, я стала совершенным образцом, рекордной коровой. Но сразу за ней пришло неверие, почти паника: «Что я наделала... я была красивой, нормальной... а теперь я — это». Слёзы навернулись на глаза, но тело уже знало своё: оно было тяжёлым, довольным, готовым к следующему циклу.

Выкармливание телёнка и восстановление заняли время, но уже через месяц после родов сексуальное напряжение начало стремительно нарастать. Сначала это был лёгкий зуд и тепло внизу живота, потом — постоянное, горячее, требовательное пульсирование в матке и влагалище. Клитор набухал от любого шороха копыт в коридоре, соски подтекали молоком даже без доения, если я просто слышала далёкое фырканье быка. Я ловила себя на том, что трусь бёдрами о солому, сжимаю ноги, пытаюсь унять голод. Подсознание ещё слабо шептало: «Это неправильно... новый бык — это новая беременность... снова год беспомощности на каталке, снова этот чудовищный живот, потеря мобильности... дети дома...» Но голос разума тонул в густом, сладком потоке гормонов. Тело хотело. Тело требовало. Оно знало только одно: пустоту нужно заполнить, жар нужно утолить. С каждым днём желание становилось сильнее, настойчивее, животнее. Я уже не шла — я ползла на четвереньках к залу покрытий сама, с мокрыми, блестящими бёдрами и низким, требовательным мычанием в горле.

После родов меня привели в тот же зал, но станок был уже другой. Новый. Без защитной крышки. Полностью открытый.

Я ждала, дрожа. Не от холода — от ужаса.

Я увидела его — огромного чёрного быка, его толстый, в мою руку член уже на половину вышел, и он уже почти свисал до пола. Настоящий животный страх ударил в грудь. Сердце заколотилось так, что в ушах зазвенело. «Нет! Нет! Он меня порвет, новые роды меня убьют! Я не выдержу ещё одну беременность... Я человек, мать двоих, я не могу снова становиться этим!» Я замотала головой, замычала отчаянно, попыталась отступить, скользя босыми ногами по соломе. Санитар мягко, но твёрдо подтолкнул меня вперёд.

— Иди, корова. Ты справишься.

Разум кричал внутри: «Стой! Вспомни Машеньку и Лёшу! Не становись этим!» Но запах уже ударил первым — густой, тяжёлый, первобытный мускус: пот, сперма, сено и что-то древнее, звериное. Ноги мгновенно подогнулись. Между бёдер стало невыносимо горячо и мокро. Тёплая струйка потекла по внутренней стороне бедра, оставляя блестящий след. Страх ещё жил в голове, но тело уже предало. Утроба пульсировала, требуя. Я сама, как сомнамбула, пошла к станку, дрожа от ужаса и бешеного, постыдного желания. Меня уложили на мягкую, толстую подстилку из кожи и мягкого поролона — она пружинила под животом, словно приглашала лечь по-настоящему. Ноги широко развели и жёстко зафиксировали в стременах, но спина осталась свободной. Я могла чувствовать всё. Всё тело было открыто. Когда меня пристёгивали, я только тихо текла и подрагивала, не в силах сопротивляться.

Бык подошёл. Его жаркое дыхание обожгло голую спину, словно из печи. А потом — шкура. Грубая, колючая, пропитанная потом и мускусом, она полностью прижалась к моей голой спине. Тяжёлое, в тонну весом тело навалилось сверху, придавливая меня к подстилке всей своей массой. Это было... невероятно. Горячая, влажная шерсть тёрлась о мою чувствительную кожу, щекотала, колола, впитывала мой пот. Жар проникал в каждую клеточку, тяжёлая грудь быка давила на мою спину, прижимая меня ещё сильнее, как настоящую корову под самцом. Я замычала от удовольствия ещё до того, как он вошёл — низко, протяжно, сама не узнавая свой голос.

Головка ткнулась в мои распухшие, обильно текущие губы — обжигающе-горячая, бархатистая, толще, чем когда-либо. Но теперь тело приняло его легко, жадно. Перестроенные после родов стенки влагалища обхватили чудовищный ствол с идеальным, влажным, горячим захватом. Ни боли. Ни сопротивления. Только плотное, глубокое, сладкое заполнение. Он вошёл до конца одним долгим, мощным толчком — до самой матки, растягивая её, сдвигая органы внутри живота. Я почувствовала каждую толстую вену, каждую пульсацию, каждый миллиметр. Яйца шлёпнули по бёдрам тяжело и влажно. А спина... спина горела. Шерсть тёрлась о позвоночник, пот смешивался с моим, тяжёлое тело полностью накрывало меня, прижимало к земле.

Бык начал двигаться — сначала медленно, потом всё быстрее, молотом. Каждый толчок отдавался по всей моей спине, по позвоночнику, по набухшему вымени. Я кончала уже на третьем толчке — яростно, долго, с животным криком-мычанием. Оргазмы шли волнами, один за другим, без перерыва. Тело сжималось вокруг него, высасывало, доило его хуй так же жадно, как телёнка.

А потом это случилось.

Один особенно глубокий, яростный толчок — и внутри меня что-то резко щёлкнуло.

Разум просто... выключился. Не медленно угас, не затуманился — а мгновенно и полностью исчез. Всё человеческое внутри меня лопнуло, как мыльный пузырь. Имена детей, стыд, страх, воспоминания о том, кем я была — всё растворилось в одном ослепительном, жарком всплеске. Осталось только тело. Только утроба. Только инстинкт.

Мир сузился до предела. До единственной точки — до огромного, пульсирующего, живого ствола, который раздвигал меня до самого дна. Я перестала думать. Перестала быть. Я стала ощущением. Каждую толстую вену я чувствовала так остро, будто она была частью меня самой. Каждую мощную пульсацию его сердца я ощущала прямо в своей матке. Каждое скольжение, каждый миллиметр трения по растянутым, жадно обхватывающим стенкам вызывал взрыв чистейшего, животного блаженства. Никаких мыслей. Никаких «я». Только «ещё». Только «глубже». Только «заполни меня полностью, до краёв, до самого мозга костей».

Я замычала низко, требовательно, протяжно — уже не человеческим голосом, а настоящим коровьим мычанием. Тело начало двигаться само. Мышцы влагалища сжимались и разжимались в бешеном ритме, высасывая его глубже, доя его хуй с жадностью, какой я никогда раньше не знала. Я выгнула спину ещё сильнее, задрала задницу вверх, сама насаживалась на него, толкаясь назад всем весом своего тела. Ноги дрожали в фиксаторах, вымя болталось и шлёпало себя по животу, молоко брызгало во все стороны. Я стала чистым, примитивным животным. Самкой. Коровой в течке.

Никакого стыда. Никакого сопротивления. Никакого «нет». Только первобытное «да». Только желание быть использованной, заполненной, покрытой. Я полностью отдалась. Инстинкты взяли полную, абсолютную власть. Разум умер. Осталась только похоть — горячая, слепая, всепоглощающая.

Металл станка вдруг затрещал. Фиксаторы лопнули с громким, резким звоном. Станок сломался под нашим совместным напором — а я даже не заметила. Я продолжала мычать, извиваться и яростно насаживаться на него уже прямо на полу, среди обломков. Врачи и санитары что-то кричали, бегали вокруг, но их голоса были где-то далеко, за толстым слоем животного блаженства. Я не слышала. Я не видела. Был только он. Только его жар, только его вес, только грубая, потная шерсть, трущаяся о мою спину, только его тяжёлое дыхание у самого уха, только запах мускуса, пота и спермы, заполняющий меня всю. Только его чудовищный орган, который разрывал меня изнутри своей мощью и дарил мне то, чего не могло дать ни одно человеческое существо.

Он кончил фонтанами — горячая, густая, обжигающая сперма ударила в матку мощными, пульсирующими толчками, переполнила её до предела, вытекала наружу густыми, липкими потоками. Я содрогалась в самом сильном, самом долгом оргазме, мыча и дрожа под его тушей, когда глубоко-глубоко внутри, в самой матке, почувствовала знакомый, тёплый, сладкий щелчок.

В соседнем стойле для разведения только что зафиксировали новую девушку. Её впервые поставили в станок — ноги широко разведены, задница высоко задрана, руки прикованы вперёд. Она ещё была почти человеческой: испуганные глаза, дрожащие бёдра, тихий, сдавленный всхлип. Я смотрела на неё сверху вниз — уже полностью сформированная, тяжёлая, с огромным выменем, которое качалось при каждом движении, с распухшей, постоянно влажной пиздой и хвостиком, который лениво дёргался за спиной. Я чувствовала, как между ног становится влажно от собственной власти над своим падением. Я уже там, куда она только стремится. Я упала глубже. Я уже не вернусь. Эта мысль вызвала такую острую, сладкую волну возбуждения, что смазка потекла по бёдрам тёплой струйкой. Я замычала тихо, удовлетворённо, и отвернулась. Пусть смотрит. Пусть завидует. Я уже выиграла.

Это был самый счастливый год моей жизни. Я жила в постоянном цикле доения, кормления, покрытий и блаженного животного удовольствия, пока огромный вес новой беременности снова не распластал меня на каталке, на этот раз уже на седьмом месяце.

Клиника располагалась в огромном, тщательно охраняемом комплексе на окраине города — снаружи обычное современное здание из стекла и бетона, а внутри... совсем другой мир. С первого дня я почувствовала это кожей.

Всё начиналось в стерильных, ярко освещённых коридорах. Запах антисептика был таким густым, что першило в горле — резкий, холодный, медицинский. Полы блестели, как зеркало, лампы дневного света гудели тихо и монотонно. Каждый шаг отдавался звонким эхом. Меня вели по этим коридорам босиком или в мягких тапочках — тело уже тогда реагировало на каждое дуновение воздуха: соски твердели, между ног появлялась предательская влажность.

Но чем глубже в комплекс, тем сильнее менялось всё.

После первых операций и гормональной перестройки меня перевели в «жилой сектор». Здесь стерильность постепенно отступала. Коридоры становились шире, полы — тёплыми, покрытыми специальным мягким покрытием, которое пружинило под ногами. Воздух наполнялся новым ароматом: свежим сеном, тёплым молоком, животным потом и чем-то сладковато-мускусным — запахом довольных, возбуждённых тел. Вентиляция работала идеально, но специально оставляла лёгкий, тёплый сквозняк, чтобы кожа всегда оставалась чувствительной.

Стойла — вот где я по-настоящему ожила.

Каждое стойло было просторным, как небольшая комната. Пол — мягкая, чистая солома, которую меняли каждый день. Стены обиты мягким, тёплым материалом, чтобы не было холодно даже когда лежишь голой. В углу — автоматическая кормушка с питательной, пресной, но невероятно сытной смесью. Рядом — поилка с тёплой водой.

За мной ухаживали как за редким, ценнейшим активом фармакологической фирмы. Каждое утро санитары тщательно мыли моё тело тёплой водой с ароматными, но гипоаллергенными гелями, мягкими губками прочищали каждую складку кожи, чтобы она всегда оставалась бархатной, чистой и максимально чувствительной. Специальными щётками вычищали шкуру, массировали мышцы бёдер и вымени, удаляя малейшие загрязнения. Питание подбирали индивидуально — питательные смеси с точным балансом белков, витаминов и гормональных добавок, которые усиливали выработку молока, делали его гуще и слаще, а тело более податливым и плодовитым.

Вымя наливалось с каждым часом всё тяжелее, горячее, настойчивее. К середине дня оно становилось тугим, почти болезненно полным — тяжёлые, венозные полушария тянули вниз, кожа натягивалась до блеска, тонкая и сверхчувствительная. Длинные тёмные соски пульсировали, горели, уже не в силах удерживать молоко: густые, кремовые капли медленно стекали по изгибам, оставляя влажные, блестящие дорожки на бёдрах и соломе. Давление внутри росло — сладкая, тянущая, ноющая тяжесть, которая разливалась по всему телу горячими волнами. Оно требовало освобождения. Тело само знало, что нужно делать.

Я уже не могла ждать. Низкое, требовательное мычание вырвалось из груди. На четвереньках, тяжело покачивая огромным выменем, которое шлёпало меня по рукам при каждом движении, я сама поползла к доильному аппарату в углу стойла. Каждый шаг отдавался острой, сладкой пульсацией в сосках. Молоко текло сильнее — тёплые струйки бежали по коже, а между ног собиралась своя, густая, горячая влага. Я торопилась, задыхаясь от желания — не от долга, а от глубокой, животной нужды своего тела.

Подойдя, я прижалась грудью к мягкой платформе, высоко выгнула спину и сама, жадно, нетерпеливо подставила налитое, сочащееся вымя под прохладные силиконовые присоски. Хвостик нервно дёрнулся вверх, открывая всё. Я подалась вперёд, почти ткнувшись сосками в них первой.

Присоски обхватили меня с влажным, жадным чмоканьем — плотно, идеально, словно были созданы именно для моих набухших, чувствительных сосков. Машина заурчала низким, ритмичным гулом: «вж-ж-ж... вж-ж-ж...». Первая мощная тяга прошла через соски прямо в глубину груди, и я выгнулась в сладкой судороге.

— М-м-м-му-у-у-у-у... — протяжно, блаженно вырвалось из меня.

Молоко хлынуло густыми, сильными струями — горячее, сладкое, освобождающее. Каждая пульсация машины вытягивала из меня невыносимую тяжесть, боль переполненности, заменяя их чистейшим, волнообразным наслаждением. Тело дрожало, вымя ритмично сокращалось, отдавая молоко с жадной готовностью. Я сама раскачивалась в такт, сильнее прижимаясь грудью, толкаясь вперёд, чтобы присоски взяли меня глубже, полнее. Соски пульсировали внутри мягкого силикона, каждый рывок отдавался сладкой судорогой внизу живота, заставляя клитор набухать и влагалище сжиматься в пустоте от острого, животного удовольствия.

Облегчение было таким острым, таким глубоким, что граничило с оргазмом. Молоко лилось и лилось рекой, а вместе с ним уходило всё напряжение последних часов. Я закрыла глаза, мычала громче, протяжнее, полностью отдаваясь этому — тёплому, влажному, первобытному блаженству. Вымя постепенно становилось легче, мягче, а я — всё более расслабленной, удовлетворённой, счастливой в своей полной, животной отдаче.

Это было не просто доение. Это была необходимость. Глубокая, сладкая, эротичная. Тело требовало этого, как воздуха, как покрытия, как самой жизни. И я сама, жадно, с готовностью стремилась к нему каждой клеточкой — подставляясь, выгибаясь, дрожа от предвкушения и наслаждения.

Между стойлами были невысокие перегородки — чтобы мы могли видеть и слышать друг друга, но не мешать. По ночам и днём отовсюду доносилось тихое, довольное мычание других девушек. Низкое, гортанное, вибрирующее. Иногда — тяжёлое дыхание и влажные, ритмичные шлепки, когда кого-то покрывали в соседнем стойле. Звук копыт по бетонному полу в коридоре — «цок-цок-цок» — заставлял моё тело мгновенно реагировать: влагалище сжималось, соски набухли.

Самый главный зал — зал покрытий.

Огромное, высокое помещение, больше похожее на ангар. Пол частично бетонный, частично устланный толстым слоем свежей соломы. В центре — прочный металлический станок с мягкими фиксаторами. Запах здесь был совсем другим: густой, земляной, животный. Мускус, пот, сено, сперма. Когда приводили быка, воздух буквально густел. Тяжёлое дыхание животного, низкое фырканье, стук копыт — всё это заставляло тело дрожать ещё до того, как он подходил. Когда он входил — звук был оглушительным: мокрый, плотный, заполняющий. Шлёпки яиц по бёдрам звучали как удары. Моё собственное мычание смешивалось с его низким рёвом.

Всё в клинике было продумано до мелочей. Доктор Елена и другие специалисты появлялись редко, но всегда знали, в каком я состоянии. Они говорили спокойно, почти ласково, как с любимой скотиной. Анализы брали быстро и безболезненно — иглы уже почти не чувствовались. Операционные были оснащены всем: от систем жизнеобеспечения до камер, фиксирующих каждое изменение тела.

Она забирала у тебя всё человеческое и взамен давала то, о чём раньше невозможно было даже мечтать: полное, животное, блаженное забвение. Здесь не нужно было думать. Здесь нужно было только чувствовать. Молоко. Жар. Мычание. И вечное, мокрое, счастливое «да».

Глава 9. Последняя встреча

В тот день небо было чистым — до прозрачности, до боли в глазах. Я решила пройтись пешком. Детский парк был рядом, Машенька и Лёша уже ждали. Лёгкое летнее платье и длинная юбка почти ничего не скрывали, и каждый шаг превращался в пытку: тяжёлая грудь раскачивалась в такт ходьбе, ткань грубо тёрлась о длинные, тёмные соски, и от каждого трения по коже пробегали сладкие, острые разряды. Бёдра — широкие, бархатные — терлись друг о друга, и это трение отдавалось прямо в клитор. Влагалище раскрылось, выделяя густую горячую влагу. Я слышала влажный шорох ткани между ног.

Мужчины оборачивались. Мне было всё равно.

И вдруг я увидела его. Он стоял посреди тротуара с пакетом в руке, замерев, как вкопанный. Лицо прошло через все стадии: удивление, шок, животный голод. Глаза жадно впились в мою грудь — огромную, венозную, колышущуюся, в то, как я двигалась: тяжело, уверенно, уже не по-человечески грациозно, а по-иному.

— Лада... — выдохнул он хрипло. — Боже... что с тобой сделали? Ты выглядишь... Я думал о тебе каждый день. Прости меня. Я никогда не изменял. Я люблю тебя. Давай вернёмся.

Его запах ударил в ноздри — слабый, искусственный, как дешёвый спрей. Когда-то он сводил меня с ума. Теперь — нет. Неправильный. Без густой, первобытной эссенции мускуса, от которой бёдра начинают дрожать, а нектар сочиться из глубин. Слабак.

Я улыбнулась холодно, но маняще.

— Садись в машину. Поехали в гостиницу. Лучший номер. Там поговорим.

В лифте он набросился: мокрые, слюнявые поцелуи, торопливые, жадные. Я стояла неподвижно. Тело не отзывалось. Ни искры. Отвращение.

В номере я разделась первой. Корсет соскользнул с шорохом. Грудь вырвалась — тяжёлая, набухшая, венозная сеть проступила под кожей, соски уже подтекали молоком. Бёдра блестели от смазки. Сокровенный цветок раскрыт, губы распухли, клитор торчит, пульсируя в пустоте.

Он охнул, отступил. Глаза расширились.

— Лада... это... боже мой... твоя грудь... ты такая... открытая. Что произошло? Ты беременна? От кого?

— Не говори, — оборвала я резко, голос низкий, командный. — Просто возьми меня. Сейчас.

Он разделся торопливо. Член встал — тонкий, как палец подростка, розовый, без вен, без мощи. Смешно.

Я опустилась на колени, взяла его в рот. Язык обвил, губы сжали — работала умело, как раньше. Он застонал.

Вкус? Пресный. Водянистый. Отвращение подкатывает.

Я поднялась, толкнула его на кровать, оседлала. Раздвинула бёдра, направила. Он вошёл легко, скользко. Влагалище, растянутое сотнями бычьих стеблей, зияло пустотой. Ни растяжения. Ни сладкого давления на матку. Только лёгкое похлопывание внутри.

Он двигался снизу, отчаянно, руки мяли грудь.

— Ты такая мокрая... Лада, я люблю тебя... заполню... вернёмся к нам, к детям...

Я закрыла глаза, пытаясь разжечь огонь. И увидела его. Чёрного гиганта в станке. Горячее дыхание на бёдрах. Метровый ствол, венозный, пульсирующий, входит по сантиметру — и матка вздувается от формы, и оргазм взрывает изнутри.

Низкий, животный стон сорвался с моих губ.

Он кончил. Тёплая слабая струйка. Ничто.

— Ещё... в попку, как раньше...

Я перевернулась. Анал тоже растянут — он вошёл без усилий. Двигался, стонал. Опять фантазия: бык сзади, ствол врывается в задний проход, растягивает кольцо до предела, яйца бьют по цветку спереди, молоко льётся рекой. Я зарычала, тело содрогнулось — но оргазм не пришёл.

Не могу. Тело переделано для другого. Для их мощи.

Он кончил во второй раз, обмяк, заплакал, обнимая мои ноги.

Трижды за час — и пуст.

Я встала. Его семя стекало по бёдрам, оставляя лужицы. Оделась медленно. Внутри — торжество. Холодное, звериное.

— Навещай детей чаще, — сказала спокойно. — Им нужен отец.

Он смотрел растерянно, слёзы катились. Любил. Опустошённый.

А я ушла.

Он смотрел растерянно, слёзы катились. Любил. Опустошённый. А я ушла, чувствуя силу. А я... я осознала, что больше не могу быть с человеком. Моё тело принадлежит им. Животным. Только им.

Прощай, человечность. Привет, истинная суть. В машине, по дороге обратно в клинику, я улыбалась всё шире. Бедный. Все женщины так живут? С этими... человечками? С этим слабым, торопливым, поверхностным удовольствием? А мне повезло. Мне повезло так, как никому на свете. Когда я вернулась в стойло, знакомый запах сена, молока и животного мускуса обнял меня, как родной дом. Доильный аппарат уже ждал. Присоски коснулись сосков — и первая мощная тяга вырвала из меня низкое, довольное мычание. Молоко хлынуло густыми, сладкими струями. А потом привели его. Большого. Чёрного. Настоящего. И вот тогда тело запело по-настоящему. Я — корова. И я наконец-то дома.

Глава 10. Конец контракта

Телёнка забрали на рассвете.

Я не видела, как его уносили. Только слышала: короткое, раздражённое мычание, скрип тележки, быстрые шаги санитаров по влажному бетону. Потом хлопнула дверь, и всё стихло так резко, будто вместе с ним из помещения вынесли весь воздух.

Я лежала неподвижно.

Тело болело где-то далеко, как болит чужое тело, если смотреть на него со стороны. Боль была, но она уже не имела значения. Слишком многое произошло, чтобы ещё разбираться с отдельной болью.

Подо мной шуршала свежая солома. Она пахла сухим летом, пылью и чем-то сладковатым, почти молочным. Смешивалась с антисептиком, кровью, железом. За месяцы этот запах стал для меня фоном, как когда-то фоном были запах детского шампуня, подгоревшей каши по утрам и мужского одеколона в прихожей.

Странно, как быстро человек меняет один дом на другой.

Я смотрела в потолок.

На белой краске над лампой была тонкая трещина — я раньше её не замечала. Трещина шла неровно, как русло пересохшей реки. Я следила за ней глазами и думала о чём-то очень простом, почти пустом:

мне не нужно вставать.

Эта мысль пришла тихо, без торжества, без стыда.

Мне не нужно вставать, идти, что-то делать, кого-то кормить, кому-то отвечать, принимать решения, бояться завтрашнего дня.

Не нужно.

Никто не ждёт.

Никто не спросит, почему в холодильнике пусто.

Почему не оплачена квитанция.

Почему у Машеньки опять температура.

Почему Лёша плачет ночью.

Почему я не улыбаюсь.

Почему я так много пью.

Почему я не могу взять себя в руки.

Никто.

Я вдруг почувствовала, как что-то внутри медленно оседает, как оседает муть в стакане, если перестать его трясти.

Так вот что такое покой, подумала я.

Не счастье.

Счастье — слишком громкое слово.

Покой — это когда от тебя наконец ничего не хотят.

Я закрыла глаза.

Перед внутренним взглядом всплыла кухня. Наша старая кухня. Три часа ночи. Холодильник гудит, как старый трансформатор. На полу бутылка вина. Телефон в руке. Свет от экрана режет глаза. И объявление — чёрные буквы на белом фоне.

«Контракт семь лет. Полное проживание. Высокий доход».

Я тогда думала, что продаю тело.

Как мало я понимала.

Тело — это дешёвое.

Тело привыкает почти ко всему: к боли, к унижению, к вмешательству, к чужим рукам, к животной тяжести внутри себя.

Тело — гибкое. Оно предательски живучее.

Я продала не тело.

Я продала право однажды снова стать той женщиной, которая должна каждое утро вставать и нести свою жизнь на спине.

И, наверное, если быть честной до конца, я продала его с облегчением.

Дверь открылась.

Я услышала шаги Елены ещё до того, как увидела её. У неё был особенный шаг — спокойный, без лишнего звука, как будто она никогда никуда не торопилась, потому что заранее знает исход.

Она села рядом. Не в белом халате — в тёмном свитере. Я почему-то отметила это как важную деталь, хотя не понимала почему.

Мы долго молчали.

Потом она сказала:

— Вы хорошо восстановились.

Я усмехнулась. Или мне показалось, что усмехнулась.

— Это комплимент?

— Констатация.

Снова тишина.

Где-то далеко за стеной низко загудел насос. Потом смолк.

— Лада, — произнесла она.

Я вздрогнула.

От имени.

За много месяцев здесь меня почти никто не называл по имени. «Пациент», «образец», «носитель», иногда просто номер. Имя прозвучало как голос из другой жизни. Слишком человеческий.

— Через три дня формальная часть контракта заканчивается, — сказала Елена. — Руководство готово предложить вам выбор.

Я повернула голову.

— Какой выбор?

— Реабилитация и возвращение к социальной среде. Или постоянное участие в программе.

Я медленно поднялась с соломы. Грудь качнулась, потянула вниз. Из сосков сразу потекло — тихо, привычно, без спроса. Я посмотрела на служащую снизу вверх и почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не от радости. От страха.

— Я не хочу уходить, — сказала я. Голос был хриплым. Я почти забыла, как им пользоваться для чего-то большего, чем стон или просьба о доении. — Пожалуйста. Я хочу остаться.

Елена не удивилась. Таких, наверное, было много.

— Просто остаться — невозможно. Клиника не имеет права держать тебя после окончания контракта. Но есть другой вариант. Аукцион. Частное поместье. Пожизненное содержание: кормление, доения, покрытия. Половина выручки — вашим детям. Единственное условие: операция на голосовых связках. Вы больше не сможете говорить. Только мычать.

— Дайте мне время, — прошептала я. — До вечера.

Она кивнула и ушла.

Я осталась одна.

Долго сидела на соломе, прислонившись спиной к тёплой стене стойла. Прислушивалась к знакомым звукам: далёкому цоканью копыт в коридоре, ритмичному гулу доильного аппарата в соседнем стойле, тихому довольному мычанию той, которую сейчас доили. Всё это было моим миром. Всё это было правильным.

Два. Страх смерти — не физической, а ментальной — сжимал горло ледяными пальцами. Если я соглашусь, я перестану быть. Я убью себя. Ту Ладу, которая ещё помнит, каково это — быть человеком. Я превращусь в бесправную вещь. В грубое животное. Без права голоса, без права выбора, без права даже подумать «нет». Страх боли и унижений стоял перед глазами: бесконечные доения под чужими взглядами, случки на глазах у хозяев, жизнь, где тебя оценивают только по удою и тому, как глубоко ты принимаешь хуй.

Где-то глубоко, в самой женской части меня, ещё теплилась мечта о красоте. Даже сейчас, превратившись в необъятную дойную корову с огромным выменем и распухшей пиздой, я подсознательно цеплялась за мысль: после реабилитации я снова буду прекрасной. Я поправлю нос, как хотела когда-то. Я снова стану женщиной. Эта искра человеческого ещё тлела. Ещё теплилась.

И всё равно я хотела этого. Хотела так сильно, что тело дрожало. Хотела быть коровой — настолько свободной, что у неё даже нет необходимости решать, кому принадлежать. Никакой власти. Никакого выбора. Вдруг это будет плохой, очень жестокий человек? Вдруг меня будут мучить, а не просто использовать? Эта мысль сковывала ужасом — и одновременно разрывала изнутри, превращая страх в липкое, жаркое томление.

Я думала о том, что меня ждёт снаружи.

Квартира. Счета. Утренние сборы в детский сад, когда Лёша ещё сонный, а ты уже опаздываешь. Пустой холодильник в конце месяца. Тишина по ночам, которая давила, как камень на грудь. Вино, которое помогало всё меньше с каждым разом. Ощущение, что ты одна тянешь что-то непосильно тяжёлое — и никогда не дотянешь.

Здесь ничего этого не было. Здесь за мной ухаживали. Здесь меня кормили, мыли, ждали. Здесь моё тело имело смысл — каждый день, каждый час. Здесь не нужно было быть сильной. Здесь можно было просто быть.

Я провела ладонью по вымени. Тяжёлое. Тёплое. Почти полное снова — уже через два часа после утреннего доения. Тело работало. Тело знало, зачем оно существует.

А потом принесли коробку.

«На память», — сказали. Молча поставили у входа в стойло и ушли.

Я долго на неё смотрела. Картонная, обычная, со скотчем по краям. Внутри — моя жизнь до. То, чем я была семь лет назад.

Я открыла её не сразу. Руки медлили.

Сверху лежал телефон — разряженный, мёртвый. Под ним — косметичка. Тюбик крема для рук, которым я пользовалась каждый вечер перед сном. Серьги — маленькие золотые гвоздики, которые мне подарил Антон на первую годовщину. Я держала их на ладони и пыталась что-то почувствовать. Ничего. Просто металл.

А потом я нашла джинсы.

Те самые. В которых приехала сюда семь лет назад. Тёмно-синие, узкие, выцветшие на коленях. Размер, который больше никогда не налезет на мои бёдра. Я взяла их в руки — лёгкие, почти невесомые — и что-то во мне дрогнуло.

Не ткань. Запах.

Едва уловимый, почти исчезнувший за семь лет — но он был там. Запах стирального порошка. Запах моей квартиры. Запах того утра, когда я одевалась торопливо, потому что Машенька капризничала и не хотела завтракать, а Лёша уже ревел в кроватке, и я думала: господи, хоть бы один день без этого — и одновременно целовала её в макушку, и она смеялась, и запах её волос был самым родным запахом на свете.

Я сидела на соломе и держала джинсы, и не могла дышать.

Машенька. Лёша.

Не абстрактные «дети», которым уйдут деньги. Не голоса в воскресном телефонном звонке, которые с каждым месяцем звучали всё тише и чужее, потому что я сама уходила всё дальше. Машенька, которая рисовала «семью» и включала в неё папу, потому что ей было пять лет и она ещё верила, что всё можно починить. Лёша, который приползал ночью горячим комочком и засыпал у меня на плече, и его дыхание было ровным и тяжёлым, и от этого становилось легче.

Я бросила их. Я уехала и перестала возвращаться — сначала телом, потом душой. Я говорила себе: я делаю это для них, для денег, для их будущего. Но это была ложь, которую я повторяла так долго, что почти поверила.

Я уехала, потому что мне было страшно. Потому что я была плохой матерью, которая срывалась из-за разлитого кефира, и это было невыносимо — видеть, как он плачет из-за тебя. Проще было исчезнуть, чем каждый день смотреть в зеркало и не узнавать там себя.

А теперь в зеркале — вообще не человек.

Слёзы закапали на джинсы. Я не вытирала их.

Сколько им сейчас? Двенадцать и десять. Машенька уже подросток. Лёша, наверное, забыл мой голос — настоящий голос, не тот хриплый шёпот, которым я говорила с ними по телефону. Они росли без меня. Я пропустила всё это — первые потерянные зубы, первый класс, первые страхи, которые дети приносят домой и кладут маме на колени. Вместо этого я лежала в станке и называла это счастьем.

Служащая вернулась вечером.

— Вы приняли решение?

Я стояла посреди стойла. Джинсы лежали у ног. Коробка была открыта. Чек — на соломе рядом.

— Я выбираю реабилитацию, — сказала я. — Я возвращаюсь к детям.

Голос не дрожал. Я не знала, откуда взялась эта твёрдость — может быть, из самого дна, где ещё теплилось что-то человеческое, что я не успела убить до конца.

Я подписала бумаги быстро. Не перечитывая. Если начну перечитывать — передумаю. Получила чек — цифра была большой, достаточной, чтобы закрыть всё и дать им то, что я не давала семь лет. Деньги не вернут времени. Но время я им уже не верну в любом случае.

Собрала коробку. Джинсы положила сверху. Подняла — и замерла.

Из коридора донёсся знакомый звук. Тихий, ритмичный, тяжёлый — цокот копыт по бетону. Медленный, уверенный. Я знала этот шаг. Знала, кто это. Запах уже доходил — тёплый, земляной, густой, как удар в солнечное сплетение.

Тело отозвалось раньше, чем я успела подумать. Между ног стало влажно. Соски напряглись. Что-то глубокое и тупое сжалось в матке — знакомое, требовательное, животное.

Я стояла с коробкой в руках и не двигалась.

Я встала на четвереньки. Сама. Без приказа. Медленно, тяжело, покачивая тяжёлым выменем, вернулась в глубь стойла. Легла на свежую солому. Солома приятно колола кожу — знакомо, родно, правильно. Я перевернулась на спину, широко раздвинула ноги — колени в стороны, ступни упёрлись в перегородку. Пизда раскрылась сама, горячая, влажная, готовая. Я провела дрожащей рукой по животу, по тяжёлому вымени, по набухшим губам и тихо, почти неслышно замычала.

— М-м-м-му-у-у...

Звук был низким. Гортанным. Довольным.

Машенька, мама не сможет. Мама теперь... счастлива. Не так, как вы.

Слёзы всё ещё текли по щекам, но уже не от боли. От облегчения. От прощания. Я закрыла глаза и повторила про себя эту фразу снова и снова, как последнюю молитву. Мама теперь счастлива. Не так, как вы. Я не вернусь. Я не смогу быть той матерью. Я могу быть только этим. Коровой. И в этом — моё настоящее, глубокое, животное счастье. Полное расчеловечивание. Наконец-то.

Через несколько минут в стойло вошёл он — вальяжный мужчина в дорогом костюме, тот самый, который когда-то подписывал мой контракт. Он посмотрел на меня внимательно: на широко раздвинутые ноги, на молоко, стекающее по коже, на блаженное, мокрое от слёз лицо.

— Лада... что вы выбрали?

Я уже не могла говорить словами. Я просто замычала — тихо, но твёрдо, и в этом мычании было всё: согласие, желание, окончательное решение.

— М-м-му-у-у...

Он медленно улыбнулся уголком рта.

— Будет сделано.

— И... ещё одно, — прошептала я в последний раз человеческим голосом, пока он ещё был. — Хочу рожки. Маленькие. Симпатичные. И хвостик. Чтобы всё было... по-настоящему.

Он кивнул.

На следующий день меня забрали рано утром.

Я стояла на четвереньках в стойле, ещё тёплая после ночного доения, когда пришли двое крепких санитаров в белом. Они не сказали ни слова — просто надели на меня мягкий ошейник с поводком и повели по длинному коридору. Я шла покорно, тяжёлая грудь покачивалась, соски ныли, между бёдер оставалась приятная липкая влажность. Я не сопротивлялась. Я уже всё решила.

Операционная была холодной, стерильной, ярко освещённой. Запах антисептика и металла ударил в ноздри так резко, что на секунду перехватило дыхание. Меня уложили на специальный ветеринарный стол: на спину, ноги широко разведены и подняты в высоких стременах, руки плотно прижаты к бокам жёсткими фиксаторами. Холодный металл обжёг кожу ягодиц и лопаток. Я вздрогнула всем телом — не от холода. От понимания: это последнее. Последний раз, когда я ещё могу быть человеком.

Доктор Елена подошла ближе. Та самая, что семь лет назад принимала меня. На лице — профессиональная, почти нежная улыбка, словно она гладила любимую телочку перед случкой.

— Мы сделаем всё быстро и максимально комфортно, Лада. Сначала голосовые связки. Потом — рожки и хвостик. Ты будешь под лёгким наркозом, но сознание останется ясным. Мы хотим, чтобы ты чувствовала и понимала... Это важно для полной интеграции.

«Значит, вы хотите, чтобы я перестала быть человеком?»

Елена долго смотрела на меня.

— Нет. Я хочу, чтобы вы честно ответили себе: сколько счастья вам принесло то, что вы называли человеческой жизнью.

Тишина.

— Если ответ неубедителен, почему вы так яростно защищаете форму, которая вас измучила?

Холодная жидкость побежала по вене. В голове сразу стало тепло, мягко, плывуче. Тело расслабилось, мышцы обмякли, как после хорошего доения, но разум — он остался. Я видела всё. Чувствовала всё. И понимала.

Мне запрокинули голову назад и зафиксировали специальным жёстким зажимом за лоб и подбородок. Кожа на горле натянулась до боли. Я почувствовала, как в рот мне аккуратно, но глубоко вставили тонкую трубку — она скользнула по языку, прижалась к гортани. Не больно. Просто... чужеродно. Затем лёгкий укол в область кадыка. Холодный спрей обезболивающего оросил слизистую — мгновенное онемение, как будто горло засыпали снегом.

И вдруг — скальпель.

Я не видела, но почувствовала всё.

Тонкий, острый разрез. Лёгкое, почти ласковое давление. Что-то тёплое, влажное потекло по шее тонкой струйкой и капнуло на ключицу. Затем внутри горла началось движение. Тонкие, холодные инструменты. Лазер. Тихий, почти неслышный гул. Они резали. Медленно. Методично. Каждый взмах уносил кусочек меня.

Я так много не успела сказать детям... Машенька... Лёша...

Страх ментальной смерти обрушился на меня всей своей чудовищной, невыносимой тяжестью. Это не просто операция. Это казнь. Окончательная, безжалостная казнь Лады-человека. Каждый миллиметр, который они вырезали, был смертью меня. Не тела — души. Я убивала себя. Я сознательно шла на самоубийство личности. После этого Лады больше не будет. Никогда. Останется только корова. Бесправная, безгласная, животная. Я перестану существовать как «я». Я исчезну. Полностью. Навсегда.

Сердце заколотилось так, что казалось, сейчас разорвётся. Горячий страх неизвестного будущего обжигал изнутри. А холод скальпеля внутри горла был ледяным, безжалостным, окончательным. Он резал не просто ткани. Он убивал. Убивал Ладу-мать. Ладу-жену. Ладу-человека. Каждое движение лезвия вырезало воспоминания о детях, о доме, о той, которая когда-то мечтала о карьере и о семье. Каждый лазерный импульс прижигал не сосуды — он прижигал мою вину, мою любовь, мою силу. Я чувствовала, как внутри горла что-то выключается навсегда. Последний кусочек матери, жены, человека — резали, прижигали, убирали.

Страх смерти — ментальной смерти — сжимал горло ледяными пальцами. Я перестану быть. Я убью себя. Ту Ладу, которая ещё помнит, каково это — быть человеком.

Слёзы мгновенно хлынули из глаз. Горячие. Солёные. Последние человеческие слёзы. Я попыталась сказать «стоп».

Вместо слова из горла вырвался только слабый, сдавленный хрип. Гортанный. Чужой.

Я попыталась снова. Громче. Отчаяннее.

— М-м... Машенька...

Ничего. Только низкий, вибрирующий «М-м-м-м...» — глубокий, животный, совсем не человеческий.

Я попыталась выкрикнуть имя сына. «Лёша!» — хотела я. Хотела так отчаянно, что в голове уже звучал крик. Но изо рта вырвалось только протяжное, низкое:

— М-м-му-у-у...

Громче. Глубже. Гортаннее.

Это было не просто резание тканей. Это было убийство. Окончательное, безжалостное убийство Лады-человека.

Слёзы текли ручьями по вискам, капали в волосы. Я плакала — по-настоящему, по-человечески. Но одновременно из груди вырывался уже не хрип, а настоящее, глубокое, довольное мычание.

— М-м-м-му-у-у-у...

Оно было низким. Гортанным. Вибрирующим где-то в груди и в животе. Оно прокатилось по всему телу сладкой, тёплой волной — как первое доение после отёла. Облегчение. Полное. Глубокое. Как будто с каждым звуком из меня вытекала вся тяжесть: долги, решения, вина, страх, необходимость быть сильной. Всё это уходило вместе с голосом.

Я замычала ещё раз — уже сознательно. Громче. Довольнее. Глаза закатились. Тело выгнулось в фиксаторах, соски напряглись до боли, между ног потекло горячо и обильно. Слёзы всё ещё катились, но теперь они смешивались с блаженством. Последний человеческий плач и первое настоящее коровье мычание звучали одновременно.

Машенька, мама не сможет. Мама теперь... счастлива. Не так, как вы.

Лада умерла.

Осталась только корова.

— Отлично, — тихо, почти ласково сказала доктор Елена, вытирая инструменты. — Интеграция идеальная. Теперь ты будешь мычать. Только мычать. Как настоящая.

Затем — рожки и хвостик. Мне побрили небольшой участок на лбу, чуть выше висков. Я почувствовала холодный гель, потом — острые, но точные уколы. Кость слегка заскрипела под сверлом. Боль была тупой, далёкой, почти приятной — словно тело уже знало, что это правильно. В череп мне ввинтили маленькие, аккуратные, костяные рожки — всего сантиметров пять, изящные, слегка загнутые назад, как у молодой телочки. Я почувствовала, как они встали на место. Кожа натянулась, зажила почти мгновенно благодаря гормонам.

Последним был хвост. Меня перевернули на живот. Я лежала, прижавшись щекой к прохладной коже стола, грудь распласталась подо мной, молоко уже подтекало тонкими струйками. Мне сделали местную анестезию в основании позвоночника, чуть выше копчика. Я почувствовала, как мне вводят длинный, гибкий имплант — позвонок за позвонком, наращивая настоящий хвостик. Кожа натянулась. Мышцы соединились. Нервы — тоже. Когда хвостик впервые дёрнулся сам по себе, я вздрогнула всем телом. Он был тёплый, покрытый короткой, бархатной шерсткой, с кисточкой на конце. Я инстинктивно вильнула им — и почувствовала, как он послушно ответил. Словно всегда был моим.

Операция длилась чуть больше двух часов.

Когда меня отключили от аппаратов и переложили на каталку, я уже не могла говорить. Совсем. Я открыла рот — и вместо слов вырвалось низкое, протяжное, довольное:

— М-м-м-му-у-у-у...

Звук был глубокий, вибрирующий, шёл откуда-то из груди и живота. Он отозвался приятной дрожью в сосках и между ног. Я замычала ещё раз — громче, увереннее. Это было... правильно. Это было моё.

Меня отвезли обратно в стойло. Там уже ждало свежее сено, тёплая вода и доильный аппарат, готовый к первому послеоперационному сеансу. Я легла на солому, хвостик сам собой обвился вокруг бедра. Рожки слегка царапнули стену, когда я повернула голову. Горло теперь было тихим, спокойным, свободным от человеческих слов.

Я закрыла глаза и улыбнулась — уже не губами, а всем телом.

Я больше не Лада.

Я — корова.

И мне наконец-то не нужно было ничего объяснять. Ничего решать. Ничего говорить. Только мычать. Только отдавать молоко. Только принимать быка. После недолгой реабилитации Елена осмотрела меня. Образец А-17 подтверждён. Допустить к вечерним торгам сказала в аппарат связи.

Образец.

Не женщина.

Не мать.

Не Лада.

Странно — но меня это не ранило.

Потому что Ладе всегда было слишком тяжело.

А-17 не нужно было ничего решать.

Я была готова к аукциону.

Глава 11. Аукцион

Аукцион начался в полумраке огромного зала, где воздух был густым от запахов дорогой кожи, сигарного дыма, дорогого парфюма и... животного мускуса. Свет софитов бил прямо в глаза, но я уже не щурилась. Я стояла на специальном помосте — широком, круглом, слегка приподнятом, как подиум для скота на выставке. Ноги широко разведены и зафиксированы мягкими, но крепкими ремнями у щиколоток. Руки заведены за спину и прикованы к низкой металлической перекладине, отчего вымя выпирало вперёд — тяжёлое, венозное, уже набухшее и готовое. Хвостик нервно дёргался за спиной, рожки блестели под лампами. Я была полностью голая. Идеальная.

Молоко уже подтекало. Тёплые, густые капли медленно скатывались по тяжёлым полушариям, оставляя блестящие дорожки на коже. Соски — длинные, тёмные, твёрдые — пульсировали в такт сердцебиению, и каждая капля, падавшая на помост с тихим «кап... кап...», вызывала сладкую дрожь по всему телу.

Ведущий аукциона — высокий мужчина в безупречном смокинге — поднял молоток. Зал затих.

— Лот номер один. Абсолютный рекорд интеграции. Семь лет. Полная трансформация. Удойность — выше нормы на 340 %. Адаптация к покрытию — идеальная. Глубина, эластичность, инстинкты — всё на высшем уровне. Начальная цена — сто сорок тысяч долларов.

По залу пробежал гул.

А потом он произнёс это. Громко, чётко, как приговор и одновременно как высшую похвалу:

— Посмотрите на эту корову, господа. Настоящую корову.

Слово «корову» ударило меня, как ток. Стыд вспыхнул яркой, обжигающей волной — щёки мгновенно запылали, пизда предательски сжалась и выдавила новую горячую струйку смазки по внутренним бёдрам. Я — корова. Настоящая корова. На виду у всех. Но стыд длился всего секунду. Он перетёк, расплавился, превратился в нечто другое. В гордость. В чистый, животный, всепоглощающий триумф.

Я намеренно замычала громче. Низко, протяжно, вибрирующе, так, чтобы звук заполнил весь зал:

— М-м-м-му-у-у-у-у-у-у-у-у!

Я выгнула спину дугой, выпятив вымя ещё сильнее — оно тяжело качнулось и брызнуло сразу несколькими мощными струями молока. Хвостик задрался вверх, открывая всё напоказ, и я специально дёрнула им — медленно, маняще, вызывающе, как настоящая телка, которая знает себе цену и хочет, чтобы её купили. Смотрите. Оценивайте. Покупайте меня. Я — лучшая. Я продавала себя. И это возбуждало меня сильнее, чем любой бык в станке.

Покупатели подошли к помосту.

Мужчины, женщины — дорогие костюмы, планшеты, папки, короткие деловые реплики. Они смотрели на меня оценивающе, как смотрят на породистое животное, сложный прибор или редкий инвестиционный актив.

И почему-то именно это окончательно успокоило.

Никто из них не хотел от меня любви.

Никто не хотел разговоров.

Никто не спрашивал, что я чувствую.

Им нужна была функция.

А функция — это просто.

У функции нет моральных обязательств.

У функции нет экзистенциальной тревоги.

У функции есть назначение.

Я впервые за много лет ощутила благодарность к этим незнакомым холодным лицам.

Кто-то из них сейчас купит не моё тело.

Тело уже давно мне не принадлежало.

Кто-то из них купит мою необходимость быть собой.

И заберёт её.

Навсегда.

Первый — седой, властный, с холодными глазами миллиардера — протянул руку и обхватил мою левую грудь. Пальцы впились глубоко, грубо, как в вымя настоящей скотины. Я вздрогнула от острого удовольствия. Он сжал сильнее, взвесил тяжесть, помял, проверяя упругость и наполненность. Молоко брызнуло мощной, тёплой струёй прямо ему на ладонь и запястье. Он поднёс руку к лицу, медленно лизнул, попробовал на вкус.

— Хорошая... очень хорошая удойность, — пробормотал он низко. — Вкус сладкий. Консистенция идеальная. Молочные железы работают на пределе.

Второй — моложе, но с жёстким, оценивающим взглядом — провёл ладонью по моему животу, спустился ниже. Раздвинул мои уже мокрые, распухшие половые губы двумя пальцами, словно осматривал товар на рынке. Я тихо, гортанно застонала-замычала. Он вошёл сразу тремя пальцами — легко, по самые костяшки, затем добавил четвёртый, проверяя растяжение и хватку. Влагалище обхватило их жадно, горячо, пульсируя и сжимаясь вокруг чужих пальцев. Он пошевелил внутри, глубоко, методично, словно проверял качество скважины.

— Растянута идеально, — констатировал он холодно. — Матка принимает без сопротивления. Будет принимать даже самых крупных производителей. Отличный экземпляр.

Третья — женщина в строгом чёрном платье — потянула меня за оба соска одновременно. Сильно. Жёстко. Молоко хлынуло двумя толстыми, непрерывными струями, забрызгав ей запястья и платье. Она не убрала рук — продолжала тянуть и крутить, проверяя чувствительность. Я не выдержала — из горла вырвалось громкое, дрожащее, полное гордости мычание:

— М-м-му-у-у-у-у-у-у-у!

Низкое. Глубокое. Животное. Оно прокатилось по залу, и я почувствовала, как от собственного звука между ног стало ещё мокрее. Стыда больше не было. Только жар. Только гордость. Только триумф. Да. Смотрите. Ощупывайте. Проверяйте. Я — лучшая. Я — рекорд. Я — та, кого вы все хотите купить.

Они смотрели на меня, как на лучшую скотину в своей жизни. И мне это нравилось до дрожи. Я выгнула спину ещё сильнее, выпятив грудь, раздвинула бёдра насколько позволяли ремни. Хвостик задрался вверх, открывая всё. Я уже не Лада. Я — товар. Я — сокровище. Я — корова, которая стоит каждой копейки.

Цифры полетели вверх.

— Сто семьдесят пять тысяч!

— Двести десять!

— Двести девяносто четыре!

— Триста восемьдесят пять!

— Четыреста девяносто!

— Пятьсот двадцать пять!

Голоса звучали всё возбуждённее. Я чувствовала, как их взгляды раздевают меня ещё раз, как будто я уже принадлежала каждому из них. Молоко текло ручьями. Влагалище сокращалось в пустоте, капли моей смазки падали на помост вместе с молоком. Я мычала тихо, прерывисто, не в силах остановиться — каждое мычание было актом продажи себя.

— Семьсот тысяч! — выкрикнул кто-то из задних рядов.

Ведущий ударил молотком.

— Семьсот пятьдесят! Раз...

В этот момент к помосту вышел Он.

Высокий. Широкоплечий. Лет сорока пяти. В тёмном костюме, который сидел на нём как вторая кожа. В его глазах не было жадности — была уверенность хозяина, который уже знает, что купит. Он подошёл вплотную. Запах его тела — тяжёлый, мужской, с ноткой дорогого одеколона и чего-то глубоко животного — ударил мне в ноздри.

Он не стал трогать меня пальцами. Он просто положил ладонь мне на живот — горячую, тяжёлую — и провёл вниз, до самого клитора. Один палец лёг точно на него и нажал. Круговым движением. Медленно.

Я замычала громко, протяжно, не сдерживаясь. Ноги задрожали в фиксаторах. Молоко брызнуло сильнее.

— Восемьсот пятьдесят тысяч, — сказал он спокойно, не отрывая от меня взгляда.

Зал затих.

— Девятьсот тысяч! — выкрикнул кто-то.

— Один миллион, — ответил Он, всё ещё глядя мне в глаза. Его палец продолжал медленно, уверенно кружить по клитору. Я уже не стояла — я висела на ремнях, дрожа всем телом, мыча в голос, как настоящая корова в случке.

— Один миллион раз... Один миллион два...

Молоток ударил.

— Продано!

Зал взорвался аплодисментами.

Он подошёл ещё ближе. Его губы почти коснулись моего уха.

— Ты теперь моя, корова, — прошептал он так тихо, что услышала только я. — С сегодняшнего дня ты будешь жить в моём поместье. Каждое утро тебя будут доить. Каждый день — покрывать. Ты никогда больше не будешь одна. Никогда не будешь думать. Только молоко. Только хуй. Только блаженство.

В этот момент я поняла окончательно.

Я больше никогда не вернусь к человеческой жизни.

Никогда.

Слово «корова», произнесённое им спокойно и властно, как моё новое, единственное имя, ударило прямо в матку. Тело содрогнулось. Глубокий, всепоглощающий оргазм накрыл меня без единого дополнительного прикосновения — просто от осознания. Пизда сжалась в пустоте, выдавливая густую, длинную струю смазки на помост. Молоко брызнуло мощными фонтанами из сосков. Я замычала — долго, низко, торжествующе, почти рыдая от счастья:

— М-м-м-му-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!

Это было не просто мычание. Это был триумф. Полное, абсолютное расчеловечивание. Я стала товаром. Я стала вещью. Я стала собственностью. И это пьянило сильнее любого наркотика, безжалостно скидывая мой разум в тёплые, сладкие и такие бездонные глубины сабспейса. Мир сузился до одного ощущения: я принадлежу. Навсегда. Без возврата. Без прошлого. Без имени. Только корова.

Меня отвязали. Он сам надел мне мягкий кожаный ошейник с золотой табличкой «Собственность». Поводок щёлкнул. Я встала на четвереньки прямо на помосте — послушно, гордо, с высоко задранным хвостиком. Молоко капало на пол. Между ног текло так сильно, что бёдра блестели.

Он потянул за поводок.

И я пошла за ним — медленно, тяжело, покачивая тяжёлой грудью и широкими бёдрами, оставляя за собой мокрый след на полу.

Я — Лада больше не существовала.

Осталась только я.

Идеальная корова.

231   99451  51   +10 [3]

transformation, bdsm