Клиника встретила меня тишиной — такой густой, что каждый мой шаг отдавался эхом в пустом коридоре, как будто я была последним человеком на этой чертовой земле. Дверь за мной закрылась с мягким щелчком, и я замерла, прислушиваясь, пытаясь уловить хоть что-то — шорох, голос, дыхание, — но ничего, кроме слабого гудения ламп над головой, раздражающего, как комар в ночи. Вечерний свет пробивался через узкие окна, рисуя длинные, кривые тени на линолеуме, и я стояла, сжимая ремешок сумки так, что пальцы побелели, чувствуя, как пот стекает по спине под курткой. В семь вечера тут всегда пусто — медсестры давно ушли домой, пациенты разошлись, и только дежурный врач мог задержаться, если что-то срочное. Сегодня это был он, Анатолий Сергеевич, и его сообщение — «Перезвони, когда будешь одна. Есть разговор» — до сих пор жгло мне мозг, как раскалённый уголь.

Я пыталась собраться с мыслями, привести себя в порядок, хоть немного притвориться нормальной, но это было бесполезно. После Миши в подвале, после его грубых рук, его члена, который вбивался в меня у стены, и спермы, которая до сих пор липла между ног, я должна была чувствовать себя грязной, опустошённой, сломленной. Но вместо этого внутри горел огонь — стыд, страх и этот проклятый голод, который я не могла заглушить ни водой, ни кофе, ни здравым смыслом. Паша, Джордж, Миша — они все оставили во мне свои следы, горячие, липкие, влажные, и теперь я шла к ещё одному, зная, что это не про работу, не про какие-то там графики. Это про меня, про моё тело, про этот жар между ног, который не утихал, и про то, что я не могла — или не хотела — сказать «нет».

Лифт был выключен, табло не светилось, и пришлось подниматься по лестнице. Каждый шаг отдавался в груди, как удар, и я чувствовала, как под курткой, под этим старым мятым халатом, майка липнет к коже — я вспотела, хотя в коридоре было холодно, почти морозно. На ногах — домашние туфли, которые я не успела сменить, и они шлёпали по ступенькам, выдавая мою спешку, мою нервозность, моё желание поскорее оказаться там — или сбежать, я сама не знала. На втором этаже свет горел только в конце коридора, из-под двери его кабинета, и я пошла туда, стараясь дышать ровно, но каждый вдох был как глоток огня. Ноги дрожали, между бёдер всё ещё было липко от Миши — я так и не сходила в душ, не смыла его, и эта грязь, этот запах секса, пропитавший меня, только усиливали хаос в голове. Дверь была приоткрыта, и я услышала его голос — низкий, спокойный, уверенный, он говорил по телефону.

— Да, завтра утром... Нет, я сам разберусь, не надо никого... Хорошо, до встречи.

Он отключился, и я постучала — тихо, почти робко, пальцы едва коснулись дерева, хотя внутри всё кричало, чтобы я развернулась и сбежала домой, к Диме, к Паше, к чему угодно, лишь бы не сюда. Но я не могла — ноги сами несли меня вперёд, как будто кто-то дёргал за ниточки. Дверь скрипнула, и я вошла, чувствуя, как сердце колотится в горле, как будто хочет выскочить наружу и убежать без меня. Анатолий Сергеевич сидел за столом, в белом халате, но без галстука, рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, открывая кусочек загорелой кожи с тёмными волосками. Ему было сорок, но выглядел он моложе — подтянутый, с короткими тёмными волосами, чуть тронутыми сединой у висков, и этими своими ухоженными руками, которые я до сих пор помнила на своём теле — сильными, цепкими, знающими, как взять то, что им нужно. Он поднял глаза от бумаг, и его взгляд — острый, цепкий, как скальпель — прошёлся по мне, от лица до ног, задержался на бёдрах, и я невольно сжала их под курткой, чувствуя, как трусики промокли ещё сильнее.

— Лена, — сказал он, откидываясь на спинку кресла с лёгкой, почти ленивой улыбкой, которая не доходила до глаз. — Рад, что ты пришла. Закрой дверь.

Я замерла, но послушалась — повернулась, щелкнула замком, и этот звук — тихий, но резкий — отрезал меня от внешнего мира, как нож. Осталась только я, он и этот кабинет, где всё началось пару дней назад — где он трахал меня на этом самом столе, где я кричала под ним, теряя голову. Я осталась стоять у входа, не зная, куда деть руки, куда смотреть, как дышать, чтобы не выдать себя. Он кивнул на стул напротив стола, жестом, который был больше приказом, чем приглашением, и я почувствовала, как ноги подкашиваются.

— Садись. Разговор есть.

Я прошла к стулу, медленно, как будто ноги были налиты свинцом, села, положив сумку на колени, и попыталась выглядеть спокойно, хотя внутри всё дрожало, как лист на ветру. Его кабинет был знакомым до тошноты — тот же стол, на котором он брал меня, те же полки с книгами по медицине, тот же запах антисептика и кофе, который он всегда пил без сахара. Я вспомнила, как лежала тут, как его руки сжимали мне бёдра, как его член вбивался в меня, пока я не закричала, теряя голову, и от этого воспоминания у меня между ног стало горячо, влажно, как будто тело само решило, что хочет повторения — прямо сейчас, без слов, без вопросов. Он заметил, как я сглотнула, как дернулся мой взгляд, и уголок его рта дернулся в лёгкой, почти насмешливой улыбке, от которой у меня мурашки побежали по спине.

— Ты сегодня какая-то... напряжённая, — сказал он, складывая руки на столе, переплетая пальцы так, что костяшки слегка побелели. — Что-то случилось?

— Нет, — соврала я, глядя на свои колени, на сумку, которую сжимала, как спасательный круг, чувствуя, как ногти впиваются в кожу ладоней. — Просто устала. Дома... дела.

— Дела, значит, — хмыкнул он, и в его голосе было что-то насмешливое, как будто он знал, что я вру, и ему это нравилось, как игра. — А утром ты сказала, что у тебя гости. Вчера тоже, судя по твоему голосу, была занята. Чем, Лена? Или кем?

Я вскинула глаза, чувствуя, как щеки запылали, как кровь бросилась в лицо, горячая и предательская, как будто всё моё тело кричало: «Да, я была занята, я трахалась весь день, и мне это нравится!» Он знает? Или просто дразнит, играет со мной, как с игрушкой, зная, что я не смогу отбиться? Его взгляд был спокойным, но в нём было что-то хищное, как у кота, который загнал мышь в угол и теперь ждёт, когда она побежит — или сдастся. Я открыла рот, чтобы сказать что-то — хоть что-то, чтобы отбиться, хоть какую-то жалкую ложь, — но он перебил, не дав мне шанса.

— Не отвечай. Я и так вижу. Ты вся на нервах, и это не от работы. Не от графика. Это от другого.

Он встал, медленно обошёл стол и остановился передо мной, слишком близко, так, что я чувствовала тепло его тела через воздух, через эту тонкую куртку, которую я накинула поверх халата. Я уловила его запах — кофе, одеколон, что-то резкое и мужское, и это ударило мне в голову, как вчерашний Миша в подвале, как Джордж на террасе, как Паша у перил — все они смешались в один горячий коктейль, от которого у меня кружилась голова. Он наклонился, положил руку на спинку моего стула, чуть касаясь моих волос, и я дернулась, как от удара током, но не отстранилась — не могла, не хотела, черт возьми.

— Ты ведь не просто так приехала, Лена, — сказал он тихо, почти шепотом, глядя мне в глаза так, что я утонула в этом взгляде, как в омуте. — Я звал, и ты пришла. Почему?

— Вы сказали... про график, — пробормотала я, но это звучало жалко, как детская отговорка, и мы оба знали, что это ложь, что я не верю в это сама, что я пришла сюда не за бумагами, а за ним.

— График, — повторил он, и его улыбка стала шире, почти хищной, с лёгким намёком на зубы. — Ну да, конечно. Тогда давай обсудим график.

Он выпрямился, но не отошёл — остался стоять рядом, глядя на меня сверху вниз, как будто я была добычей, которую он уже поймал и теперь просто решает, как съесть. Я сжала сумку сильнее, чувствуя, как пальцы дрожат, как ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы. Он молчал, и эта тишина давила, как пресс, пока я не подняла глаза, не выдержав. Его рука скользнула мне на плечо, легко, почти невесомо, но я вздрогнула, как от ожога, и он заметил — заметил и сжал сильнее, чувствуя, как я напряглась под его пальцами.

— Расслабься, Лена, — сказал он, его голос был низким, обволакивающим, как бархат. — Ты же не боишься меня?

— Нет, — соврала я снова, но голос предал — дрожал, выдавал всё, что я пыталась спрятать: страх, желание, этот пожар, который горел внутри и не давал мне дышать.

Он хмыкнул, убрал руку и вернулся к столу, но не сел — прислонился к краю, скрестив руки на груди. Я смотрела на него, на его длинные пальцы, на эту рубашку, натянутую на груди, где проступали мышцы, и вспоминала, как он снимал её тогда, как прижимал меня к столу, как его член заполнял меня до предела, растягивая, заставляя кричать. От этих мыслей у меня внутри всё сжалось, между ног стало ещё жарче, ещё мокрее, и я поняла: он видит. Видит, как я краснею, как дышу чаще, как не могу отвести взгляд от его рук, его губ, его паха, где брюки слегка оттопыривались — он уже был возбуждён, и это только подливало масла в мой огонь.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал, — сказал он наконец, и его голос стал ниже, глуше, почти рычащим. — И я знаю, что ты хочешь того же. Встань.

Я замерла, но ноги сами подняли меня со стула, как будто он дёрнул за невидимые ниточки. Сумка упала на пол с глухим стуком, я не стала её поднимать — просто стояла, глядя на него, как кролик на удава, чувствуя, как пульс бьётся в висках, в горле, между ног. Он кивнул, довольный, и шагнул ко мне, сократив расстояние до шага, до дыхания, до жара его тела, который я ощущала даже через одежду.

— Хорошая девочка, — шепнул он, и от этих слов у меня мурашки побежали по спине, по рукам, по бёдрам. Его рука легла мне на талию, скользнула под куртку, под халат, и я почувствовала, как его пальцы касаются голой кожи через майку, горячие, настойчивые. — Ты ведь не переоделась даже? Прямо из дома, да? Прямо так, мокрая и готовая?

— Я... торопилась, — выдохнула я, и это было правдой, но не всей. Я торопилась сбежать — от Паши, от Миши, от самой себя, — и попала сюда, к нему, зная, что он возьмёт меня, как тогда, и я не смогу сопротивляться.

— Торопилась ко мне, — уточнил он, и его рука поднялась выше, задев грудь, сжав сосок через ткань так, что я ахнула, выгнувшись невольно. — Я знал, что ты придешь. После того раза ты не могла не прийти.

Он рванул куртку с моих плеч, и она упала на пол с глухим звуком, как сброшенная кожа. Халат распахнулся сам, и его пальцы нашли край майки, задрали её до груди, оголяя живот, талию, рёбра. Я задрожала, чувствуя, как холод кабинета касается кожи, но его руки были горячими, почти обжигающими, и этот контраст сводил меня с ума. Он притянул меня к себе, прижал к столу, и я уперлась бёдрами в край, ощущая, как дерево впивается в кожу через трусики, которые уже промокли насквозь — от Миши, от меня самой, от него.

— Анатолий Сергеевич... — начала я, но он перебил, наклоняясь так близко, что его губы почти касались моих.

— Толя, Лена. Здесь и сейчас — просто Толя.

Его губы нашли мои, и он поцеловал меня — жадно, глубоко, врываясь языком мне в рот, как будто хотел выпить меня до дна. Я застонала, не в силах сдержаться, и мои руки сами легли ему на грудь, сжали рубашку, чувствуя твёрдость мышц под ней. Он целовал меня так, будто хотел оставить свой вкус на моих губах навсегда, и я отвечала — неумело, но с таким же голодом, который копился во мне весь день, всю неделю, всю жизнь. Его руки скользнули мне под майку, нашли грудь, сжали соски, теребя их пальцами, и я выгнулась, прижимаясь к нему сильнее, чувствуя, как они твердеют под его прикосновениями, как всё тело отзывается на этот жар.

— Ааах... Толя... — выдохнула я, когда он оторвался от моих губ и начал целовать шею, спускаясь ниже, к ключицам, к груди. Его зубы слегка прикусили кожу над соском через ткань, и я вздрогнула, чувствуя, как между ног становится ещё мокрее, ещё горячее, как трусики липнут к коже, пропитанные моим желанием и остатками Миши.

— Какая ты горячая, — пробормотал он, рывком сдергивая с меня халат полностью. Ткань упала на пол, шурша, как осенние листья, и я осталась в майке и трусиках, дрожа перед ним, открытая, голая, готовая. Он схватил меня за бёдра, развернул спиной к себе и нагнул над столом — так же, как тогда, пару дней назад, но теперь это было ещё острее, ещё грязнее. Я уперлась ладонями в дерево, чувствуя его холод под пальцами, и ахнула, когда он рванул мои трусики вниз, сдирая их с ног одним движением. Они упали к щиколоткам, и я осталась голой снизу, мокрая, раскрытая, с липкими следами Миши, которые он, наверное, заметил — и ему это нравилось.

— Ооох... — вырвалось у меня, когда его пальцы скользнули между ног, нашли мою киску, горячую, мокрую, пульсирующую. Он провёл по ней, раздвинул губы, чуть надавив на клитор, и я застонала громче, выгибаясь навстречу, чувствуя, как всё тело дрожит от его прикосновений.

— Уже течёшь, — хмыкнул он, и его голос был хриплым, грубым, полным желания. — Это от меня? Или кто-то другой тебя сегодня разогрел?

Я не ответила — не могла, только застонала снова, когда он ввёл два пальца внутрь, глубоко, до костяшек, растягивая меня, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг него. Его пальцы двигались быстро, грубо, выбивая из меня влажные звуки, и я вцепилась в стол, чтобы не рухнуть, чувствуя, как ноги подкашиваются.

— Толя... Давай... — шепнула я, сама не веря, что это говорю, что прошу его, но мне было всё равно — я хотела его, здесь, сейчас, на этом столе, в этом кабинете, где он был хозяином, где он мог делать со мной что угодно.

Он вытащил пальцы, и я услышала, как он расстёгивает ремень — резкий звук пряжки, шорох ткани, щелчок молнии, и через секунду его горячий, твёрдый член упёрся мне в попу, скользнул ниже, к промежности. Он был большой — больше, чем Миша, больше, чем Паша, почти как Джордж, и я вспомнила, как он растягивал меня тогда, как я кричала под ним, как кончала, не в силах остановиться. Он провёл головкой по моим губам, дразня, размазывая мою влагу, и я застонала, толкнувшись назад, умоляя без слов.

— Хочешь, да? — шепнул он, наклоняясь ко мне, его дыхание обожгло мне ухо. — Скажи, Лена. Скажи, что хочешь.

— Да... Толя... Хочу... — выдохнула я, и это было как капитуляция, как последний шаг в пропасть.

Он вошел в меня одним движением, глубоко, до упора, и я закричала — громко, хрипло, не сдерживаясь, потому что тут не было Паши, не было Димы, не было никого, кто мог бы услышать, только мы двое в этом кабинете. Его член заполнил меня полностью, растянул до предела, до сладкой боли, и я вцепилась в край стола, чувствуя, как дерево скрипит под моими пальцами. Он начал двигаться — медленно сначала, почти дразня, выходя почти полностью и входя снова, и каждый толчок вышибал из меня воздух, каждый удар его головки по моим внутренностям заставлял меня стонать.

— Аааах! Толя... Ох... Да... — кричала я, выгибаясь под ним, толкаясь назад, чтобы он брал меня глубже, сильнее. Его руки сжимали мне бёдра, пальцы впивались в кожу, оставляя красные пятна, и я чувствовала, как он владеет мной — уверенно, властно, как будто я была его игрушкой, его шлюхой, его собственностью.

— Хорошая девочка, Лена, — рычал он, ускоряя темп, вбиваясь в меня так, что мои ягодицы шлепались о его пах, издавая громкие, влажные звуки, которые смешивались с моими стонами и его хриплым дыханием. — Кричи для меня. Я хочу это слышать.

И я кричала — громко, хрипло, не в силах остановиться, не в силах сдержать этот поток, который вырывался из меня вместе с каждым его толчком. Он наклонился ближе, прижал меня грудью к столу, и я почувствовала, как его рубашка липнет к моей спине, как его руки скользят по моим бокам, находят грудь, сжимают её через майку, теребят соски, пока я не задыхаюсь от кайфа. Его член входил и выходил, растягивая меня, заполняя меня, и я чувствовала, как сперма Миши смешивается с моей влагой, как всё это течёт по ногам, пачкает стол, и это было грязно, мерзко, но так сладко, что я теряла голову.

— Ты моя шлюха, Лена, — шепнул он мне на ухо, и от этих слов я кончила — резко, сильно, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг него так, что он зарычал от удовольствия. Мои ноги задрожали, я вцепилась в стол так, что ногти оставили царапины на дереве, и закричала его имя — «Толя! Аааах!» — пока волны оргазма били по мне, как шторм, унося остатки разума.

Он не остановился — продолжал трахать меня, растягивая мой кайф, вбиваясь ещё глубже, ещё сильнее, и я чувствовала, как его член пульсирует внутри, как он приближается к краю. Его руки сжали мне ягодицы, раздвинули их, и он вошёл ещё глубже, до самого основания, так, что я задохнулась от этого ощущения. Он наклонился, прикусил мне шею, оставляя красный след, и я застонала снова, чувствуя, как второй оргазм подступает, быстрее, чем я могла ожидать.

— Кончай ещё раз, Лена, — прохрипел он, ускоряя темп до предела. — Давай, для меня.

И я кончила снова — громче, сильнее, содрогаясь под ним, как в лихорадке, крича его имя, пока голос не сорвался. Моя киска сжималась вокруг него, выжимая его, и он не выдержал — зарычал, вжал меня в стол сильнее и кончил, заливая меня горячей струёй, которая била внутрь, смешиваясь с моей влагой, с остатками Миши, заполняя меня до краёв. Он выплескивал всё до последней капли, его член пульсировал, и я чувствовала, как это течёт из меня, стекает по ногам, пачкает пол, пока он не замер, тяжело дыша мне в спину, придавливая меня своим весом.

Мы лежали так с минуту — я, распластанная на столе, с задранной майкой и спущенными трусиками, мокрая, липкая, дрожащая, и он, всё ещё прижимающий меня, всё ещё внутри, пока его дыхание не выровнялось. Потом он отстранился, медленно вытащил член, и я ахнула, чувствуя, как его сперма вытекает из меня, горячая, густая, стекает по внутренней стороне бёдер, смешиваясь с тем, что было до него. Он помог мне встать, придержал за талию, потому что ноги не держали, и я рухнула бы, если бы не он. Его взгляд — довольный, чуть насмешливый — прошёлся по мне, по моим растрёпанным волосам, по красным пятнам на шее, на бёдрах.

— Ты молодец, Лена, — сказал он, гладя меня по щеке пальцем, ещё влажным от меня. — Завтра приходи на работу как ни в чём не бывало. А это... это наш маленький секрет.

Я кивнула, не в силах говорить — горло пересохло, голос пропал после всех этих криков. Подобрала халат с пола, натянула трусики, чувствуя, как они тут же промокают от его спермы, от моей влаги, и накинула куртку дрожащими руками. Он проводил меня до двери, открыл её и бросил напоследок:

— Спокойной ночи. И осторожнее на дороге. Ты выглядишь так, будто тебя только что трахнули.

Я вышла в коридор, чувствуя, как ноги дрожат, как всё тело ноет от того, что он со мной сделал — от его рук, его члена, его слов, которые до сих пор звенели в ушах. Лифт всё ещё не работал, пришлось спускаться по лестнице, держась за перила, чтобы не упасть, чувствуя, как сперма стекает по ногам, пачкает туфли, как запах секса пропитал меня всю. В машине я рухнула на сиденье, глядя в темноту, не включая свет. Часы показывали восемь вечера. Я не знала, как доехать домой, как посмотреть в глаза Диме, Паше, как жить дальше после этого — после Миши, после Толи, после всего. Но одно было ясно: это не конец. Они все — Джордж, Паша, Миша, Толя — хотели меня, и я хотела их, и этот круг становился всё теснее, всё горячее, всё опаснее.

Я вернулась домой за полночь, когда луна висела высоко над крышами, заливая улицу холодным светом, а всё вокруг молчало, как мёртвое, только где-то вдалеке лаяла собака, нарушая тишину. Машина заглохла у крыльца с тихим стуком двигателя, и я сидела в ней ещё минут десять, глядя на тёмные окна нашего дома, пытаясь собрать себя в кучу, хоть немного унять этот хаос в голове, который гудел, как рой ос. Тело ныло — каждый мускул, каждая косточка, каждый кусочек кожи кричал от того, что со мной сделали за день. Миша в подвале — его грубые руки, его член, вбивающийся в меня у стены, его сперма, горячая и липкая, залившая меня внутри. Толя в кабинете — его стол, его пальцы, его член, растягивающий меня до крика, его укусы на шее, которые до сих пор жгли. Всё это смешалось в одну горячую, грязную кашу, пропитавшую меня до костей — трусики, куртку, майку, волосы, кожу, душу. Я должна была зайти тихо, проскользнуть в душ, смыть это всё горячей водой, лечь рядом с Димой и притвориться, что ничего не было — просто ещё один день, ещё одна ночь, ещё одна ложь. Но внутри всё горело, этот пожар не утихал, и я знала: он не утихнет, сколько бы я ни мылась, сколько бы ни врала себе, сколько бы ни пряталась.

Дима спал в спальне, храпел, как всегда, раскинувшись на кровати, как медведь в берлоге, одеяло сползло до пояса, обнажая его мягкий живот. Его лицо было расслабленным, почти детским, и я смотрела на него секунду, чувствуя укол вины — слабый, почти неощутимый, тут же утонувший в этом море похоти, которое захлестнуло меня за последние дни. Я прокралась внутрь, сбросила куртку прямо на пол у двери — она шлёпнулась с глухим звуком, пропахшая сексом, потом, одеколоном Толи. Халат свалился следом, и я уловила запах — резкий, густой, непристойный: сперма, пот, сигареты Миши, всё смешалось в одну вонь, которая пропитала меня, как дешёвый парфюм, от которого не избавиться. Сил раздеться до конца не было — я рухнула на кровать в майке и трусиках, чувствуя, как липкость между ног пачкает простыни, как она прилипает к коже, оставляя влажные пятна. Закрыла глаза, надеясь провалиться в сон, забыться, но тут услышала шаги — тихие, но чёткие, сверху, из комнаты Паши. Он не спал. Ждал. Чуял. Его шепот — «ты моя» — до сих пор звенел в ушах, как эхо, и я боялась, что он спустится, увидит меня такой — растрёпанной, с красными пятнами на шее от Толиных зубов, с мокрыми трусиками, с этим запахом, который кричал о том, что я натворила за день. Я натянула одеяло до подбородка, затаила дыхание, но шаги затихли, и я выдохнула, проваливаясь в тяжёлый, липкий сон, где все они — Паша, Джордж, Миша, Толя — кружились надо мной, трогали меня, брали меня, не отпуская.

Утро началось с головной боли и солнечного света, который бил в глаза через щель в шторах, как будто нарочно хотел вытащить меня из этого мутного забытья. Голова гудела, как после бутылки вина, хотя я выпила только кофе — слишком много кофе, слишком мало сна. Дима ещё спал, храпел тише, но всё так же беспечно, повернувшись на бок, и я выбралась из кровати, пошатываясь, чувствуя, как всё тело ноет — бёдра от грубых толчков Миши, спина от стола Толи, шея от его укусов, грудь от его пальцев, которые сжимали её до синяков. Между ног всё было липко, трусики промокли насквозь — сперма Толи, остатки Миши, моя собственная влага, всё смешалось в одну грязную, горячую массу, которая прилипала к коже, тянула её, как клей. Я поморщилась, ощутив этот запах — кислый, резкий, непристойный, — и поняла: надо в душ, сейчас же, смыть это всё, привести себя в порядок, притвориться, что я всё ещё та Лена — жена, мать, докторша, а не эта шлюха, которая трахается с кем попало, где попало, когда попало. Но сначала — кофе, чтобы проснуться, чтобы хоть немного почувствовать себя человеком, а не куском мяса, который рвут на части.

На кухне было тихо, только тикали часы на стене да гудела кофеварка, которую я включила дрожащими руками, едва попав пальцем по кнопке. Я стояла у раковины, глядя, как чёрная струя медленно наполняет кружку, и пыталась дышать ровно, но каждый вдох был как глоток огня — жар Миши, Толи, Паши, Джорджа, всех их, кто оставил на мне свои следы, свои запахи, свои желания. Кофе пах горько, но даже он не мог перебить этот смрад — секс, пот, сперма, всё это витало вокруг меня, как облако, которое я не могла стряхнуть. Я должна была держать себя в руках, но пальцы дрожали, когда я взяла кружку, горячая керамика обожгла кожу, и кофе плеснулся на руку, оставив красное пятно. Я выругалась шепотом — «Чёрт!» — и тут услышала шаги — тяжёлые, быстрые, с лестницы. Паша. Сердце ухнуло вниз, я обернулась — он спустился, в шортах и мятой футболке, волосы растрёпаны, как будто он ворочался всю ночь, но глаза — острые, как ножи, тёмные, почти чёрные, и они впились в меня, как крючья, цепкие, голодные, злые.

— Где ты была вчера? — спросил он тихо, подходя ближе, и его голос был низким, с этой хрипотцой, которая появлялась, когда он злился или хотел чего-то — меня, всегда меня. Его взгляд прошёлся по мне — от растрёпанных волос, спутанных, как после секса, до босых ног, задержался на шее, где краснели пятна от Толиных зубов и губ, на майке, которая прилипла к груди, выдавая твёрдость сосков, проступивших сквозь ткань, на бёдрах, где трусики оставили влажный след под ней.

— На работе, — соврала я, отворачиваясь к раковине, чтобы не видеть его глаз, чтобы не чувствовать, как они раздевают меня, видят всё, что я пыталась спрятать. — Задержалась. Ты же знаешь, как бывает.

— На работе, — повторил он, и в его тоне была насмешка, смешанная с чем-то тёмным, опасным, как гроза перед молнией. Он шагнул ближе, встал за спиной, так, что я почувствовала тепло его тела через воздух, его дыхание на своём затылке, горячее, неровное. — А почему ты выглядишь так, будто тебя трахали всю ночь? И от тебя пахнет, мам. Не мной. Не мной, черт возьми.

Я замерла, чувствуя, как кровь бросилась в лицо, как жар от его слов растёкся по шее, по груди, вниз, туда, где всё ещё было липко от Миши, от Толи, и теперь — от него, от этого его голоса, от этого его взгляда. Он заметил — он всегда замечал, этот его взгляд, как рентген, видел всё: красные пятна, дрожь в руках, запах, который выдавал меня с головой. Я хотела сказать что-то, отбиться, соврать ещё раз, но горло пересохло, язык прилип к нёбу, и я только сжала кружку сильнее, пока кофе не плеснулся на пальцы, обжигая кожу ещё раз.

— Паша, хватит, — выдавила я, но голос был слабым, почти жалким, как у ребёнка, пойманного на вранье, и он это услышал. Его рука легла мне на талию, сжала через майку, пальцы впились в кожу, и я вздрогнула, как от удара, чувствуя, как его тепло пробивает меня насквозь. Он наклонился ближе, его губы почти касались моего уха, и я уловила его запах — молодой, резкий, с ноткой пота и чего-то дикого, что сводило меня с ума.

— Хватит? — шепнул он, и его дыхание обожгло мне кожу, как горячий ветер. — Ты вчера ушла, а я ждал. Лежал и думал о тебе. Дрочил, представляя тебя. А ты... с кем ты была, мам? С кем ты трахалась, пока я тут сходил с ума?

Его слова ударили, как пощёчина, и я задохнулась, чувствуя, как жар от них растекается по телу, как трусики промокают ещё сильнее — не от Миши, не от Толи, а от него, от этого его напора, от этой его злости, смешанной с желанием. Его пальцы скользнули ниже, к бедру, задели край майки, приподняли её, оголяя кожу, и я ахнула, когда он провёл рукой по внутренней стороне бедра, чуть задев липкость, оставшуюся от вчера. Я должна была оттолкнуть его, уйти, закричать, но ноги не слушались, а тело... тело хотело его, хотело этого безумия, этого греха, который я уже не могла остановить, который стал частью меня.

— Паша, я в душ, — буркнула я, вырываясь из его хватки с силой, которой почти не осталось, и почти побежала к ванной, чувствуя, как он смотрит мне в спину, как его взгляд прожигает дыру в майке, в коже, в душе. Дверь хлопнула за мной, я повернула кран, горячие струи ударили по кафелю с шипением, наполняя ванную паром, и я содрала с себя майку, бросила её на пол — мокрая, липкая, вонючая. Трусики полетели следом — они были пропитаны спермой, моей влагой, всем, что со мной сделали за день, и я пнула их в угол, чувствуя, как липкость тянется за ними, как нитка. Встала под душ, закрыла глаза, подставила лицо под горячую воду, чувствуя, как она смывает грязь, пот, сперму с кожи, стекает по груди, по животу, по бёдрам, унося следы Миши, Толи, но не этот жар, который горел внутри, не это желание, которое пульсировало внизу живота, не эту похоть, которая стала моей второй кожей.

Дверь скрипнула, и я вздрогнула, открыв глаза, вода попала в лицо, защипала. Паша. Он стоял в проёме, голый по пояс, шорты низко на бёдрах, и его взгляд — тёмный, голодный, почти звериный — прошёлся по мне, по моему мокрому телу, по груди, где соски торчали от холода воды, по бёдрам, где всё ещё блестели следы вчера, по волосам, прилипшим к шее. Он шагнул внутрь, закрыл дверь за собой, повернул замок, и я отступила к стене, чувствуя, как холодный кафель впивается в спину, как вода бьёт мне в лицо, стекая по подбородку.

— Паша, уйди, — сказала я, но это было слабо, почти шепотом, и он только хмыкнул, подходя ближе, его шаги гулко отдавались в тесной ванной, смешиваясь с шумом воды.

— Нет, мам, — шепнул он, и его руки схватили меня за талию, прижали к стене так, что вода ударила ему в спину, стекая по его груди, по твёрдым мышцам живота, вниз, к шортам, которые тут же промокли, облепив его пах, где уже проступала твёрдость. — Ты моя. И я не хочу, чтобы от тебя пахло кем-то ещё. Я смою их с тебя.

Его губы врезались в мои, грубо, жадно, почти до боли, и я застонала, не в силах сдержаться, чувствуя, как его язык врывается мне в рот, как его зубы прикусывают мою нижнюю губу, оставляя горячий след. Я толкнула его в грудь, мокрые ладони скользнули по его коже, но он не сдвинулся — только прижал меня сильнее, его тело вдавило меня в стену, и вода текла по нам, горячая, обжигающая, смывая грязь, но не этот грех, который мы творили. Его руки скользнули вниз, сжали мои ягодицы, раздвинули их, пальцы нашли мою киску, мокрую, горячую, липкую от вчера, и он ввёл два пальца внутрь, грубо, глубоко, растягивая меня, выбивая из меня стон — громкий, хриплый, который утонул в шуме воды.

— Ааах... Паша... — выдохнула я, цепляясь за его плечи, мои ногти впились в кожу, оставляя красные полосы. Его другая рука схватила меня за волосы, потянула назад, открывая шею, и он впился в неё зубами, кусая там, где уже были следы Толи, оставляя свои метки, горячие, жгучие.

— Ты моя, — рычал он, его пальцы двигались быстрее, выгибая меня под ним, выбивая влажные звуки, которые смешивались с шумом воды. — Скажи это, мам. Скажи, что ты моя, а не их.

— Ооох... Паша... Я... — начала я, но он вытащил пальцы, рванул шорты вниз одним движением, и они упали на пол, мокрые, тяжёлые. Его член — твёрдый, горячий, большой — ударил мне по животу, скользнул ниже, и я задрожала, чувствуя его головку у своего входа, горячую, пульсирующую, готовую. Он был больше, чем я помнила, больше, чем в тот раз на террасе, и я ахнула, когда он раздвинул мне ноги коленом, приподнял меня, прижав к стене ещё сильнее.

— Скажи, — прохрипел он, проводя членом по моим губам, дразня, не входя, размазывая мою влагу, остатки вчера. Вода текла по его лицу, по груди, капала с волос, и он смотрел на меня — глаза тёмные, почти безумные.

— Я твоя... Паша... — выдохнула я, и это было как капитуляция, как падение. Он рыкнул, довольный, и вошёл — резко, до упора, растягивая меня так, что я закричала, громко, хрипло, и этот крик эхом отлетел от стен, утонув в шуме воды.

— Аааах! Паша! — вырвалось у меня, и он начал двигаться, вбиваясь в меня сзади, грубо, сильно, каждый толчок выбивал из меня воздух, каждый удар его паха о мои ягодицы отдавался шлепком — громким, влажным, непристойным, заглушаемым только водой. Его руки сжали мне бёдра, пальцы впились в кожу, оставляя красные пятна, и он трахал меня, как будто хотел выжечь из меня всех остальных, утвердить своё право, свою власть. Вода текла по нам, стекала по его груди, по моим ногам, смывая его сперму, мою влагу, но не этот жар, который горел между нами, не эту похоть, которая захлёстывала нас обоих.

— Ты моя, мам, — рычал он, его рука вцепилась мне в волосы, потянула сильнее, выгибая шею, и он кусал меня, лизал, оставляя следы, как метки, поверх следов Толи, Миши, всех, кто был до него. — Никому тебя не отдам. Никому, слышишь?

Его член заполнял меня, растягивал до предела, до сладкой боли, и я стонала, кричала, толкаясь назад, подставляя себя под каждый удар, чувствуя, как он бьёт по моим внутренностям, как головка упирается в самую глубину. Его другая рука скользнула мне на грудь, сжала сосок, крутя его между пальцами, теребя, пока я не задохнулась от кайфа, пока вода не попала мне в рот, смешиваясь с моими стонами. Я кончила — резко, сильно, сжимаясь вокруг него, крича его имя — «Паша! Аааах!» — пока волны оргазма били по мне, одна за другой, заставляя дрожать, цепляться за стену, чтобы не рухнуть.

Он не остановился — продолжал трахать меня, ускоряя темп, вбиваясь ещё глубже, ещё сильнее, и я чувствовала, как его член пульсирует внутри, как он близко. Его рука отпустила волосы, сжала мне горло, не сильно, но достаточно, чтобы я задохнулась от этого ощущения власти, контроля, и он наклонился, прикусил мне ухо, шепнув:

— Кончи ещё раз, мам. Для меня. Покажи, что ты моя.

И я кончила снова — громче, сильнее, содрогаясь под ним, как в лихорадке, крича его имя, пока голос не сорвался, пока вода не залила мне лицо, пока всё тело не стало одним сплошным комком кайфа. Моя киска сжималась вокруг него, выжимая его, и он не выдержал — зарычал, вжал меня в стену ещё сильнее и кончил, заливая меня внутри горячей, густой струёй, которая била, заполняя меня до краёв, выплескиваясь наружу, смешиваясь с водой, стекая по моим ногам на кафель. Он кончал долго, его член пульсировал, и я чувствовала каждый толчок, каждую каплю, пока он не замер, тяжело дыша мне в шею, придавливая меня к стене своим весом.

— Ты моя, — шепнул он ещё раз, и я кивнула, не в силах говорить, чувствуя, как его член медленно выходит из меня, как вода смывает всё, что он оставил, как пар обволакивает нас, делая воздух густым, липким. Он отстранился, вышел из душа, бросив шорты на пол, и ушёл, оставив меня одну. Я рухнула на колени под струями, задыхаясь, дрожа, чувствуя, как его сперма стекает из меня, смешиваясь с водой, как тело ноет от этого грубого, жёсткого секса, и не понимала, что со мной творится, почему я не могу остановиться, почему я хочу ещё.

Я вышла из ванной через полчаса, завернувшись в полотенце, всё ещё мокрая, всё ещё дрожащая, волосы прилипли к шее, капли стекали по груди. На кухне гудела кофеварка, Дима спустился, сонный, в одних трусах, буркнул что-то про завтрак, и я кивнула, стараясь не смотреть на Пашу, который сидел у стола, глядя на меня с этой своей улыбкой — довольной, почти торжествующей, как будто он только что выиграл войну. Я должна была держать себя в руках, притвориться, что ничего не было, но тут раздался звонок в дверь, и я вздрогнула, чуть не уронив кружку, которую взяла дрожащими руками.

Дима пошёл открывать, пробормотав что-то про «кого там ещё несёт», а я осталась стоять, чувствуя, как сердце колотится в груди, как полотенце липнет к мокрой коже. Джордж. Он вошёл, высокий, массивный, в той же чёрной футболке, что на вечере, которая обтягивала его широкие плечи, и бросил мне взгляд — тёмный, горячий, обещающий, полный того же голода, что я видела в нём на террасе. Его кожа блестела в утреннем свете, и я невольно сглотнула, чувствуя, как жар от его присутствия растекается по телу.

— Привет, Дима, Лена, — сказал он, кивая, его голос был низким, раскатистым, как гром. — Миску от соуса забрать пришёл. Забыл вчера.

Дима буркнул что-то, пошёл искать миску в шкафу, а Джордж подошёл ко мне, слишком близко, пока Паша смотрел в другую сторону, отвлёкшись на кофе. Его рука скользнула мне на талию, чуть сжала через полотенце, пальцы прошлись по мокрой коже, и он наклонился, шепнув так тихо, что услышала только я:

— Ты выглядишь так, будто тебя только что трахнули до дрожи. Скоро вернусь за большим, Лена. Жди меня.

Его пальцы задержались на мне секунду, сжали сильнее, и я ахнула тихо, чувствуя, как между ног снова становится жарко, как трусики — если бы они были на мне — промокли бы ещё раз. Он отстранился, взял миску из рук Димы, бросил мне ещё один взгляд — горящий, хищный — и ушёл, оставив за собой запах своего одеколона и это обещание, которое повисло в воздухе, как угроза. Дима вернулся, ничего не заметил, сел за стол, а Паша смотрел на меня, сжимая кулаки, его глаза потемнели ещё больше, и я поняла: он видел. Не всё, но достаточно.

Я стояла, держа кружку, чувствуя, как кофе остывает в руках, как полотенце липнет к коже, как тело дрожит от всего, что произошло — от Паши в душе, от Джорджа у стола, от вчера с Мишей и Толей. Телефон завибрировал на столе, я глянула — сообщение от Миши: «Труба опять течёт. Зайду завтра». Я рухнула на стул, глядя на пустую кружку, чувствуя, как сердце колотится, как жар растекается по телу, как всё это — Паша, Джордж, Миша, Толя — окружает меня, душит, тянет вниз. Я понимала: это не остановить. Они все хотели меня, каждый по-своему, и я хотела их — всех, разом, по очереди, снова и снова. Моя жизнь превращалась в хаос, в грязный, сладкий водоворот, и я боялась этого, но жаждала — больше, чем могла себе признаться, больше, чем могла вынести. Завтра придёт Миша, потом Джордж, Паша не отпустит, Толя ждёт на работе, и я... я не знала, как выбраться. И не хотела.

Всем спасибо за то, что прочитали мой рассказ. Буду рада вашим комментариям и оценкам. Это поможет мне понять, что рассказ вам интересен и вы хотите продолжения. Чем больше будет оценок, тем скорее будет доступна следующая часть.

____________________

Продолжение этого рассказа вы можете прочитать на Boosty (до 57 части): https://boosty.to/erotales/posts/4f74830c-445c-4771-a74f-8c44ba5cad74

Если вам нравятся мои рассказы, вы можете поддержать меня на Boosty: https://boosty.to/erotales

Также, на Boosty доступны рассказы, которые еще нигде не были опубликованы, а также новые части уже опубликованных рассказов. Там же вы можете заказать рассказ по вашим фетишами и интересам. Ограничений почти нет ;)

Всем хорошего дня и приятного чтения.