Рассказ фанфик по Вселенной книги "Портал в бездну"

Предыдущая глава: https://bestweapon.vip/post_117127

Глава 7

Утро началось с оглушительной, вакуумной тишины. Я проснулся от того, что ступня, ушибленная каблуком, нестерпимо ныла, нестерпимо зудело, а обожженное сигаретой плечо назойливо зудело. Член стоял, требуя продолжения сладкой экзекуции, новых встрясок, но квартира затаилась, словно хищник перед прыжком.

Я вышел на кухню, ожидая чего угодно: новой пощечины, издевательского смеха или очередного приказа «на колени». Но Рита... Рита меня просто не заметила. Она стояла у окна, залитая бледным утренним светом, и неторопливо пила кофе. На ней был всё тот же полосатый халат, но сегодня он казался непроницаемой броней. Она смотрела сквозь меня, словно я был досадным пятном на стене или старым предметом мебели, который давно пора выбросить на помойку.

— Доброе утро, — выдавил я, и мой голос прозвучал жалко, надтреснуто.

Ни ответа, ни взгляда. Рита даже не повела бровью. Она поставила чашку в раковину и прошла мимо, задев моё плечо краем халата. Этот мимолетный, почти случайный контакт прошил меня током, но она не обернулась. Она ушла в свою комнату, и сухой щелчок её замка прозвучал как окончательный приговор.

Это было невыносимо. Моё нутро, привыкшее к острым специям унижения, теперь задыхалось от пресности этого безразличия. Внутри всё вопило, требуя внимания, пусть даже самого жестокого. Но разум — тот слабый, едва живой голос рассудка — твердил: «Беги. Пока еще можешь. Пока ты не подписал этот безумный договор».

Я вернулся в свою каморку и, дрожащими пальцами схватив телефон, открыл сайт с объявлениями об аренде.

«Сдам комнату... Чисто, уютно, без хозяев... Рядом с метро...»

Я лихорадочно листал страницы, вглядываясь в фотографии чужих квартир. Бежевые обои, типовые диваны, чистые кухни — всё это выглядело таким правильным, таким нормальным... и таким мертвым. Глядя на эти снимки, я физически ощущал, какая серая, стерильная пустота ждет меня там, за порогом этой коммуналки. Там никто не назовет меня «собственностью». Там никто не будет душить меня по ночам, даря это пугающее чувство абсолютной сопричастности к чьей-то воле.

«Надо уезжать, — твердил я себе, впиваясь ногтями в ладони. — Это безумие. Какое закабаление? Какая магия? Это просто две сумасшедшие девки, которые нашли себе живую игрушку».

Я выбрал три номера и даже нажал на кнопку вызова, но в последний момент сбросил звонок. Сердце колотилось в самом горле. Взгляд невольно упал на отражение в зеркале: на бледном плече темнел аккуратный круглый ожог — клеймо, которое Рита уже начала выжигать, не дожидаясь согласия.

Бунт внутри меня захлебывался. Я ненавидел себя за эту слабость, ненавидел Риту за её ледяное молчание, но рука снова и снова возвращалась к списку объявлений, хотя я уже понимал: ни одна комната в этом городе не станет мне домом, пока на моей груди не будет выжжен знак моей истинной хозяйки.

Следующий день стал для меня настоящим испытанием на прочность, медленной и тягучей пыткой безмолвием. Рита возвела вокруг себя невидимую, но непроницаемую стену, сквозь которую не проникал ни мой растерянный взгляд, ни моё робкое присутствие. Душа буквально разрывалась на части: каждая клетка тела, привыкшая к острым уколам боли и сладостному чувству вины, теперь задыхалась в этом вакууме. Я чувствовал себя брошенным псом, которого лишили даже законной порции тумаков.

Я снова и снова открывал ленту объявлений, гипнотизируя экран смартфона. Палец замирал над кнопкой вызова, но стоило раздаться первому гудку, как паника перехватывала горло, и я в ужасе сбрасывал звонок. Это была странная, изматывающая борьба: одна половина меня исступленно кричала о спасении, а другая — та, что уже принадлежала этой квартире — жаждала окончательного падения. Я отчаянно пытался бежать, но ноги словно вросли в этот пыльный паркет; я хотел свободы, но больше всего на свете я боялся её обрести.

Вечером тишину разрезал знакомый, уверенный перестук каблуков — пришла Маша. Их приглушенные голоса с кухни доносились до моей комнаты, просачиваясь сквозь щели в двери, словно ядовитый и одновременно дурманящий газ. Я замер у самого косяка, боясь даже вздохнуть, превратившись в один сплошной слух.

Маша говорила с каким-то гурманским упоением, смакуя каждую деталь. Я почти видел её хищную улыбку, когда она описывала свою недавнюю «забаву». Срываясь на ехидное, торжествующее хихиканье, она рассказывала, как тонкая кожаная плеть вгрызалась в плоть её очередного раба, как его спина на глазах расцветала багровыми, горящими полосами, превращаясь в одну сплошную кровоточащую рану.

— Он так извивался, Рит, ты бы видела! — её смех, острый и холодный, полоснул меня по нервам сильнее любого кнута.

Я слушал, и моё собственное тело отзывалось на её слова фантомной, мучительной болью. Кожа на спине зудела, а внизу живота пульсировало тяжелое, позорное желание оказаться на месте того бедолаги. Я ненавидел свою чистую, нетронутую кожу. Я ненавидел свою свободу, которая в этот миг казалась мне самой тяжкой и несправедливой карой.

Третий день начался с лихорадочного, почти судорожного решения. Я проснулся с единственной мыслью: «Сейчас или никогда». Моё тело всё еще помнило холод паркета и жар ожога, но разум, цепляясь за остатки инстинкта самосохранения, диктовал другие команды.

Я взял телефон. Руки мелко дрожали, когда я набирал номер из вчерашнего списка.

— Алло... Да, я по объявлению. Можно посмотреть комнату сегодня? — мой голос казался мне чужим, словно это говорил кто-то другой, какой-то «правильный» человек, у которого еще есть шанс на спасение.

Договорились на полдень. Поездка через весь город в дребезжащем трамвае напоминала путь на эшафот, только эшафотом в этот раз должна была стать свобода. Я смотрел на обычных людей: женщин с сумками, студентов в наушниках, стариков — и чувствовал себя среди них инопланетянином, загримированным под человека. Они жили в мире, где высшая ценность — покой и безопасность. Я же был отравлен иным знанием.

Дом оказался добротной сталинкой с высокими потолками. Хозяйка, тихая интеллигентная женщина в вязаной кофте, пахнущая лавандой и домашним печеньем, гостеприимно распахнула дверь.

— Проходите, голубчик. Вот, смотрите — комната светлая, окна во двор, соседи тихие...

Я шагнул внутрь. Стерильная чистота ударила мне в ноздри. Белоснежный тюль, старое полированное пианино, стопки чистых книг... Здесь было так спокойно, так правильно, что мне внезапно стало нечем дышать. Воздух казался слишком разреженным, лишенным того вязкого, терпкого электричества, которым была пропитана наша коммуналка.

Я посмотрел на свои руки и почти физически увидел на запястьях следы невидимых оков. Как я мог жить здесь? О чем я буду говорить с этой доброй женщиной? Как я смогу спать в этой звенящей, благопристойной тишине, не ожидая, что в любую минуту дверь распахнется и чья-то холодная рука сомкнется на моем горле?

Меня охватил внезапный, животный ужас. В этом светлом мире я был мертв. Я был маргиналом собственной души, зараженным вирусом подчинения. Эта комната была для меня не спасением, а братской могилой.

— Вам не нравится? — мягко спросила хозяйка, заметив мою бледность. — Я могу уступить в цене...

— Простите... я... мне нужно идти. Я забыл... — пробормотал я, пятясь к выходу.

Я буквально выскочил в подъезд, не дожидаясь ответа. Я бежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, ловя ртом прохладный уличный воздух, который теперь казался мне безвкусным. Мне нужно было назад. В ту липкую, пугающую темноту. К запаху дешевых сигарет и сладким ароматов ее духов. К ледяному молчанию Риты и хищному смеху Маши.

Я возвращался «домой» с единственным чувством — чувством позорного, но бесконечного облегчения. Мой призрачный бунт закончился. Я окончательно осознал: я не хочу быть свободным. Я хочу быть рабом. Ритиным рабом.