— Ты... что?

— Пойми, малышка, я не могу поступить иначе. Да, я обещал тебе, но... у нас существует корпоративная этика, знаешь ли! И если шеф организует праздничную встречу, то...

— Какая же ты скотина после этого!

Анна в бешенстве бросила трубку. Минуту смотрела на себя в зеркало на туалетном столике, но не видела никого и ничего. Ни успешного бренд-менеджера в крупной московской компании, ни красивую, умную и независимую женщину 30 лет. Ни новую квартиру – хоть и на окраине, но зато в новостройке, без запахов старости и тараканов. Глаза наполнились слезами, и Анна разрыдалась.

Это же надо было так обломаться на новый год!

Побежала в ванную, чтобы смыть потёкшую тушь и размазанную помаду. На кой чёрт она тогда полдня наводила марафет? Если достаточно было одного телефонного звонка, чтобы не только испортить праздник, но и пустить её личную жизнь под откос.

А ведь она сходила к парикмахеру, сменила причёску, навестила визажиста, сделала маникюр, побрила чуть ли всё тело, а «там» сделала даже лазерную эпиляцию – получилась прямо кукла Барби! Хоть сейчас бери за руку и веди под венец. И все эти жертвы ради него: чтобы предстать перед «своим мужчиной» на праздник в новом, сногсшибательном виде.

А этот «Мужчина» оказался обыкновенным козлом, для которого карьера оказалась дороже, чем... чем... Анна опять заплакала и, не раздеваясь, прямо в ночной сорочке, залезла под душ. Она стояла под прохладными струями воды, подняв лицо вверх, и взахлёб пила своё одиночество. Потом стянула с себя мокрую одежду, трусики и бросила всё в раковину, оставив их истекать несбывшимися надеждами и напрасными слезами.

Наконец она справилась с эмоциями. Всегда справлялась – не в первой. Вышла из душа, нагая, вытираясь на ходу большим махровым полотенцем с принтом «Sunny beach» на фоне пальм, только слово пляж было написано, как «Bitch» – это ей нравилось больше всего.

— Я не стану встречать Новый год одна, в пустой квартире, - произнесла Анна вслух, глядя на панно, висевшее над кроватью, с изображением абстрактных линий и жирных мазков.

«Раковое разбумажье», – назвала эту картину её мама, когда приезжала к ней на новоселье. Так это название и прилепилось навечно к нелепой картине, которую Анне вручили на каком-то, то ли симпозиуме, то ли на другой бессмысленной встрече, коих было в её жизни великое множество.

— Мамочка, я еду к тебе! – Анна для убедительности кивнула головой, – это будет сюрприз на новый год! Мама Лена, к тебе едет твоя бестолковая дочь, которая не может наладить свою личную жизнь вот уже три десятка лет!

Слезы опять задрожали в глазах, но усилием воли Анна остановила назревающую истерику. Подошла к стереосистеме и включила «Play». В комбике стоял диск с Ричардом Клайдерманом, и Анна быстро заменила его на сборку «Лучшие хиты 70-80-90-х годов» – ей только Клайдермана сейчас не хватало, с его печальными экзерсисами на рояле.

Заиграл знакомый бит, и Анна стала быстро собираться. Хоть до Нового года и оставалось больше двенадцати часов, но ей нужно было ещё доехать до мамы: она жила в небольшом трёхкомнатном доме, в тихом посёлке в Подмосковье. В последний момент Анна успела купить билет на «Сапсан». «Похоже, мне удалось урвать стоячее место возле туалета», – горько подумала Анна, но тут же отмахнулась от этой мысли.

Пусть это будет самое страшное событие в её никчёмной жизни.

Мама Анны, Елена Сергеевна, 52 лет, была красивой, ухоженной женщиной. Она работала главным бухгалтером в местной школе. Разведена уже двенадцать лет – драгоценный супруг бросил её с дочкой, как только Анне исполнилось восемнадцать. Видимо тянул с разводом, чтобы не платить потом алименты. Ни на какие корпоративы и квартирники Елена Сергеевна не ходила, всегда была спокойной, сильной женщиной, быть может, немного старомодной.

Поэтому, когда Анна появилась у неё на пороге с бутылкой шампанского и огромным тортом, не стала задавать лишних вопросов – просто обняла и сказала: «Хорошо, что ты дома».

Они встретили Новый год вдвоём: с оливье, селёдкой под шубой, шампанским и «Голубым огоньком» по телевизору. Но, главное, конечно, были разговоры «за жизнь».

— Мама Лена, у тебя есть что-нибудь покрепче этой детской шипучки? – спросила Анна в начале застолья, ткнув наманикюренным пальцем в бутылку «Советского игристого».

Елена Сергеевна посмотрела на дочь долгим взглядом, потом молча подошла к бару, встроенному в мебельную стенку «Хельга» производства ГДР.

— Коньяк? – спросила она, повернувшись к дочери.

— Откуда такие излишества? – удивилась Анна, кивком соглашаясь с маминым предложением.

— От отца твоего осталась, – спокойно ответила Елена Сергеевна, возвращаясь к столу с почти полной бутылкой.

— Получается, что это пойло, как минимум, двенадцатилетней выдержки? – восхитилась Анна и разлила коньяк по рюмкам, которые мама предусмотрительно захватила с собой вместе с бутылкой.

Они выпили.

Елена Сергеевна дипломатично не задавала никаких наводящих вопросов дочери, почему она встречает главный праздник страны с ней, а не со своим молодым человеком. Анна тоже не торопила события – просто много пила. Но, если Елена Сергеевна пила коньяк чисто символически, то Анна словно поставила перед собой легко выполнимую задачу: напиться.

Когда кончился коньяк, мама принесла из бара ещё какой-то алкоголь в длинной бутылке с непроизносимым названием. К трём часам ночи Анна уже набралась. Сидела на диване в обнимку с матерью и плакала, по-настоящему, горько, как не плакала много лет.

— Я устала, мам... Я правда устала быть сильной. Все мужчины видят во мне либо удобную женщину, либо трофей. Никто не остаётся со мной. Я что, какая-то неправильная? Почему я никому не нужна по-настоящему?

— Просто ты ещё не встретила своего мужчину, – отвечала мама, грустно улыбаясь.

— Свой – это какой? Как его распознать? – Анна всхлипнула и обняла маму. – Все мои отношения с мужчинами заканчивались всегда одинаково: сначала страсть, потом равнодушие, потом измены или просто «мы не подходим друг другу». А последний мужчина исчез после трёх месяцев, написав мне СМС в два часа ночи: «Прости, мне нужно пространство». Расстался, сука, по СМС – как тебе это нравится?

— Это Виктор так поступил? – мама удивлённо подняла брови.

— Нет, не Виктор... – Анна тяжело вздохнула, – Виктор, это совсем самый последний... Мы с ним встречались редко – это он так решил. Так он вообще оказался полным мудаком! Представляешь: позвонил мне сегодня и отменил нашу запланированную встречу: провести новый год в ночном клубе! У него, блядь, корпоратив на работе случился! Его шеф, блядь, так решил! А меня – тут же по боку!

— Не ругайся, доченька, – мама погладила Анну по голове и прижалась щекой к её щеке, – значит, Виктор просто не твоя вторая половинка.

— Вторая половинка, – повторила Анна и поморщилась, – моя вторая половинка – вот здесь!

Анна приподнялась на диване и звонко шлёпнула себя по заднице.

— Мама Лена, я несколько последних лет испытываю полное эмоциональное одиночество, – Анна допила остатки в бокале. – Хорошо тебе: вы с папой просто разлюбили друг друга и мирно разошлись. А у меня всё получается через жопу с... – Анна криво усмехнулась: – Через жопу с моей второй половинкой!

— Любовь тут не причём, – сказала Елена Сергеевна, – мы с твоим отцом развелись по другой причине, а не потому что разлюбили друг друга.

— Да? Я не знала, – Анна ошарашенно смотрела на мать, – вы же сказали, что...

— Просто не хотели тебя травмировать, – грустно ответила мама и её глаза заблестели. Она быстрым жестом промокнула их платочком, который всегда носила с собой.

— А что тогда? Сейчас ты мне можешь рассказать, я уже взрослая девочка, – Анна икнула и испуганно прикрыла рот рукой.

— Твоему папе понравилась другая женщина и... Он ушёл к ней. Вот и вся любовь.

Анна завыла, потом плеснула себе ещё алкоголя в бокал.

— Значит он такой же козёл, как все?

Елена Сергеевна не ответила. Молча налила себе полбокала из той же бутылки и залпом выпила.

— А чем она была лучше? Та стерва, к которой он ушёл? – Анна выпила вслед за матерью и налила себе ещё.

— Ему, видите ли, нравится молодое тело! – Елена Сергеевна встала и повернулась вокруг себя, – а разве моё тело чем-то хуже? Даже сейчас, тем более, двенадцать лет назад? Скажи, доча?

С этими словами Елена Сергеевна вдруг сняла через голову праздничное платье, которое ей очень шло. Безупречное нижнее бельё плотно облегало женственную фигуру мамы, подчёркивая её достоинства.

— У меня даже грудь не отвисла! – всё больше распаляясь, воскликнула Елена Сергеевна. Из глаз потекли слёзы, но она их не заметила.

Она расстегнула замок бюстгальтера, сняла его и бросила на диван. Потом сжала груди руками и поиграла сосками, которые тут же напряглись.

— Видишь? – Елена Сергеевна повернулась к дочери и повела плечами, – ты спрашивала, что с тобой не так... А со мной что не так? Что с нами со всеми не так?!

— Мама Лена, у тебя просто шикарное тело! – с восхищением сказала Анна, – даже у меня не такая стоячая грудь, как у тебя, а мне всего тридцать!

Анна стянула блузку и быстро скинула лифчик. Показалась крепкая грудь – не такая большая, как у мамы и немного отвисшая, но всё ещё в прекрасной форме.

— Видишь? Так это я ещё не рожала! – Анна покрутилась перед мамой во все стороны.

Елена Сергеевна, словно очнувшись, быстро зарыла груди руками и покраснела.

— Господи, что я делаю, – пробормотала она и быстрыми шагами направилась в спальню за халатом.

В телевизоре заиграла знакомая мелодия и замелькали узнаваемые лица. Анна прыгнула к телеящику и выкрутила ручку громкости на полную мощность.

— Шизгара! – завопила Анна и рассмеялась, пьяная в дребадан.

Она стала танцевать перед телевизором, тряся сиськами и крутя бёдрами, схватив с полки дезодорант вместо микрофона.

— Шизгара! Ё бейби, шизгара! Айм ё венус, айм ё фае – ё дизае! – надрывалась Анна в «микрофон», а слезы бесконечным потоком катились из глаз.

Елена Сергеевна вернулась в комнату в домашнем халате, накинутом на голое тело. Она сделала звук тише и подошла к дочери. В телевизоре запел свой бессмертный блюз Гэри Мур: «Still Got The Blues» растекался по комнате, проникая в каждую клеточку растоптанных душ двух брошенных женщин, наполняя их неясным желанием и вечной тоской.

Елена Сергеевна обняла дочь и стала кружиться с ней в медленном танце.

— Никому я не нужна, – тихо всхлипывала Анна, ежась от холода в маминых объятиях.

— Ты очень нужна! Ты нужна мне. И всегда была, – Елена Сергеевна гладила дочь по волосам, прижимала к себе, вытирала ей слёзы. – Я так рада, что ты приехала ко мне! А мужчины... шут сними.

Анна продолжала тихо плакать. Песня закончилась, её сменил какой-то несмешной юморист, а мать и дочь продолжали кружиться под одну им слышимую музыку любви.

— Мама Лена, мне холодно, – Анна посмотрела маме в глаза, – уложи меня спать, как в детстве, помнишь? А то я, кажется, сильно перебрала.

— Сегодня можно, – сказала Елена Сергеевна и поцеловала Анну в лоб. – Идём, я уложу тебя баиньки.

Мама помогла дочери добраться до своей спальни, где было значительно теплее, чем в общем зале. Помогла снять джинсы. Анна осталась в трусиках с вишенками, хаотично разбросанными по ткани. Они легли под одно одеяло – как когда-то в детстве, когда Аня болела.

Елена Сергеевна обняла дочь сзади и крепко прижала к себе. Анна почувствовала тёплое, мягкое тело и такой знакомый мамин запах – смесь крема, духов и домашнего уюта. Анна устроилась поудобнее, продолжая тихо всхлипывать.

— Ш-ш-ш, солнышко моё... Всё хорошо. Я здесь. Я никуда не денусь.

Елена Сергеевна продолжала обнимать дочь, прижимая её к своей груди, как маленькую. Она гладила её по волосам, по спине, по бёдрам – длинными, успокаивающими движениями. В этих прикосновениях не было никакой сексуальности – только огромная нежность и желание защитить своего ребёнка от всего мира.

Но постепенно, очень медленно, материнские ласки начали меняться. Поглаживания стали чуть дольше задерживаться на груди, на талии, на внутренней стороне бёдер. Поцелуи из невинных и успокаивающих превращались в горячие и влажные.

Елена Сергеевна стала увереннее гладить дочь по спине – от лопаток до поясницы. Потом ниже – по бедру и обратно. Анна постепенно успокаивалась, дыхание выравнивалось. Но её тело начало реагировать по-другому. От алкоголя, долгого одиночества и тепла Анна почувствовала, как по коже побежали мурашки.

Мамина ладонь скользнула под груди Анны, погладила живот, потом поднялась выше, обхватила грудь. Не грубо, а очень нежно, почти невесомо.

Анна замерла. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.

«Что... что происходит? Это же мама... Моя мама...»

Елена Сергеевна продолжала гладить её груди, и Анна вздрогнула всем телом.

«Это неправильно... Боже, это же совсем неправильно... Я не могу так... Я же нормальная...»

— Мам... – едва слышно прошептала Анна дрожащим голосом, но её тело осталось неподвижным.

Елена Сергеевна только крепче прижала к себе дочь и тихо, по-матерински, прошептала в затылок:

— Ш-ш-ш, солнышко. Всё хорошо. Я просто люблю тебя. Очень сильно люблю.

Анна закусила губу. В голове творился настоящий хаос. Стыд, смущение, чувство вины – и одновременно странное, тёплое, разливающееся по телу возбуждение, которого она никогда раньше не испытывала от женских рук. Анна пыталась сопротивляться этому чувству, но оно было сильнее её.

Пальцы Елены Сергеевны ласково поглаживали сосок, который мгновенно затвердел.

— Мам... – тихо прошептала Анна, но не отодвинулась.

— Просто расслабься, милая. Тебе нужно почувствовать, что тебя любят. По-настоящему.

Анна тихо вздохнула. Она никогда раньше не думала о женщинах. Никогда. Но сейчас это было так тепло, так безопасно и... приятно.

Запретно-приятно.

Елена Сергеевна поцеловала дочь в затылок, потом чуть ниже – в чувствительное место за ухом. Поцелуй был долгим и тёплым. Затем губы переместились на шею. Анна почувствовала, как по коже побежали мурашки.

«Это просто утешение... Просто утешение... Мама меня успокаивает...», – как мантру мысленно повторяла Анна, уже слабо веря в это.

Но когда мамины губы стали медленно целовать её шею, а рука нежно поглаживала грудь, дыхание Анны сбилось. Она попыталась отодвинуться, но мама мягко, но уверенно удержала её.

— Мама... подожди... это странно... – прошептала Анна, краснея до корней волос.

— Я знаю, милая, – тихо ответила Елена Сергеевна, целуя теперь ключицу дочери. – Просто доверься мне. Я никогда не сделаю тебе плохо.

Она осторожно перевернула дочь на спину и начала медленно целовать её грудь – сначала сверху, потом всё ближе к соску. Когда горячие губы наконец обхватили напрягшийся сосок, Анна тихо ахнула и вцепилась пальцами в простыню.

«Это моя мама... Моя родная мама сосёт мою грудь... Кажется, я сошла с ума...»

Тело предательски выгибалось навстречу поцелуям. Анна то пыталась сжать ноги, то, наоборот, расслаблялась, раздвигая их. Стыд и возбуждение боролись в ней с одинаковой силой.

Мамины губы спустились ниже – на рёбра, на живот, потом ещё ниже, к краю трусиков. Она долго и нежно целовала кожу на бёдрах, их внутреннюю поверхность, совсем близко к самому сокровенному месту, но не касаясь его. Эти долгие, терпеливые поцелуи сводили Анну с ума.

Потом мама подняла голову и приблизилась к лицу дочери. Их губы встретились. Сначала робко – просто поцелуй утешения. Потом глубже. Мамин язык был нежным, но настойчивым. Анна ответила на поцелуй. Впервые в жизни она целовалась с женщиной – и это возбуждало её сильнее, чем большинство поцелуев с мужчинами.

Это было так странно и так... хорошо.

Елена Сергеевна откинула одеяло. Наклонилась и снова стала целовать грудь дочери – соски, ложбинку между ними, живот. Каждое прикосновение было наполнено любовью и желанием доставить удовольствие той единственной, ради которой она готова была отдать свою жизнь. Когда мамины губы спустились ещё ниже и оказались между ног Анны, та уже дрожала и тихо стонала. Анна схватилась за мамины волосы, потом испуганно отпустила их, раскинув руки, не понимая, как вести себя дальше.

Анна закрыла глаза и тяжело дышала. В голове крутилась одна и та же мысль: «Это неправильно... Это очень неправильно... Но почему тогда так хорошо?»

Она больше не могла сопротивляться. Тело горело. Между ног было уже совсем мокро.

— Мамочка... – всхлипнула Анна, сама не понимая, то ли от стыда, то ли от желания. – Что мы делаем...

— Любим друг друга, солнышко, – мягко ответила Елена Сергеевна и прижала указательный палец к ложбинке на трусах дочери.

Легонько надавила.

В складочке стало мокро, и Елена Сергеевна стала водить пальчиком по нижнему белью между губ дочери, которые отдавали свою влагу, реагируя на нежные прикосновения. Анна приподнялась на локтях и со смешанным чувством стыда и возбуждения внимательно следила за мамиными ласками.

Елена Сергеевна наклонилась и поцеловала намокший бугорок. Анна тут же застонала – скорее, не от прикосновений, а от осознания того, что родная мама целует её «там». Елена Сергеевна стала покрывать короткими и сухими поцелуями всё тело вокруг трусов дочери: депилированный лобок и гладко выбритую внутреннюю поверхность бёдер Анны.

— Знал бы твой Виктор, чего он лишился, – улыбнулась мама и медленно потянула тонкие трусики дочери вниз.

Анна слышала мамины слова вполуха: она ждала, когда мама снимет с неё трусы.

Теперь она не стыдилась. Она сама хотела этого.

Елена Сергеевна стянула трусики с дочери, и они улетели в полумрак комнаты. Несколько секунд она просто смотрела на гладкую, уже сильно увлажнённую киску Анны, на обнажённый лобок дочери, на гладкие складочки, венчающие его.

— Какая же ты красивая здесь, – прошептала Елена Сергеевна, закрыла глаза и потянула носом воздух, – боже мой, какой восхитительный аромат!

— Спасибо, мам, – Анна невольно покраснела, – наверное, так пахнет... одиночество.

— Нет, – Елена Сергеевна покачала головой, – так пахнет любовь.

Она наклонилась и лизнула губки дочери. Анну словно пронзил заряд тока. Она охнула и непроизвольно раздвинула ноги шире. Елена Сергеевна лизнула ещё, потом медленно провела языком по всей промежности дочери снизу-вверх.

«Я сейчас, кажется, кончу!» – подумала Анна и почему-то испугалась собственной мысли.

Анна раздвинула бёдра, и согнула ноги в коленях. Потом откинулась на спину и закрыла глаза.

«Люби меня, мама», – подумала Анна, настроившись на новые для себя ощущения.

Елена Сергеевна большими пальцами раздвинула губы дочери и открыла свой рот. Анна почувствовала мамино горячее дыхание на своих губах и внутри. Она непроизвольно двинула бёдрами, ловя эти проявления любви.

Ни один мужчина никогда не делал ей так приятно, как это делала мама!

Оральные ласки в их исполнении, обычно, сводились к лизанию и сосанию клитора – как правило, именно в тот момент, когда Анна была ещё не до конца разогрета и меньше всего готова к сильному давлению на самую нежную частичку своего тела. Поэтому эти болезненные ощущения запомнились ей надолго.

Мама – совсем другое дело.

Когда Елена Сергеевна плотно обхватила губами чувствительный бугорок и начала ритмично его посасывать, словно самый спелый и сладкий персик, Анна уже не могла сдерживаться. Она схватилась за мамины волосы и тихо всхлипывала от переполняющих её ощущений.

Елена Сергеевна осторожно ввела два пальца в горячую, обильно текущую киску дочери. Она двигалась медленно, но глубоко, находя ту самую точку внутри, от которой ноги Анны начинали мелко дрожать. Пальцы двигались в такт с языком – уверенно, но при этом невероятно нежно.

— Ах! – простонала Анна, ещё шире раздвигая бёдра.

Да! Да! Это было то, что нужно! Это было именно то, чего не хватало Анне в общей симфонии наслаждения!

Анна полностью потеряла контроль. Стыд смешался с острым, почти невыносимым удовольствием. Она сама начала подмахивать бёдрами, насаживаясь на мамины пальцы, уже не стесняясь своих стонов.

А когда Елена Сергеевна, продолжая жадно сосать клитор, очень медленно и бережно ввела влажный пальчик в тугую дырочку ануса, Анна громко, протяжно застонала. Это запретное проникновение оказалось эмоционально слишком сильным.

Анна была на грани обморока.

— А-а-а-а! – в голос закричала она, и мир взорвался яркими красками.

Оргазм накрыл её мощной, долгой волной. Тело Анны выгнулось дугой, ноги задрожали, а киска сильно запульсировала вокруг маминых пальцев. Анна кончала долго и интенсивно, тихо всхлипывая и прижимая мамину голову к себе. В этот момент не осталось никакого стыда – только огромное, тёплое чувство любви и наконец-то наступившего облегчения.

Когда последние судороги удовольствия отпустили её тело, Анна откинулась на подушки совершенно обессиленная, с мокрыми глазами и тяжело дыша. Елена Сергеевна поднялась выше, легла рядом и крепко прижала дочь к своей груди. Её лицо блестело от соков Анны, но она улыбалась – спокойно, нежно и очень счастливо.

— Мама, я...

— Ш-ш-ш-ш... – Елена Сергеевна наклонилась и сладко поцеловала дочь в губы, – теперь отдыхай. Ты столько натерпелась за сегодня и... вообще. Спокойной ночи, милая.

— Но я... я тоже хочу попробовать, — прошептала Анна дрожащим голосом, – можно?

— Потом, – мама улыбнулась и погладила дочь по щеке, – когда-нибудь...

Анна хотела возразить, что она готова прямо сейчас, но её веки стали смыкаться, и она сладко зевнула.

— Я люблю тебя, мамочка, – сонно пробормотала Анна, уютно устраиваясь в маминых объятиях.

— И я люблю тебя, милая. И буду любить всегда.

Но Анна уже не слышала маминых признаний в любви.

Она сладко спала, укрывшись маминой заботой и лаской...

(продолжение следует)

GiftedWriter©2026