Глава 1. Ночь после выпускного

Максиму только что исполнилось восемнадцать. Восемнадцать — и вся жизнь вдруг показалась ему слишком тесной для этой маленькой двушки на окраине города. Стены, обклеенные выцветшими обоями в мелкий цветочек, скрипучая дверь в ванную, кухня размером с платяной шкаф, где они вдвоём едва помещались за столом. Здесь они жили с Еленой уже девять лет — с тех пор, как его родной отец тихо угас от рака, когда Максиму было всего девять. Елена вошла в их жизнь ещё раньше: отец, уже больной, но отчаянно цепляющийся за счастье, привёл в дом эту молодую, улыбчивую женщину, которая сразу заполнила пустоту в их маленькой квартире. Она была ему не родной матерью по крови, но Максим звал её «мама» с самого первого дня — с того момента, как увидел её невероятные ножки и взгляд, в котором всегда теплилось что-то тёплое, нежное и немного озорное.

Их отношения всегда были... особенными. Не просто «мать и сын». После смерти отца Елена взяла на себя абсолютно всё: работала по ночам, училась вечерами, чтобы получить диплом, готовила, стирала, обнимала его по ночам, когда он плакал от потери. Она была ему и мамой, и старшей сестрой, и лучшей подругой. С годами граница между ними стёрлась почти полностью. Она делилась с ним своими переживаниями — о работе, о похотливых взглядах клиентов, о мужчинах, которые пытались за ней ухаживать и которых она отшивала одним холодным взглядом. Он, в свою очередь, стал для неё настоящей опорой: чинил кран, носил тяжёлые пакеты, слушал, как она жалуется на усталость после ночных смен. Они могли часами болтать на кухне за чаем, смеяться над глупыми сериалами, и иногда — совсем редко — он ловил в её глазах тот самый взгляд, от которого у него перехватывало дыхание. Взгляд женщины, которая видит в нём уже не ребёнка, а мужчину.

Елена работала барменшей в «Миднайт Вельвет» — модном ночном клубе в центре города. Работа тяжёлая: с восьми вечера до четырёх-пяти утра, в обтягивающей униформе, которая подчёркивала каждую её изящную линию. Чёрная короткая юбка, белая блузка с глубоким вырезом, чулки и каблуки. Клиенты обожали её — «Лену-искорку», как звали завсегдатаи. Она умела улыбаться так, что мужчины оставляли чаевые пачками, но домой всегда возвращалась одна. Усталая, с запахом алкоголя и сигаретного дыма на коже, но всё такая же — 160 сантиметров чистого, запретного соблазна.

У неё было идеальное тело для такой миниатюрной женщины: длинные тёмные волосы, которые она обычно собирала в небрежный хвост, но иногда распускала, и они каскадом падали на плечи; большие выразительные карие глаза с длинными ресницами, пухлые, всегда слегка прикушенные губы, которые так часто улыбались ему, тонкая талия, плавно переходящая в широкие бёдра и самую соблазнительную попку, какую только можно представить. Ножки — тонкие, но сильные и безупречно гладкие, с идеальной линией икр и аккуратными щиколотками, которые сводили Максима с ума ещё в детстве, когда она ходила по квартире в коротких шортиках после душа. Грудь второго размера — упругая, высокая, с маленькими розовыми сосками, которые он однажды случайно увидел через приоткрытую дверь ванной и запомнил на всю жизнь. А попка... Боже, эта попка. Круглая, тугая, вызывающая — она покачивалась при каждом шаге, будто дразнила специально, особенно когда Елена, вернувшись с работы, стягивала юбку прямо в коридоре, оставляя только тонкие кружевные трусики, которые едва прикрывали её гладко выбритую киску.

Максим сам был высоким, подтянутым парнем — метр восемьдесят пять, широкие плечи от занятий в школьной секции баскетбола, тёмные волосы, серые глаза, унаследованные от отца, и уже заметная щетина, которая делала его лицо мужественным и старше своих лет. В свои восемнадцать он уже выглядел настоящим мужчиной, но все его мысли, все его желания были только о ней.

Он знал каждую её чёрточку. Он знал, потому что уже три года, с пятнадцати лет, тайком рылся в её корзине с бельём. Трусики, которые она снимала после ночных смен — ещё тёплые, влажные, с тем лёгким, пьянящим запахом её возбуждения после долгого вечера в клубе среди пьяных мужиков, — были его самой большой святыней. Он прижимал их к лицу, глубоко вдыхал этот сладкий, мускусный аромат её киски и дрочил так яростно и отчаянно, что иногда казалось — сейчас кончит прямо на пол. Фантазии о ней преследовали его очень давно — с тех пор, как он впервые увидел, как она переодевается после работы. В них она всегда была сверху: медленно садилась на его твёрдый, пульсирующий член, обхватывая его своим горячим, мокрым теплом, и шептала ему на ухо низким, хриплым от страсти голосом: «Мой хороший мальчик... мама всё тебе даст. Всё, что ты так давно хочешь...»

Но однажды, всего неделю назад, через два дня после его дня рождения, всё изменилось. Ночью, когда он должен был уже крепко спать после праздничного ужина с тортом и тихими объятиями на кухне, Максим проснулся от тихих, приглушённых стонов, доносившихся из её комнаты. Дверь была приоткрыта — всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы сердце заколотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он тихо подкрался, ноги дрожали от смеси страха и внезапного, обжигающего возбуждения. И увидел: Елена стояла раком на своей кровати, её упругая попка высоко задрана, а какой-то незнакомый мужчина — крепкий, лет сорока, с руками, покрытыми татуировками, — грубо и глубоко входил в неё сзади. Его толстый член блестел от её соков, с влажным, громким шлепком вонзаясь в её тугую киску снова и снова. Елена кусала подушку, чтобы не кричать, но стоны всё равно вырывались — низкие, животные, полные такого дикого, отчаянного удовольствия, какого Максим никогда раньше не слышал. Её грудь второго размера раскачивалась в такт мощным толчкам, розовые соски твёрдые и набухшие, кожа покрыта испариной и красными следами от его ладоней. Мужчина шлёпал её по попке, сжимал бёдра, рычал что-то грязное, и она выгибалась ещё сильнее, подставляясь ему полностью, как будто изголодалась за годы одиночества. Максим стоял в тёмном коридоре, член стоял колом, пульсируя так сильно, что было больно, рука сама собой скользнула в трусы, и он дрочил в такт их движениям — быстро, яростно, кусая губу до крови, чтобы не застонать в унисон с ней. Ревность жгла его изнутри, как кислота, смешанная с невыносимым, запретным возбуждением — он видел, как мама, его мама, кончает, содрогаясь всем телом, как её киска судорожно сжимается вокруг чужого толстого члена, как она шепчет хрипло «да... глубже... ещё...». С того момента эти образы не отпускали его ни на секунду, только теперь они были не фантазией, а свежей, горячей реальностью, которую он видел своими глазами всего неделю назад. И от этого желание стало просто невыносимым — оно жгло его днём и ночью.

Сегодня был выпускной. И Елена решила прийти за ним не как «мама». Она пришла как женщина, которая устала прятать своё желание. После той ночи неделю назад — когда Максим увидел её в самой сокровенной, животной страсти с чужим мужчиной — в ней что-то сломалось и одновременно зажглось. Она больше не могла делать вид, что не замечает, как сын смотрит на неё. Не могла игнорировать то, как её собственное тело реагирует на его взгляды. Поэтому она выбрала это платье специально — самое короткое, самое облегающее, самое вызывающее из всего, что у неё было. Чтобы наконец-то позволить себе быть желанной. Чтобы почувствовать, как его глаза раздевают её ещё до того, как она выйдет из комнаты. Чтобы отметить его восемнадцать не просто как мать, а как женщина, которая хочет, чтобы её сын увидел в ней именно женщину.

Сборы начались ещё днём. Квартира наполнилась ароматом её духов — сладким, с ноткой ванили и мускуса, который всегда сводил Максима с ума. Елена стояла в своей крошечной спальне перед зеркалом в одном только чёрном кружевном комплекте: лифчик, едва прикрывающий розовые соски, которые уже предательски затвердели от волнения, и трусики-стринги, которые исчезали между её упругих, круглых ягодиц, оставляя на виду почти всю гладкую, соблазнительную попку. Ткань между ног уже была слегка влажной — она сама это чувствовала, и это только усиливало её возбуждение. Максим зашёл «просто помочь» — она специально попросила его застегнуть молнию на платье, которое висело на стуле. Он вошёл и замер, глаза расширились, дыхание перехватило.

— Макс, ну что ты стоишь как столб? — рассмеялась она низко, оборачиваясь через плечо. Её голос был игривым, но в глазах мелькнуло что-то новое — лукавое, тёплое и откровенно голодное. — Помоги маме, а? Я уже вся запуталась...

Она повернулась к нему спиной, приподняв длинные тёмные волосы одной рукой. Его пальцы коснулись её кожи — горячей, бархатной, чуть влажной от жары. Молния шла медленно, и пока он тянул её вверх, его взгляд невольно скользнул ниже: по изгибу спины, по этой идеальной, тугой попке, по тонкой полоске трусиков, которые уже заметно намокли от жары в комнате и от её собственного возбуждения. Член Максима мгновенно отреагировал — встал колом, твёрдый и горячий, прижавшись к её бедру через тонкие спортивные шорты. Елена почувствовала его пульсацию. Она замерла на секунду, дыхание сбилось, а между ног стало ещё мокрее.

— Ох... — выдохнула она тихо, не оборачиваясь, но слегка прикусив губу. Щёки вспыхнули румянцем, а голос дрогнул. — Макс... ты... это... такой большой уже...

Он хотел отстраниться, но она сама слегка качнулась назад, будто невзначай, и прижалась своей упругой попкой к его твёрдости сильнее. Горячая, мягкая плоть обхватила его член через ткань всего на миг, но этого хватило, чтобы оба почувствовали электрический разряд. Максим сжал челюсти, чтобы не застонать, пальцы дрожали на молнии.

— Извини... — пробормотал он хрипло, голос сел от желания.

Елена повернулась. Лицо её было красным, глаза блестели от возбуждения, губы приоткрыты. Она провела ладонью по его груди, будто поправляя рубашку, но пальцы задержались чуть дольше, скользнув ниже, к животу.

— Ничего, солнышко. Ты уже взрослый... Я понимаю. Это нормально, — прошептала она, но в её голосе не было осуждения. Только смущение, смешанное с чем-то горячим, запретным и очень влажным. Она быстро надела платье поверх белья, но Максим успел заметить, как её соски стали ещё твёрже под кружевом, а на трусиках появилось маленькое тёмное пятнышко.

Чёрное платье сидело на ней так, будто было сшито прямо по её коже. Короткое, облегающее, с глубоким вырезом, который едва сдерживал грудь. Чёрные чулки с кружевной резинкой, которую он заметил ещё в машине, когда она садилась и платье задралось выше, чем нужно. Каблуки — чёрные, с ярко-красной обводкой по краю, как кровь на чёрном бархате. Она выглядела опасно. Запретно. И когда они вошли в школьный актовый зал, все взгляды — и парней, и учителей — прилипли к ней.

Они танцевали весь вечер. Не как мать и сын. Как друзья. Как любовники, которые ещё не решились признаться. Во время третьей медленной композиции, когда её тело прижималось к нему так близко, что он чувствовал тепло её бёдер и запах её уже возбуждённой киски сквозь тонкую ткань платья, Елена вдруг вспомнила, как всего полчаса назад на выпускном одна девочка из класса Максима — худенькая, неуклюжая девчонка с яркой помадой — неумело попыталась его поцеловать. Это выглядело так жалко и неловко: сухие губы просто ткнулись в его щёку, потом быстро в уголок рта, без страсти, без языка, без огня — просто неумелый, детский чмок, от которого Максим даже слегка отстранился. Елена видела это краем глаза и внутри неё мгновенно вспыхнула горячая, собственническая ревность. «Нет, так нельзя, — подумала она, чувствуя, как её трусики окончательно промокли. — Я покажу им обоим — и моему мальчику, и этой неумехе — как нужно целоваться по-настоящему. Пусть запомнит. Пусть почувствует, что такое настоящая женщина».

Елена вдруг взяла его за руку и потянула за собой.

— Пойдём... — шепнула она ему на ухо, голос дрожал от волнения и желания. — Маме нужно тебе кое-что показать. И ты потом сможешь показать это ей... правильно.

В женском туалете, в самой дальней кабинке, она заперла дверь, прижала его к стене и поцеловала. Это был не просто поцелуй. Это был урок для них двоих. Её пухлые, горячие губы сначала мягко, но властно прижались к его, приоткрывая рот, а потом язык — влажный, горячий, настойчивый, сладкий от шампанского и её собственного возбуждения — глубоко скользнул внутрь. Он обвил его язык, стал сосать медленно и жадно, как будто трахал его рот, то кружа вокруг, то проникая глубоко и ритмично, то слегка покусывая кончик. Она стонала тихо прямо в поцелуй — низко, хрипло, вибрируя губами, — прижимаясь всем телом так сильно, что её упругая грудь тёрлась о его грудь через тонкую ткань платья, а бедро откровенно прижималось к его уже твёрдому члену. Рука Елены смело легла ему на ширинку, сжимая и поглаживая его через брюки, чувствуя, как он пульсирует под её пальцами.

— Вот так целуются взрослые, Макс... — прошептала она, отрываясь лишь на секунду, чтобы снова впиться в его губы ещё глубже. Язык кружил, дразнил, проникал до самого горла, имитируя то, чего они оба хотели по-настоящему, — мокрый, грязный, полный слюны и животной страсти. Она буквально ебала его рот своим языком, то медленно и глубоко, то быстро и жадно, заставляя его отвечать, впиваясь в него, чувствуя, как её киска трется о его бедро сквозь платье, оставляя влажный след. Поцелуй был таким откровенным и вызывающим, что слюна стекала по их подбородкам, а стоны Елены становились всё громче и отчаяннее. Когда они наконец оторвались, её губы были припухшими, блестящими от слюны, глаза — туманными от похоти.

— Теперь ты знаешь, как это делается... — выдохнула она и вернула его обратно в зал, будто ничего не произошло.

Домой они приехали уже под утро. Небо только начинало сереть над окраиной города, окрашивая серые панельки в нежно-розовый. Такси остановилось у подъезда, и Максим помог Елене выйти — она едва держалась на ногах после целой ночи на этих чёртовых каблуках, но всё равно улыбалась ему той самой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось. После того поцелуя в туалете, после того, как её язык так откровенно и жадно трахал его рот, между ними повисла густая, электрическая тишина. Они почти не разговаривали по дороге, только иногда переглядывались — в её глазах горела смесь усталости, нежности и того самого запретного желания, которое она больше не могла полностью спрятать. Он знал: она чувствует то же самое. Знал по тому, как она прижималась к нему в машине, как её рука невзначай легла ему на бедро и осталась там чуть дольше, чем нужно.

Елена рухнула на старый потёртый диван в гостиной, раскинув руки, и платье предательски задралось высоко вверх, открывая полоску чёрных чулок с кружевной резинкой и нежную, горячую кожу бёдер выше.

— Ноги... не чувствую, — простонала она низко, закрывая глаза и откидывая голову назад. — Эти чёртовы каблуки... убили меня. Но ты сегодня был... таким взрослым, Макс. Моим мужчиной.

Максим стоял в дверях, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. После всего, что произошло на выпускном — после её языка в его рту, после того, как она сама стонала ему в губы, — он уже не мог просто уйти спать. Руки дрожали от желания.

— Давай я сниму, — тихо сказал он, голос сел от возбуждения.

Она приоткрыла один глаз, посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, полным усталости и той самой тлеющей похоти, которую он видел в ней всю ночь. Потом медленно кивнула.

Он опустился на колени прямо перед ней. Пальцы коснулись её щиколотки — кожа была горячей, чуть влажной от долгого дня и танцев, с лёгким солоноватым ароматом её пота, смешанным с остатками сладких духов и лёгким мускусом возбуждения, который ударил ему в нос и мгновенно заставил член встать ещё твёрже, пульсируя от дикого желания. Он медленно стянул первый каблук, и Елена выдохнула с глубоким облегчением, выгнув пальчики. Второй. Её ножки в тонких чёрных чулках оказались прямо перед его лицом — идеальные, маленькие, с аккуратным педикюром, с нежными подъёмами и тонкими, красивыми пальчиками, которые слегка шевелились от удовольствия, будто приглашая его ближе.

Он взял одну ступню в ладони — тёплую, мягкую, ещё горячую от каблука — и начал массировать: большими пальцами, круговыми движениями, разминая усталые мышцы икр, проводя по сводам, слегка надавливая на подушечки. Она застонала. Низко, протяжно, почти сексуально — этот звук прошил его насквозь, прямо в член, который уже стоял колом и пульсировал так сильно, что было почти больно.

— М-м-м... хорошо... — прошептала она, голос уже стал хриплым и влажным. — Сильнее, солнышко... мама так устала...

Он осмелел. Наклонился и коснулся губами её подъёма — легко, почти благоговейно. Елена вздрогнула всем телом, пальчики на ноге инстинктивно сжались. Он поцеловал снова — уже увереннее, языком медленно проведя по нежной коже, чувствуя тонкий, пьянящий аромат её пота, духов и лёгкой кожи чулок. Это был вкус его самой большой фантазии. Но он не остановился. Осмелев ещё больше, он приоткрыл рот и начал облизывать её красивые пальчики — медленно, похотливо, проводя языком по каждому из них, от мизинца до большого, собирая солоноватый, сладковатый вкус её кожи после долгой ночи в туфлях. Он взял большой палец в рот целиком, начал сосать его глубоко и ритмично, словно это был маленький член, кружа языком вокруг, слегка покусывая подушечку, а потом перешёл к остальным, облизывая между ними, где аромат был особенно густым, интимным, мускусным — запах уставших, горячих ножек, смешанный с её возбуждением. Слюна стекала по его подбородку, а он продолжал жадно лизать и сосать, вдыхая этот запретный, сводящий с ума аромат полной грудью.

Она не отняла ногу. Наоборот — слегка раздвинула бёдра, и её дыхание стало чаще, прерывистее.

Максим продолжал целовать и облизывать. Выше. По щиколотке, по икре, по внутренней стороне бедра, где чулки заканчивались кружевом. Шёлк был влажным от его слюны, а кожа под ним — горячей и дрожащей. Он чувствовал, как она дрожит всё сильнее, как её мышцы напрягаются от удовольствия, как дыхание переходит в тихие, прерывистые стоны. Её рука скользнула под платье. Прямо между ног. Сначала медленно, почти незаметно, она начала себя трогать — пальцы двигались по мокрой ткани трусиков, потом нырнули под них. Глаза полуприкрыты, губы приоткрыты, дыхание участилось, а стоны стали громче и откровеннее, каждый — как удар тока по его телу.

— Ахх... Макс... так приятно... — выдохнула она хрипло, когда его губы добрались почти до кружевной резинки чулка, оставляя мокрые следы поцелуев и слюны на её идеальных ножках. — Твои губы... боже... не останавливайся... лижи мамочку сильнее...

Он не выдержал. Подался вперёд, чтобы отодвинуть её руку и наконец-то прикоснуться губами к тому месту, о котором фантазировал все эти годы. К её киске. К тому, что принадлежало ему в мечтах.

И в этот момент, когда его губы уже почти коснулись её киски, Елена не оттолкнула его сразу. Она замерла, тяжело дыша, и только тихо, дрожащим голосом выдохнула:

— Подожди... только... только чуть-чуть...

Максим не успел ничего ответить — он просто прижался губами к тонкой, уже насквозь мокрой ткани её трусиков. Поцелуй был горячим, жадным, почти благоговейным. Он целовал её прямо через кружево, чувствуя, как ткань пропитана её соками — сладкими, густыми, с тем самым мускусным ароматом, от которого у него кружилась голова. Язык медленно прошёлся по всей длине её щели, надавливая сквозь мокрую ткань, обводя набухшие половые губы, слегка посасывая клитор через тонкий материал. Елена выгнулась, громко застонала, вцепившись пальцами в его волосы и прижимая его лицо сильнее к себе.

— Охх... боже... Макс... — хрипло простонала она, раздвигая бёдра ещё шире. — Так... именно так...

Он продолжал целовать почти целую минуту — жадно, мокро, не останавливаясь. Слюна и её соки смешивались, ткань трусиков стала совсем прозрачной, облепив её гладко выбритую киску. Он посасывал, лизал, слегка покусывал через кружево, вдыхая её запах полной грудью, чувствуя, как она течёт всё сильнее. Её стоны становились громче, прерывистее, бёдра дрожали, а пальцы в его волосах то сжимались, то тянули его ближе. Она уже почти трахала его лицо своими бёдрами, тихо всхлипывая от удовольствия.

Но вдруг, ровно через минуту, Елена резко села. Глаза широко распахнуты, в них — паника, стыд, вина и... желание, которое она не смогла до конца скрыть. Лицо её пылало.

— Нет! — выкрикнула она срывающимся голосом и оттолкнула его обеими руками, почти с силой. — Так нельзя, Максим! Нельзя! Я... я не могу... это слишком далеко!

Он замер, всё ещё на коленях, губы блестели от её соков, член стоял колом, пульсируя от боли и невыносимого возбуждения.

— Мама... я...

— В свою комнату! — она почти кричала, но в голосе дрожали слёзы и неутолённая, жгучая похоть. — Сейчас же! Иди в свою комнату! Немедленно!

Она отвернулась, обхватив себя руками, будто пыталась удержать то, что уже вырвалось наружу. Дыхание тяжёлое, прерывистое. Ноги всё ещё дрожали от возбуждения, а на внутренней стороне бедра блестел след от его поцелуев и слюны. Трусики были совершенно мокрыми, ткань прилипла к её набухшей киске, выдавая всё, что она чувствовала.

Максим поднялся. Ноги не слушались. Он пошёл в свою комнату, как в тумане. Дверь закрыл за собой тихо, но внутри всё кипело. Он знал — она тоже. Знал, потому что видел, как она смотрела на него в тот момент, когда он целовал и лизал её трусики. Как её пальцы сжимали его волосы. Как она стонала, выгибалась и раздвигала бёдра для него, как её киска текла прямо ему в рот.

Глава 2. Исключение для сына

Две недели после той ночи стали для Максима настоящим адом.

Елена словно исчезла из его жизни. Она уходила из дома ещё до того, как он просыпался, возвращалась глубокой ночью или вообще оставалась ночевать у «подруги», ссылаясь на «дополнительные смены» в клубе или «срочные дела». Когда они всё-таки пересекались на кухне или в узком коридоре, она отводила глаза, отвечала коротко и сухо: «Занята, Макс», «Не сейчас, солнышко» — и буквально убегала, едва коснувшись его плеча. Дверь её комнаты закрывалась за ней с тихим, но твёрдым щелчком, будто отрезая его от всего, что было между ними. Ни привычных вечерних объятий, ни долгих разговоров за чаем на крошечной кухне, ни тех лукавых, тёплых взглядов, от которых у него раньше замирало сердце и вставал член. Только тяжёлая, давящая тишина и пустота в их маленькой квартирке.

Максим сходил с ума. Он знал, почему она так себя ведёт. Видел в её глазах тогда, на диване, эту безумную смесь паники, стыда и дикого, неутолённого желания. Она испугалась. Испугалась того, насколько сильно хотела его — своего восемнадцатилетнего пасынка. И теперь пыталась спрятаться от самой себя, от него, от той запретной страсти, которая уже прорвалась наружу. Иногда по ночам Максим просыпался от тихих, приглушённых стонов, доносившихся из её комнаты. Дверь была закрыта, но он слышал, как она тяжело дышит, как матрас тихо скрипит, как она пытается сдержать стоны, мастурбируя. Эти звуки сводили его с ума сильнее всего — он лежал в темноте, сжимая свой твёрдый член, и понимал: она думает о нём. О том, как он лизал её трусики. О том, как едва не довёл её до оргазма языком.

Чтобы не сойти с ума окончательно, Максим решил действовать. Он увидел объявление в местной группе ВКонтакте — «Требуются грузчики на склад, срочно, без опыта». На следующий день после того, как Елена в очередной раз сбежала из дома, он поехал туда, прошёл короткое собеседование и уже к вечеру начал работать. Работа была тяжёлая, грязная, физически выматывающая — таскать тяжёлые ящики, грузить фуры под палящим солнцем, — но именно этого ему сейчас и было нужно. Выматываться до дрожи в ногах, до боли в мышцах, чтобы вечером падать без сил и хотя бы на несколько часов не думать о том, как мама стонала, когда он лизал её мокрые трусики.

Целую неделю он работал как проклятый, возвращаясь домой только глубокой ночью.

В тот вечер он пришёл особенно поздно — почти в два часа. Всё тело ныло, руки были в свежих мозолях, футболка насквозь пропиталась потом и пылью. Квартира была тёмной, только из приоткрытой двери комнаты Елены пробивалась полоска мягкого света. Изнутри доносился её голос — громкий, чуть возбуждённый, явно по телефону. Она разговаривала с кем-то из подруг, смеялась низко и хрипло, но в голосе сквозило напряжение, почти дрожь.

Максим не стал заходить к ней. Он боялся, что если увидит её сейчас — растрёпанную, в домашней одежде, с этим знакомым блеском в глазах, — то просто сорвётся. Просто тихо прошёл в ванную, закрыл дверь на щеколду и пустил тёплую воду. Хотелось смыть с себя усталость, пот, пыль склада... и заодно снять то невыносимое, болезненное напряжение, которое копилось в нём все эти две недели. Тело ныло, член уже полчаса стоял полутвёрдым от одной только мысли, что мама дома.

Он разделся, лёг в ванну и только тогда заметил их — две пары маминых трусиков, небрежно брошенных на краю корзины для белья. Одни — чёрные кружевные, ещё тёплые, явно только что снятые после долгого дня. Вторые — те самые, тонкие белые, в которых она была тогда, на диване после выпускного, с едва заметными засохшими следами её соков и его слюны.

Сердце заколотилось так, что отдалось в висках. Максим взял первые, прижал к лицу и глубоко вдохнул. Запах ударил сразу — густой, сладко-мускусный, настоящий запах возбуждённой Елены: смесь её киски, лёгкого пота после смены и тех самых духов с ванилью и мускусом. Он застонал тихо, почти жалобно. Взял вторые и обмотал ими свой уже полностью твёрдый, пульсирующий член. Горячая вода ласкала уставшее тело, а он начал медленно двигать рукой, вдыхая аромат маминой киски, представляя, как она снова раздвигает перед ним ноги, как стонет «не останавливайся...».

Движения стали быстрее, жёстче. Он представлял её дрожащие бёдра, её пальцы, вцепившиеся в его волосы, её низкие, хриплые стоны, когда он лизал её через трусики. Кончил быстро и сильно — длинными, густыми струями прямо в трусики, которые обматывали его член. Горячие капли спермы смешались с её запахом. Усталость накрыла тяжёлой, сладкой волной, и Максим даже не заметил, как глаза закрылись сами собой. Он уснул прямо в ванне, с мамиными трусиками в одной руке и обмотанными вокруг члена — в другой.

Проснулся он от громкого хлопка двери.

Елена стояла посреди ванной — только в одних тонких белых трусиках, волосы растрёпаны после клуба, макияж слегка размазан, глаза горят тёмным, опасным огнём. Она только что вернулась и явно не ожидала увидеть сына в такой компрометирующей позе.

— Ты почему не закрываешь дверь, Максим?! — голос был резким, почти злым, но в нём уже дрожало что-то другое — дрожь, которая выдавала, как сильно она сама возбуждена. — И... что это?! Ты опять взял мои трусики?! Без спроса?! Они уже не свежие, ты понимаешь?! Я... я две недели себя заставляю держаться, а ты...

Она выдернула из его рук чёрные кружевные трусики, но вместо того, чтобы уйти, вдруг замолчала. Посмотрела на него долгим, тяжёлым, почти больным взглядом. На его всё ещё твёрдый, блестящий от спермы член. На следы его кончины на её белье. На его лицо — красное, виноватое, но одновременно такое голодное и любящее.

И что-то в ней окончательно сломалось.

Елена медленно стянула с себя последние трусики. Ткань с тихим, влажным шорохом упала на мокрый пол. Она стояла перед ним полностью голая — идеальные ножки, упругая грудь с твёрдыми розовыми сосками, гладко выбритая киска, уже заметно блестящая от возбуждения.

— Лежи... — тихо, почти шёпотом сказала она, голос сорвался. — Я больше не могу, Макс. Я пыталась... две недели пыталась. Но ты... ты мой. И я твоя.

Она шагнула в ванну. Вода плеснула через край, когда она легла сверху, лицом к его ногам. Её упругая, горячая попка оказалась прямо перед его лицом, а нежные ступни — у его члена.

— Нюхай... — прошептала она хрипло, протягивая ему только что снятые трусики. — Нюхай мамочку, раз ты так этого хочешь. Нюхай, пока я буду тебя ласкать...

Максим жадно прижал мокрую ткань к лицу. Аромат был свежим, горячим, пьянящим — настоящий запах её киски после долгого дня. В ту же секунду её мягкие, тёплые, идеально гладкие ступни обхватили его член. Она начала медленно, умело двигать ими — вверх-вниз, сжимая головку пальчиками, проводя сводом стопы по всей длине, то нежно, то сильнее. Футфетиш, о котором он столько лет фантазировал, стал реальностью. Её ножки были просто совершенством — горячие, шелковистые, сильные. Она то ласкала медленно и чувственно, то ускорялась, то сжимала головку между пальчиками, то проводила ими по уздечке, пока Максим не начал громко стонать прямо в её трусики.

— Мама... блядь... я так тебя хочу... — вырвалось у него.

Елена тихо, хрипло засмеялась, но в смехе слышалась и нежность, и отчаяние.

— Тихо, солнышко... сейчас мама всё тебе даст. Всё, что ты так долго ждал.

Она наклонилась вперёд, и её горячие, мокрые, жадные губы медленно, но властно обхватили головку его члена. Елена не стала дразнить — она сразу заглотила его глубоко, очень глубоко, почти до самого основания, пока толстая головка не упёрлась ей в самое горло. Она даже не подавилась. Наоборот — громко, вибрирующе застонала от удовольствия, словно этот твёрдый, пульсирующий член сына был для неё самой желанной вещью на свете.

Её язык работал безжалостно и умело: он яростно крутился вокруг набухшей головки, дразнил и массировал чувствительную уздечку быстрыми, влажными движениями, затем плоско прижимался и скользил по всей длине ствола, облизывая каждую вену. Потом она снова брала его до упора, сжимая горло вокруг головки так плотно, что Максим чувствовал, как её мышцы пульсируют вокруг него. Она сосала так жадно, сильно и отчаянно, будто действительно хотела высосать из него всю сперму, которую он копил две недели. Мокрые, чавкающие, непристойно громкие звуки «чавк... чавк... гхлк...» заполняли всю ванную. Слюна текла обильными горячими струйками по его члену, стекала по яйцам, капала в воду и по её подбородку.

При этом она продолжала ласкать его идеальными ножками — нежные, горячие ступни плотно обхватывали основание члена и тяжёлые яйца, ритмично двигаясь вверх-вниз, сжимая, поглаживая, слегка царапая ноготками. Двойное удовольствие было просто невыносимым.

Елена стонала вокруг его члена — низко, хрипло, почти жалобно. Она сама едва сдерживалась: её упругая попка дрожала и виляла прямо перед его лицом, гладко выбритая киска блестела от обильной влаги, а стоны становились всё более отчаянными и похотливыми. В каждом движении её рта и языка чувствовалась смесь безумной материнской нежности и дикой, запретной страсти — она трахала его член своим горлом, жадно, мокро и глубоко, словно хотела доказать себе и ему, что больше не может и не хочет сдерживаться.

Максим не выдержал и минуты. Оргазм накрыл его мощной, обжигающей волной. Он кончил сильно, длинными, густыми, горячими струями прямо ей в горло. Елена не отстранилась ни на миллиметр. Она жадно глотала каждую порцию, продолжая глубоко сосать и ласкать языком, ритмично сжимая горло вокруг головки, пока он пульсировал и изливался в неё. Её глаза были полуприкрыты от удовольствия, а по щекам разливался румянец стыда и возбуждения одновременно.

Только когда он полностью обмяк, она медленно, с тихим влажным чмокающим звуком отпустила его член изо рта. С её припухших, блестящих губ тянулась тонкая, прозрачная ниточка слюны и спермы. Елена провела языком по нижней губе, собирая последнюю каплю, и на секунду закрыла глаза, словно смакуя вкус своего сына.

Она встала, вытерлась полотенцем, не глядя ему в глаза, и, не говоря ни слова, вышла из ванной, оставив дверь приоткрытой.

Максим остался сидеть в остывающей воде, тяжело дыша, с трусиками в руках и полным хаосом в голове.

Это было не просто слабостью.

Это было началом чего-то гораздо большего.

Через десять минут она позвала его в свою комнату.

Елена сидела на краю кровати в коротком шёлковом халатике, который едва прикрывал бёдра. Лицо было серьёзным, почти строгим, но щёки пылали ярким румянцем, а в глазах смешались стыд, нежность и отчаянное желание.

— Сядь, — тихо сказала она.

Он сел рядом. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться.

— Так нельзя, Максим, — начала она, глядя ему прямо в глаза. Голос дрожал. — Это неправильно. Я твоя мама... пусть и не по крови. Я должна тебя защищать, воспитывать, а не... не давать тебе своё тело. Я две недели заставляла себя держаться. Пряталась, убегала, мастурбировала по ночам, кусая подушку, чтобы не кричать твоё имя. Думала, что смогу забыть, как ты лизал меня тогда... как ты нюхал мои трусики... как я сама растекалась от твоего языка. Но сегодня я поняла — не могу. Ты мой мальчик. Мой самый любимый человек на свете. И я... я хочу сделать для тебя исключение. Только одно. Только сегодня. Только для тебя.

Она встала, сбросила халатик одним движением и повернулась к нему спиной. Медленно наклонилась, упёршись руками в кровать, и раздвинула руками свои упругие, идеальные ягодицы. Между ними блестела прозрачная смазка — она действительно готовилась. Давно. Для него. Тугой, розовый анус был щедро смазан и слегка пульсировал от волнения.

— Только в анал, — прошептала она дрожащим, прерывающимся голосом. — Я никогда никому не давала туда. Никому. Но тебе... тебе я отдам всё. Потому что люблю тебя больше всего на свете. Потому что ты — мой мальчик. Мой мужчина. И я хочу, чтобы твоя первая женщина... была именно я.

Максим не мог говорить. В горле стоял тугой ком из любви, стыда и дикого желания. Он встал, подошёл и встал позади неё. Руки дрожали так сильно, что он едва смог положить ладони на её горячие бёдра. Головка члена коснулась её обильно смазанного, слегка пульсирующего входа. Елена тихо, жалобно всхлипнула от предвкушения, выгнув спину ещё сильнее.

Он вошёл медленно, очень медленно — сантиметр за сантиметром. Её попка была невероятно тугой, горячей, бархатной и одновременно невероятно податливой. Стенки сжимали его так плотно и жадно, будто пытались втянуть глубже, обхватывая каждый миллиметр его толстого члена. Елена громко застонала, выгнув спину дугой, пальцы вцепились в простыню так, что побелели костяшки.

— Охх... боже... Макс... он такой большой... медленно, солнышко... — выдохнула она, голос сорвался от смеси острой боли и нарастающего, запретного удовольствия. — Но не останавливайся... я хочу чувствовать тебя всего... до самого конца... трахай мамочку в попку...

Он продолжал входить, пока не погрузился полностью. Её тугая, горячая дырочка обхватила его основание так плотно, что Максим застонал от невыносимого, почти болезненного удовольствия. Это было теснее, жарче и грязнее всего, что он мог себе представить. Он чувствовал, как она дрожит всем телом, как её внутренние стенки пульсируют вокруг него, как она сознательно расслабляется ради него, принимая сына в самое запретное место.

— Трахай маму в попку, солнышко... — прошептала она хрипло, толкаясь назад жадным движением. — Жёстче... я твоя... только твоя... используй мою тугую попку...

Он начал двигаться. Сначала медленно и глубоко, наслаждаясь каждым миллиметром её невероятной тесноты, потом всё быстрее и жёстче. Елена кричала — громко, отчаянно, совершенно не сдерживаясь. Каждый мощный толчок заставлял её упругую попку колыхаться и шлёпать о его бёдра, а её стоны становились всё более животными и похотливыми.

— Да... вот так... глубже... сильнее... трахай свою мамочку в попку... — повторяла она сквозь громкие стоны, яростно выгибаясь ему навстречу. — Я кончаю... Макс... я кончаю только от твоего члена в моей попке... о боже, я сейчас...

Её тело внезапно задрожало в мощном, долгом оргазме. Анальные стенки сжали его член так сильно и ритмично, будто хотели выдоить до последней капли. Максим не выдержал. Он кончил глубоко-глубоко внутри неё — длинными, горячими, густыми струями, заполняя её тугую попку до краёв. Елена закричала ещё громче, содрогаясь всем телом, и её киска тоже начала судорожно пульсировать, хотя он даже не прикасался к ней.

Они упали на кровать, тяжело дыша, всё ещё глубоко соединённые. Елена повернулась к нему, обняла за шею дрожащими руками и поцеловала в губы — нежно, трепетно, почти по-матерински, но с такой глубокой, всепоглощающей любовью, что у Максима защипало в глазах.

— А теперь иди в свою комнату, солнышко, — прошептала она, проводя пальцами по его щеке. — Это было только для тебя. Наше маленькое, грязное, прекрасное исключение. И... это останется нашей тайной. Никто никогда не узнает, как сильно мама любит своего мальчика.

Глава 3. Последние дни августа

Прошло чуть меньше трёх месяцев с той ночи в ванной и на её кровати. На дворе стоял конец августа — жаркий, пыльный, последний месяц лета. В воздухе уже чувствовалась лёгкая грусть предстоящей разлуки: Максиму предстояло уезжать в университет в другом городе. Чемодан уже стоял в углу его комнаты, наполовину собранный.

За эти месяцы всё изменилось.

Елена перестала прятаться. Она больше не убегала и не закрывалась в комнате. Наоборот — стала одеваться ещё откровеннее, чем раньше. Короткие шортики дома, которые едва прикрывали её упругую попку, глубокие декольте, через которые просвечивали соски, чулки даже в жару. Она снова обнимала его по утрам, целовала в щёку, но теперь эти поцелуи длились чуть дольше, а её рука иногда задерживалась на его груди или скользила по бедру, словно проверяя, как сильно он на неё реагирует. Они снова болтали часами на кухне, смеялись, поддразнивали друг друга. Граница между «мамой» и «женщиной» окончательно стёрлась, но при этом осталась какая-то странная, сладкая нежность — она всё ещё называла его «солнышко», но в глазах уже горело совсем другое.

Максим даже начал подрабатывать с ней в «Миднайт Вельвет». Не барменом — просто помогал на складе, разгружал ящики с алкоголем, иногда стоял за охраной у входа. Именно там он и познакомился с Катей — молодой официанткой, яркой двадцатилетней брюнеткой с длинными волнистыми волосами, карими глазами-озёрами и пухлыми, всегда чуть прикушенными губами. У неё была идеальная фигура: высокая грудь третьего размера, тонкая талия и длинные, стройные ноги, которые она любила подчёркивать очень короткими юбками и высокими каблуками. Катя была весёлой, дерзкой и открытой — именно такой, какой Максиму и хотелось после всех этих месяцев запретных фантазий о Елене.

Они начали встречаться. Первый настоящий секс в его жизни случился именно с ней — страстный, горячий, почти животный. Катя обожала риск. Она могла неожиданно встать перед ним на колени в тёмном подъезде дома, расстегнуть ширинку и взять его член в рот — глубоко, мокро, жадно, глядя ему в глаза и проглатывая каждый сантиметр. Она любила делать ему минет на улице, за углом клуба, пока мимо проходили люди. Всегда доводила до конца и всегда проглатывала сперму до последней капли, облизывая губы и шепча: «Вкусный мой». Но анал она категорически не хотела — «Это только для особенных, а я пока не готова быть такой особенной», — говорила она с лукавой улыбкой. Максим не настаивал. С Катей ему было легко, ярко и без осложнений. Она давала ему то, чего не могла дать Елена... пока.

Но однажды вечером, когда Катя приехала к нему домой, а Елена должна была быть на смене, всё пошло не по плану. Мама вернулась раньше. Она тихо открыла дверь и увидела, как Максим трахает Катю раком на диване в гостиной. Катя громко стонала, выгибаясь, а Максим держал её за бёдра и глубоко входил в неё. Елена замерла в дверях. Максим заметил её первым. Их взгляды встретились. Он ожидал скандала, ярости, слёз. Вместо этого Елена медленно провела рукой по своей груди, спустилась ниже, засунула пальцы под юбку и начала себя трогать — открыто, жадно, глядя прямо на то, как её сын трахает другую девушку. Её губы были приоткрыты, дыхание участилось. Когда Максим кончил в презерватив, Елена послала ему воздушный поцелуй, медленно облизнула пальцы и бесшумно закрыла дверь.

С тех пор она стала оставлять ему «подарки». То пачку презервативов на его столе с запиской «Чтобы было безопасно, солнышко». То свои только что снятые трусики — ещё влажные, тёплые, с отчётливым запахом её киски после того, как она мастурбировала, думая о нём. То просто ношеный лифчик с едва заметным ароматом её кожи и духов. Каждый такой подарок заставлял Максима сходить с ума от желания и вины одновременно — он понимал, что мама не просто принимает его взрослую жизнь, она участвует в ней по-своему.

Но в середине августа всё закончилось. Катя сама сказала, что не хочет отношений на расстоянии. Они расстались спокойно, без истерик.

В тот вечер Максим пришёл домой расстроенный, но не убитый. Елена сразу почувствовала. Она купила бутылку хорошего вина, заказала суши и сказала:

— Давай просто посидим, как раньше. Без всего.

Они выпили. Немного. Потом ещё. Вино было сладким, тёплым, и уже после второго бокала разговор полился легко и свободно, как в старые времена — до того, как между ними всё стало запретным и горячим. Они смеялись над старыми историями, вспоминали, как Максим в детстве прятался от неё под столом, как она читала ему на ночь сказки. Но в каждом взгляде, в каждой паузе уже чувствовалось другое — тяжёлое, густое, невысказанное. Елена то и дело проводила пальцем по краю бокала, а Максим не мог отвести глаз от её слегка приоткрытых губ и того, как тонкая ткань топика обтягивает её грудь.

— Знаешь, — тихо сказала она, глядя в свой бокал, — я рада, что ты встретил Катю. Правда рада. Ты должен был... попробовать нормальную жизнь. С нормальной девушкой. Без всего этого... без нас.

В её голосе была нежность, но и лёгкая горечь. Максим кивнул, но промолчал. Он знал, что она говорит это не только для него — для себя тоже. Чтобы убедиться, что она не разрушила ему жизнь.

Елена допила вино и вдруг улыбнулась — той самой лукавой, чуть виноватой улыбкой, от которой у него всегда замирало сердце

— Давай посмотрим что-нибудь? Просто чтобы отвлечься. Я не хочу, чтобы ты сегодня грустил из-за неё.

Они выбрали новый триллер, который все хвалили. Фильм начался спокойно, но уже на второй откровенной сцене в комнате повисла густая, почти осязаемая тишина. На большом экране мужчина жадно трахал женщину — медленно, глубоко, с влажными шлепками и громкими стонами. Камера показывала всё: как он входит в неё, как она выгибается, как её лицо искажается от удовольствия. Воздух между Еленой и Максимом буквально искрился. Они сидели на одном диване, плечом к плечу, и каждый чувствовал тепло тела другого.

Елена первой нарушила молчание. Голос был низким, чуть хриплым от вина и нарастающего возбуждения:

— Скажи честно, Макс... — она повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Ты всё ещё только мои трусики нюхаешь по ночам... или уже порно смотришь, как нормальный парень?

Максим резко покраснел. Сердце заколотилось. Он хотел отшутиться, но её взгляд был слишком честным, слишком голодным.

— Я... и то, и другое, — тихо признался он. — Но твои трусики... они всё равно лучше любого порно.

Елена тихо засмеялась — низко, грудным смехом, от которого у него мурашки побежали по спине. Она взяла пульт, выключила фильм и вместо него включила порно. Жёсткое, красивое, настоящее. Громкие стоны, мокрые звуки, камера, которая показывала всё до мельчайших деталей.

Они сидели рядом. Сначала просто смотрели. Дыхание обоих стало тяжелее. Рука Елены медленно легла ему на бедро — не случайно, а уверенно, пальцы слегка сжали мышцу. Максим замер, а потом его ладонь легла ей на коленку, поднялась выше, под край коротких шортиков. Через пять минут они уже не могли сдерживаться.

Елена первой расстегнула свои шортики и засунула руку в трусики. Её пальцы сразу начали двигаться — медленно, но уверенно. Она не отводила взгляд от экрана, но Максим видел, как её грудь поднимается чаще. Он тоже вытащил свой уже твёрдый член и начал медленно дрочить, открыто, не стесняясь. Воздух наполнился их тяжёлым дыханием и тихими, влажными звуками.

— Смотри, как она его берёт... — прошептала Елена хрипло, не отрывая глаз от экрана. — А ты так же хочешь меня... да?

Максим только кивнул, сжимая член сильнее. Их руки двигались в одном ритме. Между ними больше не было стыда — только чистая, обжигающая страсть и то глубокое, запретное понимание, что они оба уже давно перешагнули черту.

— Подойди ближе... — прошептала она низким, дрожащим от желания голосом.

Елена наклонилась и взяла его в рот. Глубоко. Жадно. С той самой умелой, почти материнской нежностью, которую он уже знал наизусть. Её горячие, мокрые губы медленно скользнули по всей длине, обхватывая член до самого основания. Она не торопилась — сосала медленно, но очень глубоко, глядя ему прямо в глаза. Язык кружил вокруг головки, ласкал уздечку, потом она втянула щёки и начала работать горлом, глотая его полностью с влажным, чавкающим звуком. Слюна текла по стволу, капала на яйца. Елена стонала вокруг его члена, виляя попкой, словно сама сходила с ума от того, что делала.

— Ммм... такой вкусный... — выдохнула она, на секунду оторвавшись, и снова заглотила его до упора.

Потом Елена встала, быстро стянула с себя трусики и села сверху, оседлав его бёдра. Но не сразу внутрь. Сначала она просто прижалась своей горячей, уже текущей киской к его мокрому от её слюны члену и начала медленно тереться — вверх-вниз, покрывая его своими густыми соками. Её набухшие половые губы скользили по всей длине, клитор тёрся о головку, оставляя влажный, горячий след.

— Я не могу... — выдохнула она дрожащим, почти сломленным голосом. В её глазах стояли слёзы желания и стыда одновременно. — Я больше не могу сдерживаться, Макс... Я пыталась... два месяца пыталась быть хорошей мамой... но я хочу тебя. Хочу чувствовать тебя внутри себя...

Она сама взяла его член дрожащей рукой и резко, до самого конца насадилась на него одним быстрым движением. Максим громко застонал от того, насколько горячо, мокро и неимоверно плотно было внутри. Её киска обхватила его так жадно и горячо, будто пыталась высосать из него всё до последней капли.

— Без резинки... — выдохнула она ему в губы, продолжая медленно опускаться до самого основания. — С тобой можно, солнышко... Я на таблетках уже давно. И я хочу чувствовать тебя по-настоящему. Кожу к коже. Чтобы твоя горячая сперма была внутри мамы... чтобы ты кончал в меня, как в свою женщину.

Елена начала двигаться — жёстко, отчаянно, почти яростно. Она скакала на нём, упираясь руками ему в грудь, её упругая грудь второго размера подпрыгивала прямо перед его лицом, тёмные соски были твёрдыми и набухшими. Каждый раз, когда она опускалась, раздавался громкий, мокрый шлепок её попки о его бёдра, и её киска чавкала вокруг члена, обильно смазывая его своими соками.

— Трахай маму... — стонала она ему прямо в ухо, кусая мочку до боли. — Трахай свою мамочку по-настоящему... глубоко... сильнее... я твоя грязная шлюшка сегодня... еби меня, как хочешь!

Когда Максим почувствовал, что сейчас кончит, он инстинктивно попытался вытащить член. Но Елена не дала. Она резко села до самого основания, прижала его бёдра своими сильными ногами и прошептала горячо, почти умоляюще, глядя ему в глаза:

— Кончай... не вытаскивай... кончай в маму... заполни меня всю... я хочу чувствовать, как ты пульсируешь внутри...

Он кончил мощно, длинными, густыми, горячими струями. Часть спермы всё-таки вырвалась наружу и густыми каплями попала ей на губы и подбородок, но Елена тут же снова резко насадилась, загоняя остатки глубоко внутрь своей киски. Она продолжала двигаться — мокро, грязно, яростно, выжимая из него всё до последней капли, пока её стенки пульсировали и сжимались вокруг него.

— Да... вот так... чувствуешь, как я тебя дою своей пиздой? — хрипло стонала она, ускоряясь ещё сильнее. — Вся твоя сперма теперь внутри мамочки...

Потом она встала, повернулась к нему спиной, встала раком на диване и сама широко раздвинула свои упругие ягодицы. Её тугая, розовая дырочка блестела от смазки и её собственных соков, слегка подрагивая в предвкушении. Но перед тем, как он вошёл, Елена приподняла одну ногу, сильно согнула её в колене и закинула ступню назад, почти достав горячей, влажной подошвой до его лица.

— Лижи... — хрипло приказала она, голос дрожал от возбуждения и властной похоти. — Пока будешь входить в маму — лижи мою ножку. Я знаю, как ты сходишь с ума от запаха моих пальчиков...

Максим жадно схватил её маленькую, горячую ступню обеими руками и впился ртом в пальчики. Он облизывал их мокро, жадно, языком проникая между каждым, сосал большой палец глубоко, как маленький член, громко чмокая и вдыхая густой, солоновато-мускусный аромат её кожи после долгого дня. Елена застонала от удовольствия, чувствуя, как его язык работает.

В этот момент она сама взяла его член и приставила головку к своей тугой дырочке.

— Теперь в попку... — выдохнула она дрожащим от возбуждения и лёгкого страха голосом. — Входи медленно... я хочу чувствовать каждый сантиметр, пока ты лижешь мамочкину ножку...

Максим вошёл в её невероятно горячую и тугую попку медленно, но уверенно, сантиметр за сантиметром, продолжая жадно сосать и облизывать её пальчики. Елена громко, протяжно застонала, вцепившись пальцами в спинку дивана так, что побелели костяшки.

— Ооохх... блядь... он такой толстый... растягивает мамочку... — выдохнула она, голос сорвался. — Глубже... трахай маму в жопу... сильнее...

Как только он полностью погрузился, Елена опустила ногу, чтобы ему было удобнее держать её за бёдра, и начала яростно толкаться назад. Он трахал её всё жёстче, каждый мощный толчок заставлял её упругую попку громко шлёпать о его бёдра, а её тугая дырочка чавкала и сжималась вокруг члена. Елена кричала — громко, отчаянно, совершенно не сдерживаясь:

— Да... вот так... еби маму в жопу... глубже... я кончаю... я кончаю только от твоего члена в моей попке!

Через несколько минут он снова кончил — мощно, длинными, густыми толчками, заполняя её тугую попку горячим семенем до самых краёв. Елена закричала, её дырочка судорожно сжималась вокруг него, выдавливая сперму.

Когда он наконец медленно вышел, из обоих её отверстий медленно вытекала его густая, белая сперма — смешанная с её соками, стекающая по бёдрам и капая на диван толстыми, вязкими каплями.

Елена дрожала всем телом, тяжело дыша. Она перевернулась на спину, широко раздвинула ноги и, глядя ему в глаза с похотливой, требовательной улыбкой, прошептала:

— Вылижи... Вылижи всё, что ты в меня налил, солнышко... мама хочет, чтобы ты попробовал себя из обеих своих дырочек... вычисти мамочку языком до последней капли.

Максим опустился лицом между её ног и начал жадно вылизывать — сначала горячую, переполненную спермой киску, глубоко засовывая язык внутрь и громко чавкая, глотая густую смесь своей спермы и её соков. Потом поднялся выше и глубоко засунул язык в её только что траханную, ещё пульсирующую попку, вычищая остатки спермы оттуда — медленно, тщательно, кружа языком внутри. Елена стонала, держа его за волосы и прижимая лицо сильнее, дрожа от новых волн удовольствия.

— Да... вот так... вылизывай маму... ешь свою сперму из моей жопы... хороший мальчик...

Они упали на диван, всё ещё обнимая друг друга. Елена провела пальцами по его щеке, посмотрела ему в глаза — в её взгляде была любовь, вина, нежность и безумная, всепоглощающая страсть одновременно.

— Через два дня ты уедешь... — тихо прошептала она, целуя его в уголок губ. — Но знай: что бы ни было там, в твоём новом городе, я всегда буду ждать тебя здесь. И если захочешь... мама всегда будет твоей. По-настоящему твоей. Всеми своими дырочками.

Максим прижал её к себе крепче, чувствуя, как её сердце бьётся рядом с его.

Через два дня, ранним утром, Елена вышла к машине в образе, от которого у Максима мгновенно пересохло во рту. Она специально оделась для него — вызывающе, дерзко, как женщина, которая провожает своего мужчину и хочет, чтобы он запомнил её именно такой.

На ней было короткое, облегающее чёрное платье с глубоким V-образным вырезом, который едва сдерживал её упругую грудь второго размера. Подол платья заканчивался всего в нескольких сантиметрах ниже ягодиц, открывая гладкие, загорелые бёдра. Чёрные чулки с широкой кружевной резинкой, которые она специально натянула на глазах у него, и те самые чёрные туфли на высоком каблуке с красной обводкой, в которых она была на его выпускном. Волосы распущены, макияж яркий, губы — сочные, красные. Она выглядела не как мама, а как любовница, которая знает, что сегодня последний раз может взять своего мальчика перед долгой разлукой.

— Садись за руль, — сказала она низким, бархатным голосом, протягивая ему ключи. В её глазах горел тот самый голодный огонёк, который он уже научился узнавать. — У тебя права есть, а я... хочу расслабиться по дороге. Хочу запомнить тебя именно таким — сосредоточенным за рулём, пока мама делает тебе приятно.

Максим сел за руль. Руки слегка дрожали, когда он вставил ключ в зажигание. Елена устроилась на пассажирском сиденье, но уже через несколько секунд после того, как машина выехала со двора, она перегнулась через консоль. Её рука уверенно легла ему на ширинку, медленно расстегнула молнию и вытащила уже полностью твёрдый, пульсирующий член.

— Смотри на дорогу, солнышко... — прошептала она хрипло, почти нежно. — Не отвлекайся. Мама обо всём позаботится.

И сразу взяла его глубоко в рот.

Машина слегка вильнула, но Максим крепче вцепился в руль, стараясь держать скорость. Елена сосала жадно, мокро, громко — без малейшей стыдливости. Её горячие, мягкие губы плотно обхватили ствол, а язык работал неистово: он кружил вокруг набухшей головки, дразнил уздечку быстрыми движениями, потом она втянула щёки и заглотила его до самого основания, прижавшись носом к его животу. Горло Елены сжималось вокруг него, создавая невероятное, влажное давление. Слюна текла обильными струйками по стволу, капала на яйца и на сиденье.

Она стонала вокруг члена — низко, вибрирующе, будто сама получала от этого не меньше удовольствия, чем он. Одна рука ласкала и слегка сжимала его яйца, вторая лежала у него на бедре, пальцы ритмично сжимались, словно она хотела почувствовать, как он напрягается. Голова Елены двигалась вверх-вниз всё быстрее, издавая громкие, непристойные чавкающие и булькающие звуки. Она специально делала это грязно, зная, как сильно это заводит её сына.

— Мама... блядь... я сейчас... — простонал Максим сквозь зубы, пытаясь сосредоточиться на дороге. Машина снова слегка качнулась, но он выровнял её.

Елена только сильнее вжала голову вниз, полностью заглотив его и сжав горло вокруг головки. Она хотела почувствовать каждую пульсацию. Когда Максим начал кончать, она не отстранилась ни на миллиметр — жадно проглотила всё до последней густой капли, продолжая сосать и работать языком, выжимая из него всё, что осталось. Только когда он полностью обмяк, она медленно отпустила член с влажным, громким чмоканьем и облизнула блестящие губы.

— Хороший мальчик... — прошептала она удовлетворённо, целуя головку и оставляя на ней нежный след помады. — Вся твоя сперма теперь во мне. Буду чувствовать тебя всю дорогу до дома.

Она села ровно, поправила платье дрожащими руками, но руку сразу же оставила у него на бедре, ласково поглаживая внутреннюю сторону, будто не могла оторваться. Остаток пути они ехали почти молча. Максим всё ещё тяжело дышал, крепко сжимая руль, а Елена смотрела в окно с лёгкой, довольной, почти хищной улыбкой. Иногда она проводила пальцем по своим влажным, припухшим губам, словно смакуя его вкус, и тихо вздыхала, чувствуя, как между её ног всё ещё пульсирует возбуждение.

Когда они наконец подъехали к вокзалу, времени почти не осталось. Солнце только начинало подниматься, парковка перед автобусами была почти пустой. Елена огляделась быстрым, голодным взглядом. Сердце колотилось у неё в груди. Она знала — это последний шанс.

Они вышли из машины, оставив чемодан Максима на заднем сиденье и её маленькую сумочку в бардачке — брать их с собой просто не было времени. Елена даже не оглянулась на вещи. Она схватила Максима за руку, пальцы сжались почти до боли, и потащила его за угол старого кирпичного здания вокзала — в узкий, скрытый закуток между высокой стеной и ржавым мусорным контейнером. Здесь их точно никто не мог увидеть: ни пассажиры, ни водители автобусов, ни случайные прохожие.

— Быстро... — выдохнула она дрожащим, полным отчаяния и желания голосом, прижимаясь спиной к холодной кирпичной стене. — Я не могу тебя отпустить просто так. Не могу, чтобы ты уехал, не заполнив меня до конца...

Не дожидаясь ответа, она задрала своё короткое чёрное платье до самой талии, одним резким движением стянула тонкие трусики в сторону и широко развела ноги, упираясь высокими каблуками в потрескавшийся асфальт. Её гладко выбритая киска уже блестела от свежих соков, набухшие губки слегка приоткрылись, приглашая.

— Я хочу, чтобы ты кончил в меня перед поездкой... — почти умоляюще прошептала она, глядя ему в глаза полным безумия, любви и отчаянной похоти взглядом. — Моя киска так хочет твою горячую сперму... Заполни маму так глубоко, чтобы я всю дорогу домой чувствовала, как твоя густая сперма медленно вытекает из меня и течёт по бёдрам...

Максим прижал её к стене всем телом и вошёл в неё резко, одним мощным, глубоким толчком. Елена громко, протяжно застонала, запрокидывая голову, и сразу обхватила его ногами за талию, впиваясь каблуками ему в спину так сильно, будто боялась, что он исчезнет.

Он трахал её стоя — жёстко, быстро, почти грубо, вбиваясь в неё так глубоко, что каждый толчок заставлял её тело вздрагивать и биться спиной о холодную кирпичную стену. Её упругая грудь вываливалась из глубокого выреза платья, качаясь в такт яростным движениям. Каблуки громко стучали по асфальту, а мокрые, чавкающие, непристойно громкие звуки их тел раздавались в утренней тишине.

— Да... вот так... сильнее... — хрипела она ему в ухо, кусая его шею и оставляя красные следы зубов. — Еби маму... трахай свою мамочку как последнюю грязную шлюху... глубже... я хочу чувствовать тебя до самого горла... чтобы твоя сперма была во мне весь день... чтобы я пахла тобой всю дорогу домой...

Её киска была невероятно горячей и мокрой, стенки жадно сжимались и пульсировали вокруг члена, словно пытались втянуть его ещё глубже и не отпускать никогда. Елена стонала всё громче, уже почти не сдерживаясь, выгибаясь и подставляясь под каждый его мощный толчок, её обильные соки стекали по его яйцам и капали на асфальт.

— Кончай в меня... пожалуйста... — умоляла она между громкими, отчаянными стонами, впиваясь ногтями ему в плечи до крови. — Заполни маму... кончай глубоко... я хочу уехать отсюда полной тобой... чтобы вся твоя горячая сперма текла по моим ногам... чтобы я чувствовала тебя внутри себя ещё долго...

Максим не выдержал. Он кончил мощно, длинными, густыми, горячими струями, заливая её киску до самых краёв. Елена задрожала в сильном, судорожном оргазме, сжимая его член внутри себя пульсирующими стенками так сильно, будто хотела выдоить до последней капли. Она тихо, протяжно всхлипнула от переполняющих её чувств — смесь безумной любви, страсти, грусти расставания и животного, запретного удовольствия.

Они стояли так ещё несколько долгих секунд — тяжело дыша, крепко обнимаясь, всё ещё глубоко соединённые. Из её киски уже начинала медленно вытекать густая белая сперма, стекая по внутренней стороне бедра и капая на асфальт.

Елена провела пальцем по своей щеке, улыбнулась дрожащими губами и поцеловала его — долго, глубоко, жадно, словно пыталась запомнить вкус его губ навсегда. Её язык скользнул ему в рот, обвил его, она прижалась всем телом, будто хотела вобрать в себя каждую секунду.

— Иди, — прошептала она наконец, отрываясь с трудом. Голос был хриплым и нежным одновременно. — Автобус уже ждёт. А я... буду считать каждый день до нашей следующей встречи.

Максим кивнул, но сначала быстро вернулся к машине. Он схватил свой чемодан с заднего сиденья, а Елена забрала свою маленькую сумочку из бардачка. Они почти бежали обратно к автобусу, держась за руки. Уже у самых дверей автобуса Елена вдруг остановила его, обхватила за шею обеими руками и поцеловала снова — страстно, отчаянно, почти грубо. Этот поцелуй был совсем не материнским: её язык яростно трахал его рот, она прижималась к нему всем телом, грудью, бёдрами, словно пыталась оставить на нём свой запах, свой вкус, свою сперму, которая всё ещё медленно вытекала из неё под платьем.

— Не забудь меня... — выдохнула она ему в губы, когда они наконец оторвались. Её глаза блестели. — И помни: всё, что было сегодня, — это только начало.

Максим сел в автобус, всё ещё чувствуя на губах вкус её помады, на шее — следы от её зубов, а на члене — тёплое, влажное тепло её тела. Он смотрел в окно, как она стоит на парковке в своём вызывающем платье, с растрёпанными волосами и слегка размазанной помадой, и понимал: эта женщина теперь навсегда будет его самой большой слабостью.

Он ещё не знал, что через месяц она приедет к нему в общежитие «проверить, как устроился сын». И что эта поездка изменит всё окончательно.

Но это уже совсем другая история.