Глава 1. Запретный подарок на совершеннолетие

Елене только что исполнилось восемнадцать. Восемнадцать — и маленький пограничный городок на самом краю страны вдруг стал казаться ей ещё теснее, чем раньше. Серые пятиэтажки, пыльная центральная улица, рынок по субботам и единственное кафе у трассы, где она теперь работала официанткой. Здесь она жила с мамой и отчимом уже пятнадцать лет — с тех пор, как настоящий отец тихо исчез из их жизни, когда ей был всего год. Мама, Ольга, тогда ещё совсем молодая и отчаянная, быстро нашла себе нового мужчину — Сергея, крепкого, молчаливого механика с большими руками и тёплым, по-настоящему отцовским взглядом. Для Елены он стал «папой» с трёх лет: чинил сломанные игрушки, катал на плечах, учил кататься на велосипеде по разбитым дорогам и никогда, ни разу не напомнил, что она ему не родная. Просто любил. По-настоящему.

С мамой у Елены были сложные, но очень близкие отношения. Ольга работала продавщицей в магазине одежды на центральной улице и часто задерживалась допоздна — то инвентаризация, то «срочная отгрузка», то просто желание остаться одной после тяжёлого дня. Она любила дочь fiercely, но по-своему: могла накричать за плохо убранную комнату, а через пять минут уже обнимала и шептала: «Ты у меня красавица, Леночка, только бы не повторила моих ошибок». Между ними всегда витало лёгкое напряжение — Ольга видела в дочери свою молодость и немного завидовала той дерзкой уверенности, с которой Елена шла по жизни. Иногда они могли часами болтать на кухне за чаем, обсуждая парней и «как правильно себя вести», но Елена никогда не рассказывала маме всего. Она чувствовала: мама догадывается, что в ней кипит что-то дикое, но предпочитает закрывать на это глаза. «Лишь бы не залетела раньше времени», — повторяла Ольга. А Елена только улыбалась про себя и думала: «Поздно, мам. Я уже давно не та девочка, за которую ты меня держишь».

Она не поступила в университет. В школе училась из рук вон плохо — не потому что была глупой, а потому что скучала смертельно. Сидела на задней парте, крутила в пальцах прядь тёмных волос, рисовала сердечки в тетради и мечтала о большом городе, где никто не будет знать её как «дочь Ольги из пятого дома». После выпускного решила: год подзаработает, накопит на съёмную квартиру в областном центре и уедет навсегда. Работала официанткой в кафе «У трассы» — с утра до позднего вечера, в короткой чёрной юбке и белой блузке, которую расстёгивала на две пуговицы больше, чем нужно. Водители-дальнобойщики обожали её. Звали «Ленкой-жаркой». Оставляли чаевые пачками, а она улыбалась той самой улыбкой — пухлые губы слегка прикушены, большие карие глаза с длинными ресницами смотрят прямо, чуть озорно, чуть вызывающе, а в уголках губ прячется такая жгучая, почти дерзкая насмешка, от которой у мужиков перехватывало дыхание. Она знала силу своего тела и умело ею играла: лёгкий наклон, чтобы блузка чуть сильнее обтянула грудь, медленный поворот бёдер, когда несла поднос, тихий смех, от которого по коже бежали мурашки. В ней уже тогда горел настоящий огонь — не просто кокетство, а глубокая, животная жгучесть, которая заставляла мужчин оборачиваться и провожать её взглядом до самого выхода.

У неё было идеальное, просто убийственное тело для такой миниатюрной восемнадцатилетней девушки, и она это прекрасно знала — знала каждой клеточкой своей кожи, каждым взглядом мужчин, которые буквально раздевали её глазами на улице. Длинные тёмные волосы, которые она обычно собирала в небрежный, слегка растрёпанный хвост, но иногда распускала, и они тяжёлым, блестящим, шелковистым каскадом падали на плечи, обволакивая спину и грудь, словно приглашая запустить в них пальцы. Большие выразительные карие глаза с длинными густыми ресницами, которые делали взгляд одновременно невинным и уже откровенно порочным — будто она знала все тайны, которые взрослые прячут от детей. Пухлые, всегда слегка прикушенные губы, которые так часто улыбались — то лукаво и дерзко, то застенчиво и маняще, словно обещая что-то запретное. Тонкая, осиной талия, плавно переходящая в широкие, женственные бёдра и самую соблазнительную, вызывающую попку, какую только можно представить — круглую, тугую, упругую, идеально налитую, будто специально созданную для того, чтобы мужские ладони сжимали её до синяков, а взгляд прилипал к ней при каждом шаге. Ножки — тонкие, но сильные и безупречно гладкие, с идеальной линией икр и аккуратными, изящными щиколотками, которые сводили с ума всех парней в городе, особенно когда она ходила по дому в коротких шортиках после душа, и капельки воды ещё блестели на коже. Грудь второго размера — высокая, дерзкая, упругая, с маленькими, чувствительными розовыми сосками, которые всегда предательски твердили под тонкой тканью, особенно когда она волновалась или ловила на себе голодный взгляд. А попка... Боже, эта попка. Она покачивалась при каждом шаге так вызывающе, будто дразнила специально, особенно когда Елена, вернувшись с работы, стягивала юбку прямо в коридоре, оставляя только тонкие кружевные трусики, которые едва прикрывали её гладко выбритую, юную, невероятно сочную киску — тугую, пухлую, всегда блестящую от естественной сладкой влаги, горячую и манящую, словно специально созданную для того, чтобы её хотелось лизать часами.

Их отношения с Сергеем всегда были... особенными. Не просто «отец и дочь». Он был для неё всем: защитой, опорой, тем единственным мужчиной, которого она никогда не знала в своём настоящем отце. Сергей — крепкий сорокапятилетний механик с широкими плечами, сильными руками в вечных мозолях и спокойным, глубоким взглядом тёмных глаз. Молчаливый, но надёжный, как скала. Он никогда не повышал голос, никогда не напоминал, что она не его кровь. Просто любил — тихо, преданно, по-настоящему. А она для него стала светом в их маленькой, тесной двухкомнатной квартире на первом этаже старой пятиэтажки. Квартира была типичной для их городка: крошечная прихожая, где едва помещались два человека, узкая кухня с потрёпанным линолеумом и старым холодильником, который гудел, как трактор, гостиная с потёртым диваном, ковром на стене и большим столом, за которым они собирались по праздникам, и две спальни — одна для родителей, вторая для Елены. Всё было скромно, но чисто и по-домашнему уютно: на подоконниках стояли горшки с геранью, на стенах — семейные фотографии, а в воздухе всегда витал запах маминых пирогов и отцовского табака.

Ольга часто задерживалась на работе, а Сергей приходил домой усталый, но всегда находил силы улыбнуться своей девочке, обнять её за плечи и спросить, как прошёл день.

На её восемнадцатый день рождения они устроили настоящее торжество. С самого утра в квартире пахло свежей выпечкой и мандаринами. Сергей сам накрыл большой стол в гостиной: салаты, холодец, мясо по-французски, бутылки вина и водки, которые он принёс с работы. Пришли соседи, друзья Елены из школы, несколько коллег Ольги. Музыка из старого магнитофона гремела на всю квартиру — кассеты с «Руки Вверх!», которые в этом 2001 году крутили повсюду от Москвы до самых дальних окраин, смех, тосты, танцы в тесной комнате.

Елена была в центре внимания — настоящая королева вечера, от которой невозможно было отвести взгляд. На ней было короткое белоснежное платье, которое сидело на ней как вторая, почти прозрачная кожа. Тонкая, обтягивающая ткань безжалостно подчёркивала каждую соблазнительную линию её молодого тела: высоко поднимала упругую грудь второго размера, глубоко вырезая декольте и открывая соблазнительную ложбинку между дерзкими, налитыми полушариями, а тонкие бретельки то и дело сползали с плеч, словно нарочно дразня. Платье было настолько коротким, что едва прикрывало верхнюю треть бёдер — при каждом движении, повороте или особенно когда она танцевала, подол предательски задирался вверх, открывая гладкую загорелую кожу бёдер и нижний край её тугой, круглой попки, которая вызывающе покачивалась и натягивала ткань. Белый цвет контрастировал с её загорелой кожей, а тонкий материал так плотно облеплял тело, что сквозь него слегка проступали контуры маленьких розовых сосков, когда они твердили от возбуждения и внимания окружающих. Длинные тёмные волосы она распустила, и они тяжёлым блестящим каскадом падали на спину и плечи, а глаза блестели от счастья, первого в жизни шампанского и того скрытого, жгучего огонька, который уже давно горел в ней.

Сергей весь вечер не сводил с неё глаз — не как отец, а как мужчина, который вдруг увидел в своей девочке взрослую, невероятно сексуальную женщину. Он поднимал тосты «за мою красавицу», обнимал её за талию чуть дольше, чем нужно, и она чувствовала, как его горячая ладонь прожигает тонкую ткань платья. Весь вечер в голове у Сергея крутилась одна мысль: «Сегодня. Она уже совершеннолетняя. Если не сейчас, то когда? Я больше не выдержу». Ольга смеялась громче обычного, много пила, танцевала с соседями, а потом, ближе к полуночи, совсем разомлела и уснула прямо на диване в нарядном платье, свернувшись калачиком под пледом. Гости постепенно начали расходиться — кто-то вызвал такси, кто-то пошёл пешком по тёмной улице. Квартира опустела. Остались только они трое — и тишина, нарушаемая только тихим храпом Ольги.

Елена стояла на кухне у окна, глядя на тёмный двор. После того, как гости наконец разошлись — Ольга, выпившая больше всех, проводила последних соседей до двери, обнимаясь и смеясь, а потом, совсем разомлев от вина, рухнула на диван в гостиной и мгновенно уснула, свернувшись калачиком под пледом, — Елена решила переодеться. Белое обтягивающее платье после целого вечера танцев, тостов и жарких взглядов стало невыносимо тесным и горячим, поэтому она быстро сбросила его в своей комнате и накинула короткий шёлковый халатик, который подарила мама. Тонкая, скользкая ткань едва прикрывала бёдра, волосы распущены, щёки горели от вина и возбуждения. Она чувствовала себя взрослой, желанной, немного пьяной и очень живой. Внутри неё всё трепетало: «Папа сегодня смотрел на меня совсем не как раньше... и мне это нравится. Я хочу, чтобы он смотрел. Я уже не маленькая девочка».

Сергей подошёл сзади почти бесшумно, хотя сердце колотилось у него в груди так громко, что казалось, она должна была услышать. Год он боролся с собой, убеждая себя, что это просто отцовская любовь, но сегодня вино, её белое платье и те взгляды, которыми она отвечала ему весь вечер, окончательно сломали последний барьер. Его большие, тёплые, сильные руки — те самые руки, которые когда-то качали её на качелях и чинили сломанные игрушки — легли ей на талию уверенно, но невероятно нежно, словно боялись, что она может исчезнуть или оттолкнуть его. Пальцы слегка дрожали от напряжения, от вина и от того дикого, годами копившегося желания, которое он больше не мог в себе удерживать.

Елена вздрогнула, но не отстранилась. Сердце заколотилось ещё сильнее: «Это папочка... но его руки... они такие горячие. Я не хочу, чтобы он убирал их».

— Папочка... — тихо прошептала она, голос дрогнул, но в нём не было страха — только удивление, смешанное с внезапной, жаркой волной возбуждения. Она медленно повернулась к нему лицом.

Сергей не стал ждать. Он притянул её ближе, одной рукой властно обхватил затылок, запустив пальцы в тяжёлые тёмные волосы, а второй крепче сжал талию, прижимая её юное тело к себе так сильно, что она почувствовала, как его твёрдый, горячий член упёрся ей в живот через тонкую ткань брюк. Наклонился и впился в её пухлые губы уже не робко, а жадно, почти грубо — поцелуй сразу стал глубоким, мокрым и непристойно страстным. Его горячие, требовательные губы властно раскрыли её рот, язык настойчиво ворвался внутрь, обвил её язык и начал трахать его — медленно, глубоко, ритмично, с влажным чавканьем, словно он уже ебал её рот. Он учил её по-настоящему, жёстко и бесстыдно, как взрослую женщину. Жадно втягивал её язык целиком в свой горячий рот и сосал его глубоко, сильно, с влажным чавканьем, словно трахал её рот своим языком. То медленно и похотливо кружил вокруг него горячим, скользким кончиком, дразня и заставляя её дрожать, то резко и глубоко проникал дальше, имитируя грубые толчки члена, заполняя её слюной до самого горла. То слегка покусывал её пухлую нижнюю губу зубами, то полностью заливал её рот своей густой, горячей слюной, заставляя слюни стекать по её подбородку грязными, блестящими дорожками и капать на грудь.

Поцелуй был грязным, животным, непристойным — полным многолетнего, запретного голода, который Сергей больше не мог сдерживать. Он стонал ей прямо в рот низко и хрипло, тяжело дыша, почти рыча, его пальцы впивались в её тонкую талию так сильно и жадно, что на нежной коже точно останутся синяки от его ладоней. Елена чувствовала, как его твёрдый, пульсирующий член упирается ей в живот, и это сводило её с ума ещё сильнее.

Елена сначала замерла от шока, но уже через секунду её тело предательски отреагировало: между ног мгновенно стало горячо и невыносимо мокро, киска пульсировала и набухла, трусики промокли насквозь. Она ответила — сначала неумело, а потом жадно, отчаянно, копируя каждое его движение, сама всасывая его язык, позволяя ему ебать свой рот. «Это мой папочка... он целует меня так грязно... так нельзя, это грех, это ужасно... но боже, как же мне хорошо... я теку... я никогда не чувствовала ничего подобного... я хочу, чтобы он не останавливался... хочу, чтобы он взял меня всю», — билось у неё в голове горячим, стыдным вихрем, пока она сама прижималась к нему всем телом, тёрлась грудью о его грудь и тихо, жалобно стонала ему в губы.

Он оторвался от её губ лишь на мгновение, тяжело дыша, с густой, прозрачной ниточкой слюны, тянущейся между их припухшими, блестящими от поцелуя ртами, и хрипло прошептал, глядя ей прямо в глаза полным безумного, почти животного желания взглядом.

— Ты уже взрослая, солнышко, — голос Сергея сорвался от вина, от долгого, мучительного сдерживаемого желания и чего-то гораздо более глубокого, почти болезненного. Грудь тяжело вздымалась. В голове у него всё смешалось: «Я вырастил её с трёх лет... я был ей отцом... а теперь стою на коленях и хочу вылизать ей киску. Это грех. Это неправильно. Но блядь, как же я её хочу. Она уже течёт для меня. Она сама хочет». — Такая красивая... Я больше не могу делать вид, что не замечаю. Не могу... уже год смотрю на тебя и схожу с ума. Каждый вечер, когда ты выходишь из душа в этих шортиках... каждый раз, когда ты улыбаешься мне так... Я пытался быть отцом. Честно пытался. Но ты... ты уже не ребёнок. Ты женщина. Моя женщина.

Не дожидаясь ответа, он медленно, почти благоговейно опустился на колени прямо на кухонном линолеуме — прямо перед своей девочкой, которую вырастил с трёх лет. Руки скользнули ниже, по бёдрам, разворачивая её лицом к себе. Поднял одну её стройную ножку и осторожно поставил на табуретку, полностью открывая доступ. Халатик сам собой распахнулся, обнажив её молодое тело. Сергей дрожащими пальцами отодвинул в сторону тонкие кружевные трусики, чувствуя, как его собственный член болезненно упирается в ткань брюк.

И впервые в жизни прижался горячими, жадными, но всё ещё трепетными губами к её гладкой, уже обильно мокрой от волнения киске.

Это было как взрыв. Его язык — горячий, влажный, умелый — медленно, почти благоговейно прошёлся по всей длине её щели, собирая первые сладкие, юные капли её соков, обвёл набухший, пульсирующий клитор и начал жадно кружить вокруг него быстрыми, дразнящими движениями, то прижимаясь плоско, то легко покусывая губами. Он нырнул глубже, проникая внутрь горячим, упругим кончиком языка, трахая её маленькими, ритмичными толчками, а потом снова вернулся к клитору, посасывая его жадно и сильно, словно хотел высосать из неё всё удовольствие до последней капли. Елена вцепилась пальцами в его короткие волосы, ноготки впились в кожу, прикусила губу и застонала — низко, протяжно, по-женски, совсем не так, как стонут девочки. Это было так страстно, так неправильно и так невыносимо приятно, что ноги подкосились. В голове у неё вихрем кружилось: «Это папа... мой папочка лижет мне пизду... так нельзя... это грех... это ужасно... но боже, как же мне хорошо... я теку как последняя шлюха... я так давно этого хотела...». Сергей держал её за бёдра крепко, большими ладонями, прижимая лицо сильнее, и ел её киску, как изголодавшийся мужчина, который ждал этого момента годы. Язык трахал её ритмично и глубоко, то ныряя внутрь до самого основания, то выскальзывая, чтобы снова атаковать клитор, а губы посасывали его жадно, с влажным, непристойным чмоканьем. Слюна и её обильные, сладкие соки текли по его подбородку ручьём, по её дрожащим бёдрам, капали на пол, а он глотал их с низким, голодным стоном, будто это был самый вкусный нектар на свете.

Волна удовольствия в Елене нарастала быстро, неумолимо, разрывая её изнутри. Она выгнулась дугой, прижала его голову ещё сильнее к себе, бёдра инстинктивно задвигались ему навстречу, насаживаясь на его язык. И вдруг её накрыло мощнейшим, первым в жизни настоящим оргазмом. Она громко, почти крича, кончила — тело забилось в судорогах, киска сильно запульсировала, и прямо ему в открытый рот хлынула горячая, обильная струя её сквирта. Она сквиртанула сильно, фонтаном, заливая его лицо, рот, подбородок и даже грудь своими прозрачными, сладкими, горячими соками. Сергей не отстранился ни на миллиметр. Наоборот — он жадно прильнул ещё сильнее, широко раскрыв рот, глотая всё, что она давала, вылизывая каждую каплю языком, громко чавкая и стонал от удовольствия, продолжая работать языком по её пульсирующей киске, пока она дрожала и выплёскивала в него последние мощные струи.

Когда оргазм начал отступать, Елена была в полном беспорядке: ноги дрожали так сильно, что она едва могла стоять, тело покрылось испариной, глаза были полны слёз, а по лицу блуждала смесь шока, глубокого стыда, дикого восторга и всепоглощающей, запретной любви. Она тяжело всхлипывала, всхлипывая и дрожа всем телом, всё ещё держа его за волосы, не в силах отпустить. Между ног у неё было невыносимо мокро и горячо, киска продолжала мелко пульсировать, а по внутренней стороне бёдер стекали её собственные соки и слюна Сергея.

С того вечера всё изменилось.

В течение целого года, пока ей не исполнилось девятнадцать, это стало их самой сладкой, запретной и всепоглощающей тайной. Иногда, когда Ольга уходила на ночную смену в магазин или засыпала перед телевизором после тяжёлого дня, Сергей тихо заходил в комнату Елены или звал её к себе в спальню. «Папочка хочет сделать своей девочке приятно», — шептал он низким, хриплым голосом, укладывая её на кровать. Он раздвигал ей стройные ножки широко, почти до боли, и часами вылизывал её молодую, сочную киску — медленно, глубоко, жадно и преданно. Никогда не просил ничего взамен. Никогда не пытался войти в неё, хотя его член стоял колом и пульсировал так сильно, что было больно. Сергей сознательно держал эту границу: в глубине души он боялся, что если перейдёт её, то навсегда сломает то хрупкое, почти священное, что было между ними. «Я не могу её испортить, — думал он каждую ночь, лёжа потом один в своей постели с ноющим от неудовлетворённости членом. — Я вырастил её. Я должен оставаться для неё хорошим папой... хотя бы в этом». Он получал безумное удовольствие именно от того, что дарил ей оргазм за оргазмом, видя, как она дрожит и кончает только от его языка. Это было его тайной формой любви — чистой в своей грязи.

Елена обожала эти моменты. Она чувствовала себя не просто желанной — она чувствовала себя по-настоящему любимой, нужной и особенной, как будто только он один видел в ней настоящую женщину, а не просто «дочку». Каждый раз после его языка она лежала в постели, тяжело дыша, с мокрыми бёдрами и пульсирующей киской, и думала, что такой близости, такой всепоглощающей нежности и страсти она не получала и никогда не получит ни от кого другого. А когда Сергея не было рядом, она сама не могла удержаться. Запиралась в своей комнате, ложилась на спину, широко раздвигала ноги до предела и начинала яростно мастурбировать. Два пальца глубоко и грубо проникали в горячую, уже текущую киску, третий быстро и жадно тёр набухший клитор, а свободной рукой она щипала и сильно крутила свои твёрдые, чувствительные розовые соски, представляя, как папочка стоит перед ней на коленях и вылизывает её. Движения становились всё быстрее, грязнее, отчаяннее — она трахала себя уже тремя пальцами, громко чавкая, полностью погружая их внутрь, а большой палец яростно натирал клитор. В голове крутилось только одно: «Папочка... лижи меня сильнее... ешь мою пизду...». Она кончала мощно, сквиртая на простыню горячим фонтаном, кусая кулак до крови, чтобы не закричать, а тело билось в судорогах. После оргазма она лежала полностью обессиленная, с мокрыми до колен бёдрами, дрожащими ногами и слезами на глазах, и шептала в темноту: «Только ты, папочка... только ты умеешь так меня любить».

А иногда она сама не могла удержаться. Дверь в спальню родителей часто оставалась приоткрытой — то ли случайно, то ли потому, что Сергей где-то в глубине души знал, что она смотрит, и это только сильнее заводило его. Елена стояла в тёмном коридоре в одной длинной футболке, прижавшись спиной к холодной стене, и жадно, почти задыхаясь, смотрела, как Сергей трахает Ольгу.

Он брал её жёстко, по-мужски, по-хозяйски — именно так, как любил и как она сама обожала. Ольга стояла раком на широкой кровати, крепко упираясь руками в матрас, спина выгнута глубокой дугой, а круглая, упругая попка высоко задрана вверх, полностью открытая для него. Сергей стоял сзади на коленях, крепко держал её за широкие бёдра своими сильными, мозолистыми руками и мощно, глубоко вбивался в неё снова и снова.

Каждый его толчок был тяжёлым и резким. Толстый, венозный член с влажным, громким чавканьем полностью исчезал в её уже распухшей, текущей киске, а потом почти полностью выходил, блестя от её обильных соков. Мокрые, непристойные звуки «чпок-чпок-чпок» и громкие шлепки его тяжёлых бёдер по её мягкой, колышущейся попке заполняли всю спальню. Ольга громко, хрипло стонала, почти кричала, выгибаясь ещё сильнее, жадно подставляясь под каждый удар, чтобы он входил в неё как можно глубже, до самого конца.

— Да... сильнее... еби меня, Серёжа... глубже... — вырывались у неё изо рта отрывистые, похотливые стоны.

Её большая, тяжёлая грудь тяжело раскачивалась и шлёпала в такт мощным толчкам, тёмные соски были твёрдыми и набухшими. Сергей рычал, как зверь, одной рукой крепко держал её за талию, а второй широко размахивался и звонко шлёпал по её упругим ягодицам, оставляя ярко-красные отпечатки ладоней. Кожа на её попке уже горела, но Ольга только сильнее выгибалась и подставляла задницу под новые удары.

Сергей смотрел вниз, как его толстый, блестящий от соков член снова и снова раздвигает её пухлые, мокрые половые губы, как её киска жадно обхватывает его и не хочет отпускать. С каждой мощной фрикцией из неё выплёскивались её прозрачные, густые соки, стекая по бёдрам и капая на простыню. Он ускорялся, вбиваясь в неё ещё жёстче, будто хотел пробить её насквозь, оставляя в ней свою метку.

— Вот так... хорошая моя... принимай весь... до самого горла... — рычал он низко и хрипло, шлёпая её по попке всё сильнее и сильнее.

Ольга уже почти визжала от удовольствия, её киска судорожно сжималась вокруг его толстого члена, а тело дрожало и выгибалось под ним, полностью отдаваясь этому грубому, животному траху..

В голове у Сергея в эти моменты всегда крутилось одно и то же: «Я трахаю свою жену... но думаю только о ней. О своей девочке. Я не могу взять Елену по-настоящему — это сломает её, сломает всё, что между нами. Поэтому я даю ей только язык. Только свою любовь. Только то, что не разрушит». Эта мысль одновременно жгла его и доводила до исступления.

А Елена в коридоре уже не могла просто смотреть. Она задрала футболку до талии, одной рукой грубо отодвинула в сторону мокрые трусики и сразу засунула в себя два пальца — глубоко, резко, до самого основания. Её киска была уже совершенно залитой, горячей и хлюпающей. Она трахала себя быстро и яростно, в точном ритме с толчками Сергея, большим пальцем неистово крутя набухший клитор. Другой рукой она залезла под футболку и сильно сжимала свою грудь, щипая и выкручивая сосок почти до боли. Глаза её были прикованы к тому, как толстый член отчима блестящий от соков Ольги снова и снова исчезает в маме. «Вот так... сильнее... трахай её... представляю, что это меня... что это меня папочка так жёстко имеет...», — билось у неё в голове. Она кусала губу до крови, чтобы не застонать в унисон с Ольгой, бёдра дрожали, а пальцы работали всё быстрее, громче чавкая в её собственной мокрой пизде. Когда Сергей зарычал и начал кончать в Ольгу, Елена тоже сорвалась — она кончила вместе с ними, сильно, судорожно, прикусив кулак, чтобы не закричать. Горячие соки потекли по её пальцам и бёдрам, коленки подогнулись, и она едва не сползла по стене на пол.

Эти моменты подглядывания доводили её до полного безумия и одновременно возбуждали так, как ничто другое в жизни.

В этом же году Елена пыталась вести «нормальную» жизнь. Она встречалась с парнями — сначала с одним бывшим одноклассником, потом с двадцатилетним парнем, который работал на автозаправке. Пыталась убедить себя, что ей нужны ровесники, нормальные отношения. С одним из них она даже переспала несколько раз. Но всё было не то. Парни были грубыми, неумелыми, эгоистичными. Ни один из них не мог дать ей того, что давал Сергей — той глубокой, всепоглощающей, запретной нежности и удовольствия. Весной она забеременела от того парня с заправки. Сначала испугалась, потом даже обрадовалась — думала, что это поможет ей вырваться из этой странной, затягивающей связи с отчимом. Но на четвёртом месяце случился выкидыш. Она потеряла ребёнка. Это стало для неё тяжёлым ударом — смесью облегчения и глубокой вины. После этого она замкнулась ещё сильнее и окончательно поняла: обычные парни не могут заполнить ту пустоту, которую она чувствовала. Только Сергей мог заставить её чувствовать себя по-настоящему живой и желанной..

На её девятнадцатый день рождения они поехали на природу — только втроём. День выдался невыносимо жарким и солнечным, воздух был густым, пропитанным запахом нагретых сосен, сухой пыли и хвои. Сергей вёл старенький потрёпанный «Жигуль» 1987 года по пыльной грунтовой дороге, которая петляла между высокими деревьями. В салоне было душно, окна открыты настежь, но горячий ветер только трепал волосы и задирал подолы платьев, не принося облегчения. Ольга сидела впереди, на пассажирском сиденье, с раскрытой книгой на коленях, обмахиваясь старой газетой. Её лёгкий цветастый сарафан слегка прилип к полноватой, зрелой груди и широким бёдрам от жары, подчёркивая тяжёлые формы и тёмные соски, которые проступали сквозь тонкую ткань.

Елена устроилась сзади, прямо за отчимом, в лёгком светло-голубом летнем платьице, которое едва прикрывало верхнюю треть её бёдер. Тонкая, почти невесомая ткань прилипала к телу от жары, обрисовывая каждую соблазнительную линию: высокую упругую грудь второго размера, тонкую талию и тугую, круглую попку. При каждом толчке машины подол предательски задирался, открывая гладкую загорелую кожу бёдер и край белых кружевных трусиков. Она специально чуть раздвинула ноги, чувствуя, как горячий воздух касается её уже влажной киски.

По дороге они смеялись, пели под магнитофон старые хиты «Руки Вверх!» и «Вирус», но в тесном, раскалённом салоне уже витало что-то густое, тяжёлое и откровенно электрическое. Сергей то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, ловя отражение длинных ног Елены и то, как тонкая ткань платья облепляет её грудь и соски. Елена чувствовала эти взгляды кожей — они жгли её, заставляя между ног становиться всё жарче и мокрее. Ольга, в отличие от них, выглядела усталой и разомлевшей от духоты: пышная тридцативосьмилетняя женщина с большой тяжёлой грудью и широкими бёдрами, она лишь иногда отрывалась от книги, чтобы что-то сказать или улыбнуться.

Когда они наконец приехали к лесу, Ольга, сославшись на сильную жару и головную боль, решила остаться в машине с книгой и бутылкой воды. «Идите вдвоём, молодёжь, — махнула она рукой, — а я тут в тенёчке посижу».

Сергей и Елена взяли плед, корзинку с едой и ушли дальше по узкой тропинке к маленькому скрытому лесному озеру. Елена шла впереди, специально покачивая бёдрами. Тонкое платьице то и дело задиралось от ветра и движения, почти полностью открывая её тугую, круглую попку, едва прикрытую тонкими трусиками. Сергей шёл следом и не мог отвести взгляд от того, как её ягодицы соблазнительно колышутся, как тонкая ткань прилипает к мокрой щели между ног. Между ними уже давно висело напряжение, от которого внизу живота становилось жарко и тесно.

Глава 2. Подарок на озере

Они расстелили плед на тёплом песке у самой воды. Солнце пробивалось сквозь кроны сосен золотыми лучами, вода блестела, как жидкое зеркало, но ни Сергей, ни Елена уже не замечали красоты вокруг. Воздух между ними был густым, тяжёлым, пропитанным тем самым электричеством, которое копилось весь день и весь последний год.

Они сели рядом на тёплом пледе. Сначала просто сидели плечом к плечу, чувствуя жар чужого тела сквозь тонкую ткань. Сергей положил свою большую, горячую ладонь на её колено и медленно, почти благоговейно начал поглаживать гладкую загорелую кожу, постепенно поднимаясь всё выше по внутренней стороне бедра. Елена не отстранилась. Наоборот — она слегка раздвинула ноги, давая его пальцам скользить под тонкий подол платья. Сердце у неё колотилось так сильно, что, казалось, он должен был слышать.

Их губы встретились почти одновременно. Поцелуй сразу получился жадным, глубоким и мокрым. Сергей целовал её так, будто хотел проглотить целиком — властно втягивал её язык в свой горячий рот, жадно посасывал, заливал своей густой слюной, покусывал нижнюю губу, рычал ей в рот. Елена громко застонала ему в губы, запустив пальцы в его короткие волосы и прижимаясь всем телом, тёрлась упругой грудью о его грудь. Её маленькие розовые соски уже стояли твёрдыми и болезненно чувствительными.

Сергей оторвался от её губ лишь на секунду, чтобы хрипло выдохнуть:

— Никто нас здесь не увидит, солнышко... Озеро совсем скрытое, тропинка длинная. Мама осталась далеко у машины... Мы полностью одни. Папочка наконец-то может сделать своей девочке всё, что так давно хотел.

Его рука уже полностью забралась под платье, жадно сжимая упругую, горячую попку. Но сегодня он не остановился только на этом. Другой рукой он медленно потянул тонкие бретельки платья вниз, полностью обнажив её высокую, дерзкую грудь второго размера. Сергей впервые увидел её так близко и так открыто. Грудь была идеальной — упругой, высокой, налитой, с маленькими, набухшими розовыми сосками, которые вызывающе торчали и молили о внимании.

— Боже... какие же они красивые... — выдохнул он с благоговением и сразу прильнул к одной груди ртом. Он жадно обхватил упругий холмик ладонью, сильно сжал его, мял, словно хотел оставить следы, а горячим ртом накрыл твёрдый сосок. Жадно сосал, обводил языком по кругу, слегка покусывал зубами, затем перешёл ко второй груди, мял обе ладонями, оттягивал соски, щипал их и снова жадно втягивал в рот, оставляя на нежной коже мокрые следы слюны и красные отпечатки пальцев. Елена выгнулась, громко застонала, прижимая его голову к своей груди. Волны острого, почти болезненного удовольствия расходились от сосков по всему телу, заставляя киску пульсировать и течь ещё сильнее.

— Папочка... сильнее... кусай их... они твои... — всхлипнула она, сама удивляясь своей смелости.

Сергей стонал, переходя от одной груди к другой, жадно сосал, облизывал, мял и щипал их, оставляя на нежной коже красные следы от пальцев и зубов. Только после долгой, жадной прелюдии с её грудью его рука спустилась ниже. Он грубо сжал её горячую, упругую попку, пальцы забирались под край трусиков, касаясь влажной, раскалённой кожи. Елена сама задрала платье выше талии, полностью открывая ему доступ. Её белые трусики были уже насквозь мокрыми — тонкая ткань потемнела и прилипла к пухлым, набухшим половым губкам.

Сергей провёл пальцами по мокрой щели и тихо, хрипло застонал:

— Блядь... ты уже вся течёшь для меня, солнышко... такая мокрая...

Елена только жалобно застонала в ответ, сама схватила его руку и сильно прижала к своей киске, тёрлась о его пальцы, оставляя на них свои густые, прозрачные соки. Страх перед тем, что мама может узнать, давно превратился в острое, запретное возбуждение. «Пусть смотрит... мне уже всё равно... я хочу только его... хочу, чтобы папочка взял меня всю», — билось у неё в голове.

Сергей наконец опустился на колени прямо на плед. Руки его заметно дрожали от возбуждения, когда он медленно задрал платье до самой груди и стянул с неё тонкие, насквозь промокшие трусики. Голос был низким, хриплым, почти молитвенным:

— Сегодня твой день, солнышко... Папочка хочет сделать тебе особенный подарок. Такой, какой никто и никогда тебе не делал.

Он имел в виду не просто секс — он имел в виду полную, безграничную преданность. Те парни, с которыми она пробовала «нормальную» жизнь, были грубыми и эгоистичными. Никто из них не вставал перед ней на колени, не вылизывал её часами, не хотел отдать ей каждую секунду своего языка, каждую каплю своей слюны. А сегодня он собирался пойти ещё дальше — туда, куда никто никогда не осмеливался.

Сергей раздвинул её стройные ножки шире, прижался лицом к её гладкой, уже обильно текущей киске и начал. Сначала медленно, благоговейно — длинными, горячими движениями языка прошёлся по всей длине её щели, собирая сладкие, юные соки, посасывая пухлые половые губки, кружа вокруг набухшего клитора. Елена тихо застонала, запустив пальцы в его короткие волосы. Но сегодня он пошёл дальше. После нескольких минут жадного, мокрого куни Сергей поднял одну её ногу, поставил себе на плечо и, широко раздвинув упругие ягодицы большими ладонями, провёл горячим, влажным языком прямо по её тугому, розовому анусу.

Елена вздрогнула всем телом, пальцы в его волосах сжались сильнее.

— Папочка... там же... это... — выдохнула она смущённо, но голос уже дрожал от дикого, запретного возбуждения.

— Шшш, моя хорошая... — прошептал Сергей, не отрываясь, и его голос был полон такой нежной, почти отцовской любви, смешанной с животной похотью. — Сегодня папочка вылижет тебе всё. Каждую дырочку. Ты же моя девочка... моя женщина. Я хочу, чтобы ты почувствовала, как сильно папочка тебя любит.

Его язык стал настойчивым и грязным. Он облизывал её маленькую, тугую дырочку широкими круговыми движениями, затем пытался проникнуть внутрь, трахая языком её анус глубоко и ритмично, пока Елена не начала громко стонать, прижимая его лицо сильнее к своей попке. Одновременно два его толстых пальца глубоко и быстро трахали её киску, а большой палец сильно тёр клитор. Она кончила дважды подряд — первый раз от его языка на клиторе, второй — когда он одновременно вылизывал её попку и жёстко ебал пальцами её пизду. Елена дрожала, ноги подкашивались, соки стекали по бёдрам, а она кусала кулак, чтобы не закричать на весь лес.

Когда она едва стояла, тяжело дыша и глядя на него затуманенными от удовольствия глазами, Елена опустилась перед ним на колени. Губы её были приоткрыты, щёки горели.

— Папочка... — прошептала она дрожащим, полным отчаянной похоти голосом, глядя ему прямо в глаза. — Я тоже хочу сделать тебе подарок... Я давно хочу попробовать... на вкус. Хочу, чтобы ты кончил мне в рот. Пожалуйста... Я хочу почувствовать, как твоя горячая сперма заполняет мне горло.

Сергей не смог отказать. Руки его дрожали так сильно, что он едва расстегнул брюки. Елена жадно, почти хищно вытащила его толстый, пульсирующий, уже мокрый от предэякулята член. Он был тяжёлым, горячим, венозным, головка блестела и пульсировала прямо перед её лицом. Она посмотрела на него снизу вверх с той самой улыбкой — смесью невинности и дикой, животной похоти — и обхватила набухшую головку своими горячими, пухлыми губами.

Сначала она сосала жадно и неумело, но с такой отчаянной страстью, что Сергей громко застонал, запустив пальцы в её длинные волосы. Елена пыталась взять его глубже — очень глубоко. Она расслабляла горло, толкала головку всё дальше, пока толстый ствол не упёрся ей в самые гланды. Она давилась, глаза её слезились, но она не отступала. Громкие, мокрые, чавкающие звуки «гхлк... гхлк... гхлк...» заполняли тишину леса. Слюна текла обильными, густыми струями по стволу, капала на его яйца и на её подбородок. Она то заглатывала его почти до самого основания, чувствуя, как головка давит ей в горло, то вынимала, чтобы громко, похотливо облизать весь ствол снизу доверху, покрывая его слюнями и целуя головку мокрыми, жадными поцелуями.

— Ммм... такой большой... такой вкусный... — хрипло мычала она вокруг члена, не вынимая его изо рта.

Сергей держал её за волосы, тяжело дыша, и смотрел, как его восемнадцатилетняя падчерица жадно, слюняво и отчаянно сосёт его член прямо на лесном пляже.

Когда он начал кончать, Елена не отстранилась ни на миллиметр. Она глубоко заглотила его, прижав нос к его животу, и приняла всю густую, горячую, солоноватую сперму прямо в горло. Первая мощная струя ударила ей глубоко в глотку — она громко сглотнула, чувствуя, как горячая, вязкая жидкость течёт по пищеводу. Вторая, третья, четвёртая... Она глотала каждую мощную, густую порцию, не проливая ни капли, хотя глаза её слезились, а горло сжималось вокруг пульсирующего члена. Только когда последние слабые толчки закончились, она медленно, с влажным чмокающим звуком выпустила член изо рта. По её подбородку и губам тянулись тонкие ниточки слюны и спермы. Она посмотрела ему прямо в глаза, улыбнулась и медленно, демонстративно слизала остатки с головки, облизывая её языком, как самое вкусное лакомство в своей жизни.

— Вкусный... — тихо, хрипло прошептала она, облизывая губы и проглатывая последнюю каплю. — Очень вкусный, папочка...

Они вернулись к машине ближе к вечеру, оба раскрасневшиеся, с блуждающими улыбками и тайной, которая теперь связывала их ещё крепче. Ольга уже проснулась и была в хорошем настроении. Пока они были у озера, она провела время в машине: сначала просто лежала с закрытыми глазами, наслаждаясь тишиной и лёгким ветерком через открытое окно, потом читала книгу, но мысли то и дело возвращались к тому, как дочь и муж ушли вместе. Где-то в глубине души она чувствовала лёгкое беспокойство, но быстро отгоняла его — «Они просто гуляют, это же день рождения Лены». На самом деле ей просто хотелось дать им пространство. И самой немного отдохнуть от жары и от постоянного ощущения, что в их семье что-то неуловимо меняется.

Она встретила их у костра, который уже разожгла. Они втроём сели вокруг огня на старых складных стульях, пили дешёвое сладкое вино из пластиковых стаканчиков, смеялись над старыми семейными историями, играли в карты при свете фонарика. Ольга была особенно весёлой — обнимала обоих за плечи, то и дело прижималась к Елене, гладила её по волосам, шутила, что «моя девочка уже совсем взрослая и скоро уедет от нас». Сергей улыбался, но иногда его взгляд задерживался на губах Елены чуть дольше, чем нужно. Елена чувствовала лёгкий стыд и одновременно острое возбуждение — тело ещё помнило вкус его спермы и ощущение его языка в своей попке.

Вино быстро ударило в голову. Ольга стала ещё раскованнее: то и дело прижималась к Елене плечом, гладила её по волосам, проводила пальцами по щеке. А потом, уже сильно захмелев, вдруг взяла дочь за подбородок и шутливо, но с заметной хрипотцой в голосе сказала:

— Ну-ка, покажи маме, как теперь целуются взрослые девочки... Я хочу проверить, научилась ли моя Леночка целоваться по-настоящему.

Елена замерла на секунду, сердце заколотилось. Сергей, сидевший напротив, тоже напрягся — его взгляд стал тяжёлым, в нём смешались удивление, лёгкая ревность и внезапное, острое возбуждение. Ольга не дала дочери времени подумать. Она наклонилась и поцеловала её в губы — сначала легко, почти по-матерински, но уже через мгновение поцелуй стал глубоким, влажным и неожиданно страстным. Язык Ольги настойчиво проник в рот дочери, обвил её язык, начал медленно и похотливо сосать его, словно пробовал на вкус. Поцелуй был тёплым, пьяным, с обилием слюны — Ольга целовала жадно, глубоко, почти по-мужски, втягивая язык Елены в свой рот и тихо постанывая. Елена сначала растерялась, но вино и возбуждение после дня с Сергеем сделали своё дело — она ответила. Неумело, но с тем же жгучим огоньком, который сегодня уже разжёг в ней отчим. Их языки сплелись мокро и горячо, слюна смешалась, губы прижимались плотно и жадно. Поцелуй длился долго, несколько томительных секунд, пока Ольга наконец не отстранилась с хриплым, довольным смешком, облизнув свои блестящие губы.

— Ого... ты уже совсем взрослая, дочка... — прошептала она, и в её глазах мелькнуло что-то странное, тёплое, немного пьяное и явно голодное.

Елена почувствовала, как по всему телу снова пробежала горячая волна возбуждения, а между ног мгновенно стало мокро. В голове мелькнула мысль, которая потом, через много лет, станет для неё очень важной: «Если мама целует меня так... если папочка вылизывает меня всю... то, может, в нашей семье любовь может быть любой... без границ». Эта мысль была ещё совсем лёгкой, едва уловимой, но она уже пустила первые корни.

Сергей сидел молча, сжимая стаканчик так сильно, что пластик хрустнул. Он видел всё — и это зрелище одновременно жгло его ревностью и невероятно возбуждало. В глубине души он уже понимал, что их маленькая семья начинает меняться навсегда.

Когда совсем стемнело, Сергей сам отошёл в сторону и начал ставить большую семейную палатку под старой сосной. Ольга с Еленой остались возле машины, устанавливая маленькую одноместную палатку для дочери чуть в стороне, под другой сосной.

Пока Сергей был занят, Ольга помогала Елене. В какой-то момент Елена, думая, что мама не смотрит, быстро стянула с себя дневные трусики, которые всё ещё были влажными после долгого дня на озере, и бросила их в сторону, чтобы надеть чистые на ночь. Ольга заметила это краем глаза. Она увидела тонкие белые трусики дочери с заметным тёмным влажным пятном в промежности. Это зрелище вызвало у неё странный, тёплый прилив возбуждения и лёгкой материнской ревности одновременно.

Ольга подошла ближе, обняла дочь сзади за талию и тихо, почти шёпотом спросила:

— Леночка... ты сегодня вся светишься. Скажи честно, солнышко... ты очень мокрая. Что с тобой происходит?

Елена слегка покраснела, но не отстранилась. Ольга повернула её к себе лицом, взяла за подбородок и посмотрела в глаза. В следующую секунду она наклонилась и поцеловала дочь — сначала нежно, почти по-матерински, а потом вдруг глубоко и страстно. Язык Ольги властно проник в рот Елены, обвил её язык, начал жадно сосать и ласкать его. Поцелуй был тёплым, влажным, пьяным и неожиданно похотливым — они жадно мяли языки друг друга, слюна текла по подбородкам. Ольга одной рукой сильно сжала упругую грудь дочери, щипая и выкручивая сосок, а второй рукой скользнула под край футболки и уверенно легла на горячую, мокрую киску Елены.

— Мамочка... — выдохнула Елена ей в губы, но вместо того чтобы отстраниться, сама шире раздвинула ноги.

Ольга не стала делать куни. Она продолжала глубоко и жадно целовать дочь, не отрываясь от её губ, а её рука уже уверенно скользнула под тонкую ткань трусиков. Пальцы Ольги сразу нашли горячую, обильно текущую киску Елены и без всякой нежности отодвинули мокрую ткань в сторону. Два толстых пальца резко и глубоко вошли внутрь, а большой палец сильно прижался к набухшему клитору.

— Ммм... какая же ты мокрая, доченька... — хрипло простонала Ольга ей в рот, начиная медленно, но жёстко трахать киску пальцами. — Течёшь так, будто уже давно ждала мамочки...

Елена громко всхлипнула в поцелуй, бёдра сами задвигались навстречу. Она запустила обе руки под ночную рубашку Ольги и жадно обхватила её большую, тяжёлую, зрелую грудь. Пальцы дочери сильно сжали мягкую, горячую плоть, мяли её, оттягивали тёмные, уже твёрдые соски, щипали и выкручивали их. Ольга застонала громче, прижимаясь грудью к ладоням Елены, и ускорила движения пальцев — теперь она трахала дочь жёстко и глубоко, тремя пальцами, сильно надавливая на клитор большим пальцем. Мокрые, чавкающие звуки заполняли ночную тишину.

Елена уже не могла сдерживаться — она громко стонала матери в рот, сама яростно мяла и щипала её большую грудь, тёрлась сосками о ладони Ольги. В голове у неё всё смешалось: «Это мама... моя мама меня пальцами ебёт... это так грязно... так стыдно... но я кончаю... я сейчас кончу от маминой руки...». Ольга тоже тяжело дышала, глаза её были полуприкрыты от возбуждения. Она чувствовала, как киска дочери жадно сжимается вокруг её пальцев, как горячие соки обильно текут по её ладони, и это доводило её до безумия.

— Кончай, солнышко... кончай мамочке на пальцы... — хрипло прошептала она, ускоряясь ещё сильнее.

Елена задрожала всем телом, ноги её подкосились, и она кончила — тихо, но очень мощно и судорожно. Киска сильно сжалась вокруг маминых пальцев, и горячая струя соков хлынула прямо на руку Ольги. Тело Елены билось в конвульсиях, она всхлипывала и кусала губы матери, полностью отдаваясь оргазму.

Когда волна наконец начала отступать, Ольга медленно вынула пальцы из дочери. Они были блестящими, полностью покрытыми густыми, прозрачными соками Елены. Ольга поднесла их к губам и медленно, с наслаждением облизала каждый палец, не отрывая глаз от лица дочери.

— Прости меня, солнышко... — прошептала она с лёгкой грустью и одновременно с глубоким, всё ещё не утихшим возбуждением. — Мама иногда тоже сходит с ума. Я вижу, что ты уже совсем взрослая и в тебе кипит очень много... разных желаний. Если очень хочешь кого-то — не бойся своих чувств. Только будь осторожна, ладно? И знай, что я тебя очень люблю... какой бы ты ни была.

Она нежно поцеловала дочь в лоб, провела рукой по горячей щеке и, не сказав больше ни слова, ушла в большую палатку, оставив Елену стоять с дрожащими ногами, мокрыми до колен бёдрами и совершенно спутанными мыслями. Сергей в это время всё ещё возился с большой палаткой чуть поодаль — он не слышал и не видел ничего, полностью поглощённый делом.

Ночью, когда, как казалось Елене, мама уже крепко спала, девушка тихо выскользнула из своей маленькой палатки. Сердце бешено колотилось в груди, ладони были влажными от волнения. Она осторожно подошла к большой палатке, где спали Сергей и Ольга, медленно расстегнула молнию входа и проскользнула внутрь.

В палатке было темно и тепло, воздух тяжёлый, густой от дыхания двух тел и лёгкого запаха сосен и пота. Сергей не спал — он лежал на спине, полностью голый по пояс, и явно ждал её уже давно. Его член стоял твёрдым, горячим и тяжёлым, приподнимая тонкую ткань шорт. Как только Елена тихо забралась к нему под спальный мешок, он сразу притянул её к себе сильными руками, прижимая юное тело всем весом.

Их губы встретились в жарком, мокром, почти отчаянном поцелуе. Сергей целовал её жадно, глубоко, властно — засовывал язык ей в рот по самое горло, обвил его своим, жадно сосал, рычал ей прямо в губы от долгого, мучительного ожидания. Слюна текла обильно, смешивалась, стекала по её подбородку. Елена ответила с такой же дикой страстью — она сама втягивала его язык в свой рот, сосала его, кусала его нижнюю губу, тёрлась о него всем телом, словно хотела вобрать в себя полностью. Её соски уже стояли твёрдыми и болезненно чувствительными, а киска мгновенно намокла так сильно, что трусики промокли насквозь.

Не говоря ни слова, Елена запустила руку в его шорты и обхватила уже полностью твёрдый, горячий, пульсирующий член. Она начала медленно, но жадно дрочить его — проводила пальцами по всей длине толстого ствола, размазывала обильный предэякулят по головке, сжимала у основания и ускоряла движения, чувствуя, как он дергается и пульсирует в её ладони. Сергей громко застонал ей в рот, одной рукой сильно, почти грубо сжал её упругую, горячую попку, пальцами забираясь между ягодиц и надавливая на тугой анус, а второй рукой залез под футболку и жадно обхватил её высокую, дерзкую грудь. Он мял её сильно, оттягивал, щипал и выкручивал твёрдые розовые соски, заставляя Елену тихо всхлипывать от острого удовольствия. Она сильнее сжала его член в ладони, ускоряя движения, полностью отдаваясь этому запретному, грязному желанию.

Они двигались медленно, стараясь не шуметь, но похоть уже захлёстывала их с головой, затмевая всякий страх. Сергей грубо отодвинул её трусики в сторону и сразу запустил два толстых пальца в горячую, обильно текущую киску. Он начал медленно, но глубоко трахать её, полностью погружая пальцы и вынимая их с влажным чавканьем, одновременно большим пальцем сильно и быстро тёр набухший клитор. Елена выгнулась дугой, прикусила его плечо, чтобы не застонать в голос, и ещё быстрее задвигала рукой на его члене, размазывая слюни и предэякулят по всей длине.

В этот момент в большом спальном мешке тихо приоткрылись глаза Ольги.

Она не спала уже давно. Сначала она услышала тихий шорох молнии, потом приглушённые стоны, влажное чавканье поцелуев, звук расстёгиваемых шорт и тихое, но отчётливое хлюпанье пальцев в мокрой киске. Ольга лежала на боку, спиной к ним, не поворачиваясь и не подавая вида, что проснулась. Сердце её колотилось так сильно, что, казалось, они должны были услышать. Она кусала губу, чувствуя, как между ног мгновенно стало горячо и мокро.

Рука Ольги медленно, почти против её воли, скользнула под тонкую ночную рубашку. Сначала она жадно обхватила свою большую, тяжёлую, налитую грудь и сильно сжала мягкую, горячую плоть, грубо мяла её, оттягивала и резко щипала твёрдый, болезненно набухший сосок, крутила его между пальцами, чувствуя, как по всему телу пробегают острые, почти электрические волны возбуждения, заставляя её тихо, сдавленно выдыхать через приоткрытые губы. Вторая рука спустилась ниже, между широко раздвинутых бёдер, и пальцы мгновенно окунулись в уже совершенно мокрую, горячую, обильно текущую киску. Соки дочери всё ещё блестели на её пальцах, и это только сильнее заводило Ольгу до безумия.

Она начала тихо, но сильно тереть набухший, чувствительный клитор круговыми движениями, а потом резко и глубоко вошла в себя двумя толстыми пальцами, начиная медленно, но похотливо трахать свою киску. Каждый раз, когда пальцы входили до самого основания, раздавался тихий, влажный, чавкающий звук. Ольга добавила третий палец, растягивая себя шире, и начала двигаться быстрее, жёстче, полностью погружаясь в свои собственные соки.

Каждый тихий, приглушённый стон девятнадцатилетней дочери, каждое влажное чавканье и бульканье, с которым Елена жадно заглатывала член Сергея, каждый сдавленный низкий рык мужа заставляли Ольгу возбуждаться всё сильнее и безумнее. Она лежала неподвижно на боку, не поворачиваясь, только тяжёлая грудь часто и тяжело вздымалась, а бёдра слегка дрожали. Пальцы двигались всё быстрее, глубже и грязнее, жёстко трахая мокрую, хлюпающую пизду, пока густые, прозрачные соки не начали обильно стекать по её руке и внутренней стороне бедра.

Она не поворачивалась. Она просто слушала.

И эти звуки — как её собственная девятнадцатилетняя дочь тайком, прямо в соседнем спальном мешке, жадно, глубоко и слюняво сосёт толстый, пульсирующий член её мужа — возбуждали Ольгу сильнее, чем она могла себе признаться даже в самых тёмных и запретных мыслях. В голове у неё крутилось только одно: «Моя девочка... моя маленькая Леночка сейчас сосёт хуй у Сергея... и ей это так нравится... блядь, как же это горячо...».

Ольга уже не могла сдерживать тихие, сдавленные стоны. Её пальцы двигались всё быстрее, хлюпая в собственной обильно текущей киске, вторая рука яростно мяла большую тяжёлую грудь, грубо выкручивая твёрдый, болезненно набухший сосок почти до боли. Она пыталась быть тихой, но возбуждение было слишком сильным — дыхание стало прерывистым, хриплым, бёдра мелко дрожали, а киска сокращалась вокруг собственных пальцев, выплёскивая горячие соки на ладонь и простыню.

Вдруг Сергей замер. Елена тоже подняла голову, с блестящими от слюны губами, член всё ещё был у неё во рту. Они оба услышали эти тихие, но отчётливые влажные чавкающие звуки и тяжёлое, дрожащее дыхание Ольги.

Сергей медленно повернул голову. Ольга лежала на боку спиной к ним, но её тело предательски дрожало, спина выгибалась, а рука явно и жадно двигалась между широко раздвинутых бёдер. Он понял мгновенно — она не спит. Она всё слышит. Она всё это время слушала, как её собственная дочь сосёт его член. В его взгляде смешались шок, дикое возбуждение и тяжёлая, почти болезненная нежность. «Блядь... она знает... она смотрит... и ей это нравится», — пронеслось у него в голове.

Елена, всё ещё держа его мокрый, блестящий от её слюны член в руке, медленно повернулась и тоже посмотрела на мать. В ней тоже что-то окончательно сломалось — стыд, страх и запретное желание смешались в одно острое, обжигающее, почти невыносимое чувство. Сердце колотилось так сильно, что казалось, оно сейчас вырвется из груди. «Мама... моя мама слышит, как я сосу папочку... и она сама течёт от этого... Боже, как же это грязно... как же это горячо... я не могу остановиться», — билось у неё в голове.

На секунду в палатке повисла тяжёлая, электрическая, почти осязаемая тишина.

Сергей посмотрел на Елену. В его взгляде был немой вопрос, смешанный с животной похотью. Елена, тяжело дыша, медленно кивнула. В этот момент она уже не думала о том, правильно это или нет. Ей было всё равно. Она хотела только одного — чтобы всё это продолжалось.

Они медленно, почти бесшумно выбрались из своего спального мешка и подползли ближе к Ольге. Та продолжала лежать на боку, не поворачиваясь, но её дыхание стало ещё чаще, а пальцы между ног двигались уже совсем откровенно и жадно.

Сергей первым осторожно положил большую горячую ладонь на бедро жены. Ольга вздрогнула всем телом, но не отстранилась. Наоборот — её бёдра слегка раздвинулись ещё шире, словно приглашая. Елена, набравшись смелости, прижалась к матери с другой стороны, обхватила её большую тяжёлую грудь обеими руками и начала жадно мять её, сильно сжимая мягкую плоть, оттягивая и щипая твёрдый сосок.

— Мама... — прошептала Елена ей в самое ухо дрожащим от возбуждения голосом, — мы знаем, что ты не спишь...

Глава 3. Ночь, в которой всё изменилось

Ольга тяжело выдохнула, её пальцы всё ещё были глубоко в себе. Она медленно повернула голову. В её глазах стояли слёзы стыда и дикого, неконтролируемого возбуждения одновременно.

— Я... я не могла остановиться... — хрипло прошептала она.

Сергей оторвался от губ Ольги и посмотрел на Елену. В его взгляде было всё: шок, животная похоть и безумная, почти отцовская нежность. Он словно спрашивал разрешения — не только у жены, но и у падчерицы. Елена, всё ещё тяжело дыша, медленно кивнула. В этот момент в ней что-то окончательно сломалось. Стыд, страх и многолетнее запретное желание смешались в одно острое, обжигающее чувство. «Это происходит... прямо сейчас... с мамой рядом... и я этого хочу больше всего на свете. Я хочу почувствовать его внутри себя. Хочу быть его женщиной», — пронеслось у неё в голове.

Она сама подползла ближе и прижалась к матери сзади, целуя её шею и продолжая жадно мять большую мягкую грудь. Сергей лёг на спину. Его толстый, мокрый от слюны Елены член стоял торчком, пульсируя и блестя от предэякулята.

Елена перекинула ногу через него, оседлала отчима и медленно опустилась. Головка члена коснулась её горячей, обильно текущей киски. Она сама взяла его рукой, провела головкой по своей мокрой, набухшей щели несколько раз, дразня себя и чувствуя, как толстая головка раздвигает пухлые губки. Елена дрожала всем телом — это был момент, которого она ждала больше года.

— Папочка... я готова... — прошептала она дрожащим голосом и начала медленно насаживаться.

Толстая головка медленно, но настойчиво раздвинула её тугие, юные половые губки и вошла внутрь. Елена громко всхлипнула, глаза её расширились от ощущения. Член был такой толстый, горячий и твёрдый, что она почувствовала, как её киска медленно, но жадно растягивается вокруг него. Сантиметр за сантиметром он заполнял её, давя на все чувствительные точки внутри. Когда он вошёл в неё полностью, до самого основания, Елена замерла, тяжело дыша, и тихо, протяжно застонала:

— Охх... блядь... он такой большой... полностью во мне... папочка... ты внутри меня...

Её киска сильно пульсировала и сжималась вокруг толстого члена, обильно смазывая его своими соками. Сергей застонал низко и хрипло, схватив её за бёдра, и тихо прорычал:

— Леночка... ты такая тугая... такая горячая... блядь, я внутри своей девочки...

Ольга повернулась и смотрела на них широко раскрытыми глазами. В ней боролись стыд, ревность и невероятное возбуждение. Видеть, как её муж глубоко входит в её собственную дочь, было самым запретным и самым возбуждающим зрелищем в её жизни. Она наклонилась и поцеловала Елену в губы — глубоко, мокро, почти жадно.

Елена начала медленно двигаться вверх-вниз, постепенно ускоряясь. Её упругая грудь подпрыгивала в такт движениям. Ольга наклонилась и жадно обхватила губами один из её сосков, сильно посасывая и покусывая его, пока дочь скакала на члене отчима.

Потом они поменялись. Сергей лёг на спину, Елена оседлала его и начала быстро и жадно насаживаться на толстый член, а Ольга села сверху на лицо мужа, давая ему вылизывать свою только что заполненную спермой киску. Елена скакала на отчиме жадно и быстро, её упругая грудь подпрыгивала, а Ольга наклонилась и начала целовать дочь в губы, одновременно мучая её соски. Потом Сергей перевернул Ольгу раком и медленно, но глубоко вошёл в её тугую попку. Елена легла под мать и жадно вылизывала её киску, пока Сергей трахал жену в задницу. Ольга кричала от удовольствия, полностью отдаваясь обоим, уже не сдерживая ни стонов, ни слёз.

Ночь превратилась в сплошной безумный, неконтролируемый водоворот голых потных тел, громких стонов, влажных чавкающих звуков, хлюпанья и самой грязной, запретной страсти, какую только можно представить.

Они ласкали друг друга везде — жадно мяли и кусали груди до синяков, грубо выкручивали и тянули твёрдые соски, глубоко трахали пальцами и языками мокрые, текущие киски и тугие попки, облизывали бёдра, животы и пальчики на ногах. Елена категорически запретила Сергею анал себе — она прямо прошептала ему дрожащим, но твёрдым голосом: «Только не в попку мне сегодня, папочка... это слишком для меня сейчас». Поэтому он имел в тугую, горячую задницу только Ольгу. Зато они с Еленой вдвоём очень подробно и грязно ласкали ступни и пальчики Ольги: Сергей и Елена одновременно брали в рот её аккуратные, ухоженные пальчики, громко чмокали, глубоко посасывали, облизывали между ними языками, их языки переплетались друг с другом вокруг материнских пальчиков, оставляя их блестящими от слюны и полностью покрытыми слюнями.

Было очень много футфетиша. Елена и Ольга по очереди ласкали толстый, венозный, пульсирующий член Сергея своими гладкими, горячими ступнями — медленно водили нежными подошвами вверх-вниз по всей длине ствола, сжимали набухшую головку между пальчиками, размазывали по ней свои обильные соки и густой предэякулят, иногда даже касаясь друг друга ступнями прямо на его стволе. Сергей в ответ жадно вылизывал им ступни и пальчики, глубоко беря их в рот, громко чмокая, посасывая и проводя языком между пальцами, наслаждаясь их солоноватым вкусом и лёгким запахом после долгого жаркого дня.

Они целовались втроём — мокро, грязно, слюняво, обмениваясь густой слюной, соками кисок и спермой. Их языки переплетались в один мокрый, похотливый клубок, слюни текли по подбородкам и капали на груди и животы. Елена особенно страстно целовалась с матерью, пока Сергей смотрел на них с животным голодом, а потом все трое снова сливались в один мокрый, чавкающий поцелуй.

Ольга, полностью потеряв голову от возбуждения, сама повернулась к Сергею попкой, широко раздвинула свои упругие ягодицы руками и хрипло, умоляюще прошептала:

— Трахни меня в жопу... Прямо сейчас... Я хочу чувствовать тебя там, глубоко...

Сергей не заставил себя ждать. Он щедро собрал густые, прозрачные соки Ольги со своей ладони и тщательно, почти благоговейно смазал ими свой толстый, венозный член, сделав его блестящим, скользким и готовым. Затем он широко раздвинул её упругие ягодицы большими сильными ладонями, приставил набухшую, горячую головку к тугому, слегка подрагивающему розовому анусу жены и начал медленно, но настойчиво вдавливаться внутрь.

Ольга громко, протяжно и хрипло застонала, вцепившись пальцами в спальный мешок так сильно, что костяшки побелели. Её тугая попка сначала сопротивлялась, сжимаясь вокруг толстой головки, но Сергей продолжал давить вперёд, сантиметр за сантиметром растягивая горячие, бархатные стенки. Ольга выгнулась дугой, лицо её исказилось от смеси острой боли и нарастающего, запретного удовольствия.

— Аааахх... блядь... он такой толстый... раздирает меня... медленно, Серёжа... о боже... — вырвалось у неё дрожащим, почти плачущим голосом.

Сергей вошёл до самого основания, полностью погрузившись в её горячую, невероятно тесную попку. Он замер на секунду, тяжело дыша, чувствуя, как её внутренние стенки судорожно сжимаются и пульсируют вокруг него, словно пытаясь одновременно вытолкнуть и втянуть глубже. Потом начал двигаться — сначала медленно и глубоко, давая ей привыкнуть, а потом всё жёстче, быстрее и сильнее. Каждый мощный толчок сопровождался громким, мокрым шлепком его бёдер по её упругой попке и непристойным чавкающим звуком.

Елена в это время лежала под матерью на спине, широко раздвинув свои стройные ножки. Она жадно прижималась лицом к текущей, набухшей киске Ольги и вылизывала её с настоящей, ненасытной страстью — длинными, горячими движениями языка проходилась по всей щели, глубоко проникала внутрь, собирая все вытекающие соки, смешанные со слюной и предэякулятом. Иногда, когда Сергей полностью выходил из попки жены, Елена жадно облизывала его мокрый, блестящий от соков член, проводя языком по всей длине ствола, обхватывая головку горячими губами и громко чмокая. Она чувствовала вкус матери на члене отчима и это доводило её до полного безумия.

Ольга уже не могла сдерживаться — она громко стонала и всхлипывала, полностью отдаваясь двойному удовольствию: толстый член мужа в её тугой попке и горячий, ненасытный язык дочери на её киске. Её тело дрожало, бёдра тряслись, а из глаз текли слёзы от переизбытка ощущений и запретного, всепоглощающего восторга.

Они полностью потеряли всякие остатки стыда и морали, превратившись в одно сплетение тел, языков, пальцев и стонов.

К утру все трое были измотаны, липкие от пота, слюны и соков, с красными следами от укусов и засосов на коже.

Утром они собирались в тяжёлой, почти осязаемой тишине.

Никто не сказал ни слова о том, что произошло ночью. Словно если не произнести это вслух, то можно сделать вид, что ничего не было. Они разбирали палатки, сворачивали спальные мешки, собирали вещи, стараясь не встречаться взглядами. Воздух в машине был тяжёлым, густым, всё ещё пропитанным запахом ночи — смесью пота, женских соков, спермы и запретной страсти.

Ольга улыбалась, но улыбка была натянутой, чуть виноватой. Она то и дело отводила взгляд, когда встречалась глазами с дочерью или мужем. Внутри неё бушевал настоящий шторм: глубокий материнский стыд боролся с острым, всё ещё не утихшим возбуждением. Она чувствовала себя одновременно предательницей и жертвой собственной похоти. «Я позволила этому случиться... я сама участвовала... моя дочь... мой муж... Боже, я кончала от языка своей дочери... и мне это понравилось. Я не должна, но я хочу этого снова», — крутилось у неё в голове, пока она складывала вещи дрожащими руками. При этом между ног у неё до сих пор было влажно и горячо от воспоминаний.

Сергей был непривычно молчалив и сосредоточен на дороге. Он выглядел серьёзным, почти суровым. В нём тоже шла тяжёлая внутренняя борьба. С одной стороны — дикое, животное удовлетворение и ощущение, что он наконец-то получил то, о чём тайно мечтал годами. С другой — тяжёлая вина отца и мужа. «Я трахал свою падчерицу прямо рядом с женой... и мне это понравилось. Я кончал в рот своей девочке... Что я за человек после этого?» Он крепче сжимал руль, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида, где сидела Елена.

Елена сидела сзади, прижавшись к двери, и смотрела в окно. На её лице блуждала странная, блуждающая полуулыбка — смесь удовлетворения и лёгкой растерянности. Тело приятно ныло: мышцы бёдер и спины слегка гудели от усталости, киска и попка отзывались лёгкой, сладкой болью при каждом толчке машины, а губы были припухшими и всё ещё ощущали вкус чужой спермы и материнских соков. Внутри неё всё кипело и переворачивалось. Она чувствовала себя одновременно невероятно взрослой, желанной и совершенно потерянной.

«Это было лучше всего, что я когда-либо испытывала... — думала она, глядя на пролетающие за окном сосны. — Я кончала от языка мамы и от члена папочки одновременно... Я вылизывала их обоих... И мне это понравилось. Сильно понравилось. Но теперь что? Как мы будем жить дальше?» Страх, что всё теперь разрушится, смешивался с острым, сладким, почти болезненным желанием повторить. Она сжимала бёдра, чувствуя, как между ними до сих пор влажно и горячо.

В машине витало тяжёлое, густое, сладкое послевкусие ночи. Никто не решался заговорить об этом первым. Они сделали вид, что ничего не было. Просто семейная поездка на природу. Просто день рождения.

Ольга сидела впереди, смотрела прямо перед собой и слишком часто поправляла волосы. На её лице застыла натянутая улыбка, но глаза были красными и немного растерянными. Внутри неё бушевал настоящий шторм: глубокий материнский стыд, чувство вины и одновременно жгучее, почти болезненное возбуждение от воспоминаний. Она то и дело сжимала бёдра, чувствуя, как до сих пор ноет попка и киска после того, как её одновременно ласкали муж и дочь. «Я позволила этому случиться... я сама участвовала... моя маленькая Леночка... что я за мать после этого?»

Сергей вёл машину молча, крепко сжимая руль. Он выглядел сосредоточенным, почти суровым, но внутри у него тоже всё кипело. Он чувствовал одновременно дикое удовлетворение и тяжёлую, грызущую вину. «Я трахал свою падчерицу прямо рядом с женой... и мне это понравилось больше всего на свете. Я кончал в рот своей девочке, пока жена смотрела... Что я за человек?» Он не мог смотреть ни на Ольгу, ни на Елену в зеркало заднего вида. Тишина в машине была невыносимой, но никто не решался её нарушить.

Через три месяца Ольга и Сергей развелись. Тихо, без громких скандалов и взаимных обвинений. Просто сказали, что «устали друг от друга» и «стали чужими». Елена знала настоящую причину — та ночь на озере всё изменила. Жить по-старому, притворяясь обычной семьёй, стало невозможно. Каждый взгляд, каждое прикосновение теперь было пропитано тем, что произошло. Границы были разрушены навсегда.

Через месяц после развода Елена арендовала небольшую однокомнатную квартиру в областном центре. Она сознательно отказалась от поступления в университет. После той ночи на озере и последовавшего развода родителей она уже не могла представить себе «нормальную» жизнь — лекции, сессии, карьеру. Всё это казалось ей пресным и ненужным. Она хотела только одного: продолжать жить в том запретном, горячем мире, который открылся ей в палатке. Посвятить себя этим отношениям полностью — без границ, без стыда, без будущего, которое не включало в себя Сергея и Ольгу. «Зачем мне диплом, если я уже знаю, что такое настоящая любовь?» — думала она, подписывая договор аренды.

Сергей навещал её часто. Привозил продукты, помогал с ремонтом, чинил кран, собирал мебель. А потом, когда работа была закончена, он просто закрывал дверь, поворачивал Елену спиной к себе и грубо, без прелюдий, входил в неё сзади — прямо на кухонном столе или в коридоре. Он трахал её жёстко, глубоко, шлёпая по попке и рыча ей в ухо: «Ты моя... всегда была моей». Елена стонала, выгибалась и сама подставлялась, чувствуя, как его толстый член растягивает её до предела. Иногда он кончал ей в рот, иногда прямо в киску, а потом заставлял её вылизывать себя дочиста. Она делала это с удовольствием, глядя ему в глаза и глотая каждую каплю.

Ольга тоже приезжала, но всегда по отдельности. Она привозила вино, цветы и новые кружевные комплекты белья для дочери. Они садились на маленький диван, пили, разговаривали обо всём — о разводе, о прошлом, о том, что теперь будет. А потом разговоры плавно переходили в поцелуи. Ольга целовала Елену глубоко, жадно, почти по-мужски, запуская руку ей между ног и трахая пальцами её уже мокрую киску. Елена отвечала тем же — мяла большую мягкую грудь матери, сосала её тёмные соски, а потом опускалась ниже и долго, не спеша вылизывала её киску и тугую попку. Они могли заниматься этим часами — нежно, страстно, почти как любовницы, которые знают друг друга наизусть. Ольга часто кончала ей на лицо, дрожа и всхлипывая, а потом сама вставала на колени и вылизывала дочь до тех пор, пока та не начинала биться в оргазме.

Так продолжалось почти год.

А потом Сергей пропал без вести. Просто уехал на работу и не вернулся. Ни звонка, ни сообщения. Полиция ничего не нашла. Ольга быстро нашла себе нового ухажёра — спокойного, надёжного мужчину, который ничего не знал о прошлом. Всё прекратилось.

Елена осталась одна в своей маленькой квартире. Иногда по ночам она лежала в темноте, закрывала глаза и вспоминала ту ночь на озере, ту палатку, те звуки, те запахи и те ощущения, которые навсегда изменили всё. И улыбалась. Тихо, чуть грустно, но искренне.

Прошло много лет, Елена уже давно жила в том же маленьком пограничном городке, только теперь одна. После исчезновения Сергея и развода с Ольгой она так и не смогла построить нормальную жизнь. Ни учёба, ни работа, ни другие мужчины не могли заполнить ту огромную, жгучую пустоту, которую оставила та ночь на озере. Она работала барменшей в местном ночном клубе «Миднайт Вельвет», улыбалась клиентам, принимала комплименты и дорогие напитки, но каждый вечер возвращалась домой и ложилась в пустую кровать, вспоминая, как когда-то её любили сразу двое — мама и отчим. Никто после них не мог дать ей того ощущения полной, безграничной, запретной близости.

И вот однажды в клуб вошёл он.

Высокий, уже сильно больной, но всё ещё очень красивый мужчина лет сорока пяти. Бледный, с тёмными кругами под глазами, резко выступающими скулами и худыми руками, но с удивительно тёплым, отчаянно цепляющимся за жизнь взглядом. Его звали Андрей. Он пришёл один, медленно подошёл к стойке, сел на высокий стул и заказал двойной виски. Долго смотрел на Елену через барную стойку — не похотливо, как большинство клиентов, а как-то по-особенному: внимательно, почти нежно, с тихой, грустной жадностью.

Они разговорились. Сначала о пустяках — о погоде, о музыке, о том, как дорого сейчас виски. Потом Андрей вдруг стал рассказывать о себе. Тихо, без жалости к себе. Сказал, что у него девятилетний сын Максим, что сам он тяжело болен — рак лёгких четвёртой стадии, и врачи дают ему от силы год, максимум полтора. Что хочет оставить сыну хоть какую-то опору в жизни. Что устал быть один и боится, что после его смерти мальчик останется совсем без тепла и женской руки.

Елена слушала и чувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло и начало таять. В его голосе не было жалости к себе, только тихая, мужская решимость и огромная, почти отцовская любовь к сыну. Это было так похоже на то, как когда-то смотрел на неё Сергей. Тот же голод, та же нежность и то же отчаяние. Андрей не пытался её соблазнить, не говорил пошлостей. Он просто смотрел на неё так, будто видел в ней спасение — для себя и для своего сына.

Когда клуб закрывался, Андрей тихо сказал, глядя ей прямо в глаза:

— Ты... очень похожа на ту женщину, которую я всегда хотел видеть рядом с собой и сыном. Не просто красивую. А такую... настоящую.

Елена улыбнулась той самой улыбкой — лукавой, чуть озорной и уже немного порочной. В этот вечер она впервые за много лет почувствовала, что хочет не просто переспать с мужчиной. Она хотела остаться.

В его маленькой, скромной квартире было тихо и немного грустно, но в этой грусти чувствовалось странное, тёплое тепло. Андрей был слаб — болезнь уже сильно подточила его тело, — но очень нежный. Он смотрел на Елену так, будто она была последним светом в его угасающей жизни, и в этом взгляде было столько тихой, отчаянной благодарности, что у неё перехватывало дыхание.

В ту ночь они занимались любовью медленно, почти благоговейно. Андрей долго и ласково целовал её тело, особенно долго задерживаясь на груди. Он обхватывал ладонями её упругие, высокие груди, нежно мял их, проводил горячим языком по твёрдым розовым соскам, глубоко втягивал их в рот и жадно посасывал, заставляя Елену тихо постанывать и выгибаться ему навстречу. Его губы спустились ниже — по животу, к внутренней стороне бёдер, где он долго и трепетно целовал нежную кожу, вдыхая её запах, проводя языком по самой чувствительной зоне, пока она не начала тихо всхлипывать от нетерпения.

Когда он наконец вошёл в неё, то делал это осторожно, глубоко, но без грубости — словно боялся причинить боль и одновременно хотел запомнить каждое мгновение. Елена почувствовала, как его толстая, горячая, пульсирующая головка медленно раздвигает её мокрые, набухшие губки и входит внутрь, заполняя её полностью. Она тихо, протяжно застонала, обхватив его ногами за талию, чувствуя, как он сантиметр за сантиметром растягивает её горячую, обильно текущую киску.

Елена сама села сверху. Она медленно опустилась на его твёрдый, пульсирующий член, чувствуя, как он глубоко проникает в неё, заполняя до самого конца. Когда он вошёл в неё до самого основания, она замерла, тяжело дыша, и посмотрела ему прямо в глаза. В этом взгляде было всё — и нежность, и страсть, и глубокая, почти болезненная близость. Она начала двигаться — медленно, глубоко, круговыми движениями бёдер, чувствуя, как его толстый член заполняет её полностью, давит на самые чувствительные точки внутри. Её соки обильно стекали по его стволу, смачивая яйца и простыню. Андрей держал её за бёдра дрожащими руками, глядя на неё снизу вверх с таким восхищением и любовью, что у Елены щипало в глазах.

Она кончила первой — тихо, но очень сильно, прижимаясь к нему всем телом, сжимая его член внутри себя пульсирующими, горячими стенками. Андрей кончил вскоре после неё, тихо, хрипло застонав ей в шею, крепко обняв и изливаясь глубоко внутри неё длинными, горячими, густыми струями.

Они долго лежали, не разъединяясь, тяжело дыша и переплетаясь пальцами. В эту ночь Елена впервые за очень долгое время почувствовала, что её действительно любят. Не просто хотят. А любят. По-настоящему. Всем сердцем. Даже несмотря на болезнь, даже несмотря на то, что времени у них осталось так мало.

После этого она осталась. Не на одну ночь. Не на неделю. Она осталась навсегда.

Что-то в этом больном, но таком нежном и отчаянно любящем мужчине затронуло в ней самую глубинную струну. Он не требовал. Он не давил. Он просто нуждался в ней — по-настоящему, всей душой. И Елена, которая после Сергея и Ольги не могла привязаться ни к одному мужчине, вдруг поняла, что именно такого человека она и искала все эти годы. Человека, который будет смотреть на неё так, будто она — последнее, что у него осталось в этом мире.

Здесь они жили с Еленой уже девять лет — с тех пор, как его родной отец тихо угас от рака, когда Максиму было всего девять. Елена вошла в их жизнь ещё раньше: Андрей, уже больной, но отчаянно цепляющийся за счастье, привёл в дом эту молодую, улыбчивую женщину, которая сразу заполнила пустоту в их маленькой квартире. Она была ему не родной матерью по крови, но Максим звал её «мама» с самого первого дня — с того момента, как увидел её невероятные ножки и взгляд, в котором всегда теплилось что-то тёплое, нежное и немного озорное.

Продолжение на сайте - Навсегда мамина радость ( https://bestweapon.vip/post_117262 )