Пастор Дмитрий Соколов сидел в своем кабинете, где воздух был пропитан ароматом старого дерева, воска свечей и едва уловимой сладостью женских духов. Он внимательно слушал супружеские жалобы Якова и Елены Петровых — своих прихожан, чья некогда жаркая любовь медленно угасала под тяжестью лет и привычки.

Через сорок минут он откинулся в кресле и посмотрел на них с той особенной, проникающей в душу улыбкой, от которой у многих женщин в Ангеловке учащался пульс.

— Могу ли я быть с вами предельно откровенным? — спросил он тихо, но властно.

Они кивнули.

— Яков, ты тоскуешь по спонтанности и огню в вашей спальне. Елена, ты мечтаешь, чтобы муж снова смотрел на тебя так, словно ты — единственная женщина на свете, чтобы его руки были смелыми, а поцелуи — жадными.

Он помолчал, давая словам отозваться в их сердцах.

— Завтра — Осенний фестиваль. Но в соседнем Каменске... там все еще помнят старые традиции. Я предлагаю вам поехать туда вечером. Оденешься соблазнительно, Елена. По-настоящему соблазнительно. Яков, держи ее за руку на людях, целуй при всех, покажи ей, что она по-прежнему желанна, как в юности.

Елена вспыхнула, но в глазах ее мелькнуло что-то давно забытое — искра, которую она сама боялась в себе признавать.

— Но Каменск... — начала она.

Пастор мягко прервал:

— Каменск — место, где дозволено то, что здесь, в Ангеловке, прячут даже от самих себя. Вечеринка у господина Смирнова всегда была... освобождающей. Мы с Лидией ходили туда много лет подряд.

Он посмотрел на Елену долго и проникновенно.

— Ты очень красивая женщина, Елена. У тебя пышная, тяжелая грудь, широкие бедра настоящей женщины и тот высокий, крутой, манящий зад, который заставляет мужчин забывать о благочестии. Ты прячешь это под строгими платьями, и это отчасти моя вина — я слишком часто говорил об искушении. Но когда мужчина и женщина любят друг друга, они должны дарить себя полностью. Без остатка.

Яков взял жену за руку, голос его потеплел:

— Я до сих пор помню, как ты появилась на студенческой вечеринке в костюме Плохой Девочки... Ты была тогда такой дерзкой.

Елена покраснела до корней своей длинной толстой русой косы, которая всегда лежала у нее на груди, словно символ скромности.

— Оживите это чувство, — мягко предложил пастор. — Завтра. Только на одну ночь позвольте себе быть теми, кем вы были до того, как жизнь научила вас стыдиться желания.

Когда дверь за супругами закрылась, пастор откинулся назад и тихо, почти рычаще выдохнул:

— О, Господи...

Восемнадцатилетняя Катя Петрова — старшая пионервожатая, гордость школы, дочь Якова и Елены — медленно подняла голову. Ее полные, мягкие губы блестели. Длинная густая русая коса, слегка растрепавшаяся от долгого старания, лежала на обнаженной груди. Она только что проглотила первую, густую порцию его семени и теперь смотрела на пастора снизу вверх глазами, полными преданности и сладкого греха.

Девушка была полностью обнажена под клетчатой юбкой, задранной до талии. Ее тело — юное, но уже щедрое: тяжелая высокая грудь с темно-розовыми сосками, тонкая талия, переходящая в широкие, женственные бедра и высокий, упругий, идеально круглый зад — медленно опустилось на мощный, девятидюймовый ствол пастора.

Катя тихо застонала, когда он вошел в нее до самого основания. Она чувствовала, как ее нежные стеночки растягиваются, обхватывая его горячую, пульсирующую плоть. Это было больше, чем просто удовольствие. Это было поклонение.

— Ну что, моя девочка... чему-нибудь научилась сегодня? — спросил Дмитрий, положив сильные ладони на ее бедра и помогая ей двигаться.

— Да... пастор... — выдохнула она, начиная медленно и глубоко насаживаться. — Я слушала... каждое слово... пока сосала вас...

Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой таяли даже самые праведные женщины Ангеловки.

— Если захочешь соблазнить своего отца... он не устоит. Особенно когда увидит, какой холодной стала твоя мать.

Катя задрожала от этих слов. Запретное желание, посеянное им несколько недель назад, теперь расцветало в ней пышным, темным цветом.

Она наклонилась ближе, ее тяжелая грудь прижалась к его груди, коса скользнула по его плечу.

— А вы... вы бы взяли свою Еву? — прошептала она, глядя ему в глаза.

Пастор тихо рассмеялся, крепче сжимая ее бедра.

— Мы поговорим о моей дочери позже, моя маленькая ненасытная пионервожатая. Сейчас сосредоточимся на тебе.

Он поднял ее без малейшего усилия, поставил на колени на стол и вошел в нее сзади — глубоко, сильно, но при этом удивительно нежно. Каждый толчок был полон страсти и контроля. Катя стонала, прижимаясь щекой к прохладному дереву стола, чувствуя, как ее тело раскрывается ему полностью. Когда он вошел в ее тугую, горячую попку, она уже не могла сдерживать крики. Боль и наслаждение сплелись в одно неразрывное, сладкое пламя.

— О... пастор... — всхлипывала она. — Я ваша... полностью ваша...

Позже, когда он излился в нее горячим, обильным потоком, заполняя оба ее сокровенных места, Катя стояла на коленях, благоговейно вычищая его член языком. Ее длинная русая коса была перекинута через плечо, на губах блестела смесь их соков.

— А теперь иди домой, моя хорошая девочка, — прошептал он, гладя ее по волосам. — И начинай готовить своего отца.

— А вы... начинайте готовить мою маму, — улыбнулась она лукаво.

— Уже начато, — ответил пастор.

Когда дверь закрылась, Дмитрий Соколов остался один. Завтра его собственной дочери Еве исполнялось семнадцать. Завтра он собирался подарить ей самый главный и самый запретный подарок в ее жизни.

— --

Вечером в доме Соколовых царила особенная, трепетная атмосфера.

Ева стояла перед зеркалом в своей комнате, рассматривая алый, очень откровенный костюм дьяволицы, который приготовила для нее мать.

— Мама... это правда нужно надеть завтра? — тихо спросила она.

Лидия Соколова подошла к дочери сзади так тихо, что Ева не сразу почувствовала ее присутствие. Только когда теплое дыхание коснулось ее шеи, девушка слегка вздрогнула. Мать остановилась вплотную — совсем близко, почти прижимаясь. Ее пышная, тяжелая грудь мягко колыхнулась под тонким шелковым халатом и нежно прижалась к спине Евы. Сквозь тонкую ткань Ева ощутила тепло и упругость материнской плоти, и что-то странное, сладкое и одновременно смущающее шевельнулось у нее внутри.

Лидия была зрелой, роскошной копией своей дочери. Те же широкие, женственные бедра, та же высокая, крутая линия ягодиц, те же длинные ноги. Но все в ней было более полным, более мягким, более соблазнительным от прожитых лет. Длинная густая русая коса, такая же, как у Евы, лежала на ее плече и слегка касалась руки дочери, когда мать наклонилась ближе. Запах матери — теплый, чуть сладковатый, с легкой ноткой дорогого мыла и чего-то неуловимо женственного — окутал Еву, заставив ее невольно вдохнуть глубже.

— Это часть плана твоего отца, милая, — тихо сказала Лидия, и ее голос был низким, бархатным, почти ласковым шепотом. Она не отступила ни на шаг, продолжая стоять вплотную, и Ева чувствовала, как при каждом слове мягкая грудь матери слегка движется у нее за спиной. — Завтра ты наконец освободишься от того «несчастья», которое, как он считает, лежит на тебе с рождения.

Ева стояла неподвижно, не смея повернуться. Ее сердце стучало слишком быстро. Она чувствовала каждую линию тела матери: теплые бедра, едва касающиеся ее собственных, мягкий живот, прижатый к пояснице, и эту тяжелую, пышную грудь, которая сейчас казалась ей невероятно большой и притягательной. В груди самой Евы тоже что-то странно заныло — не боль, а какое-то новое, теплое, запретное чувство. Ей вдруг захотелось, чтобы мать обняла ее крепче. Чтобы эта мягкая, теплая грудь прижалась еще плотнее. Чтобы длинная русая коса матери скользнула по ее плечу, как сейчас.

Лидия, словно почувствовав эту тихую, еще не осознанную просьбу, медленно обняла дочь сзади. Ее руки легли на талию Евы — теплые, уверенные, но очень нежные. Теплые ладони скользнули чуть выше, почти под грудь, и остановились там, не доходя совсем немного. Ева почувствовала, как пальцы матери слегка коснулись нижней округлости ее груди, и тихий, почти неслышный вздох вырвался у нее из груди.

— Ты такая красивая, — прошептала Лидия ей прямо в ухо, и ее губы почти коснулись мочки. — Такая же, какой я была в твои годы... но еще нежнее. Еще чище. Я смотрю на тебя и вижу себя... и одновременно вижу что-то новое. Что-то, чего я раньше в себе не замечала.

Ева закрыла глаза. Ее длинная коса лежала между ними, и когда мать чуть повернула голову, густые русые пряди смешались. Тепло тела Лидии проникало сквозь тонкую ткань халата, и Ева чувствовала, как ее собственная кожа начинает гореть — не от стыда, а от чего-то гораздо более глубокого и сладкого. Между ног, в той самой нежной киске, появилось знакомое теперь теплое пульсирование. Она не понимала, почему это происходит именно сейчас, когда ее обнимает мать, но отрицать это было невозможно.

Лидия тоже чувствовала. Она чувствовала, как дрожит тело дочери, как участилось ее дыхание, как слегка напряглись плечи. И в самой Лидии, в самой глубине, проснулось что-то давно знакомое ей по ночам с мужем, но теперь окрашенное совершенно иначе — материнской нежностью, смешанной с тихим, запретным влечением. Она не торопилась. Просто стояла, обнимая дочь сзади, позволяя своим большим, мягким грудям полностью прижаться к спине Евы, позволяя своей длинной косе касаться ее руки, позволяя теплу своего тела медленно перетекать в тело дочери.

— Не бойся того, что чувствуешь, — прошептала она еще тише, почти неслышно. — Я тоже это чувствую. И это... не только папина воля. Это и мое желание тоже.

Ева медленно повернула голову. Их лица оказались совсем близко. Русая коса Лидии коснулась щеки дочери. Материнские губы были так близко, что Ева чувствовала их тепло. В глазах Лидии было столько любви — настоящей, глубокой, материнской — и одновременно столько тихого, темного желания, что у Евы перехватило дыхание.

Она кивнула. Маленький, почти невидимый кивок. Но в этом кивке было уже гораздо больше, чем просто доверие к отцу.

Она начала чувствовать и мать — по-новому, по-взрослому, по-женски.

Ночью пастор, как всегда, пришел поцеловать дочь перед сном. Его губы коснулись ее лба.

— Завтра в полночь, моя дорогая, ты станешь полностью свободной, — прошептал он.

— Я так жду этого, папочка, — ответила Ева, глядя на него сияющими глазами.

Когда он вошел в спальню, Лидия уже ждала его на коленях у кровати — в коротенькой школьной форме, с косичками, как у их дочери. Ее тяжелая грудь едва помещалась в белой блузке, а короткая юбочка едва прикрывала высокий, крутой зад.

Дмитрий вошел, опустил штаны и без слов погрузился в горячий, ласковый рот жены. Лидия приняла его глубоко, с благоговением и любовью, которую годы супружества только усилили.

Позже, когда он взял ее сзади, глубоко и властно, она стонала, прижимаясь лицом к подушке:

— Возьми меня всю, любимый... я твоя... всегда твоя...

А в соседней комнате Ева, не подозревая о том, что происходит за стеной, засыпала с трепетным предчувствием завтрашнего дня.

— --

Утро семнадцатого дня рождения Евы началось необычно.

Лидия вошла в комнату дочери полностью обнаженной. Ее тело было великолепно: большая, тяжелая грудь с темными чувствительными сосками, мягкий живот, широкие бедра и тот самый высокий, упругий, притягательный зад, который заставлял мужчин терять голову. Длинная русая коса спускалась почти до поясницы.

— С днем рождения, моя взрослая девочка, — нежно сказала она.

Ева открыла глаза и замерла.

— Мама... ты... голая?

— Да, солнышко. С сегодняшнего дня в нашем доме начинается новая жизнь. Ты стала женщиной. И тело — это храм красоты, который не нужно прятать.

Дальше было еще удивительнее.

Лидия мягко, но уверенно опустилась на колени прямо на прохладный кафель ванной. Ева сидела на краю ванны, раздвинув длинные стройные ноги. Ее тело было полностью обнажено, и утренний свет, падающий из небольшого окна, золотил кожу девушки. Лидия подняла глаза на дочь — и в ее взгляде было столько нежности, что Ева почувствовала, как у нее сжимается горло.

Мать взяла в руки крем для бритья и мягкую кисточку. Движения ее были медленными, почти ритуальными.

— Это не просто бритье, милая, — тихо начала она, нанося теплый крем на нежную, нетронутую кожу между ног Евы. — Это часть твоего превращения в женщину. В нашей новой жизни тело должно быть чистым, открытым и готовым. Когда папа будет касаться тебя... когда он будет входить в тебя... он должен чувствовать тебя всю, без единой преграды. Гладкая кожа делает каждое прикосновение острее, каждое ощущение — ярче. Это как очищение. Как подготовка храма к самому важному таинству.

Ева смотрела вниз, зачарованная. Ее длинная густая русая коса упала вперед и легла на одно бедро. Она видела, как пальцы матери осторожно разглаживают крем по самым интимным местам. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках.

Лидия взяла бритву. Ее движения были невероятно нежными и точными. Теплая вода из небольшой миски, которую она поставила рядом, помогала клинку скользить. Каждый раз, когда бритва касалась кожи, Ева вздрагивала — не от боли, а от остроты новых ощущений. Лидия работала медленно, тщательно, словно совершала священнодействие. Она то и дело поднимала глаза на дочь, и в них читалась не только материнская забота, но и что-то гораздо более глубокое — тихое, теплое восхищение и едва сдерживаемое желание.

Когда бритва коснулась самых чувствительных складочек, Ева невольно застонала. Лидия сразу замерла.

— Не бойся, солнышко, — прошептала она. — Мама делает это очень осторожно. Я хочу, чтобы тебе было только хорошо.

Она наклонилась и нежно поцеловала внутреннюю сторону бедра дочери — там, где кожа была уже гладкой. Поцелуй был долгим, теплым. Затем еще один — чуть выше. Ева почувствовала, как дыхание матери касается ее кожи, и тихий дрожащий вздох вырвался у нее из груди.

Лидия продолжала брить, но теперь после каждого движения она касалась губами свежевыбритой кожи. Эти поцелуи становились все ближе к самому центру. Ева сжимала край ванны пальцами. Ее тело было напряжено, но это было не напряжение страха — это было напряжение ожидания.

Наконец бритье закончилось. Лидия обмакнула мягкое полотенце в теплую воду и очень бережно промокнула всю промежность дочери. Затем взяла флакон с ароматным лосьоном и налила немного на ладонь. Лосьон был теплым и пахнул чем-то сладким и цветочным.

— Теперь я намажу тебя, — тихо сказала она. — Чтобы кожа не раздражалась... и чтобы ты чувствовала мою заботу каждой клеточкой.

Она начала медленно, круговыми движениями втирать лосьон в гладкую кожу. Пальцы скользили по большим и малым половым губам, нежно раздвигая их, касаясь уже набухшего клитора. Ева не смогла сдержать тихий стон, когда подушечка материнского пальца впервые коснулась этого самого чувствительного места.

— Вот здесь... — прошептала Лидия, продолжая ласкать клитор легкими, почти невесомыми движениями. — Здесь сосредоточено очень много удовольствия. Когда папа будет любить тебя, он будет касаться тебя именно здесь. А иногда... иногда это буду делать и я..., потому что я тоже хочу дарить тебе это чувство.

Она наклонилась и поцеловала уже гладкую, розовую вульву дочери — нежно, но с явной страстью. Ева вздрогнула всем телом. Ее бедра слегка разошлись шире, словно сами собой. Лидия поцеловала еще раз — глубже, медленнее, и кончик ее языка коснулся клитора, обводя его легким, влажным кругом.

— Мама... — выдохнула Ева дрожащим голосом. В этом слове было и удивление, и мольба, и что-то еще — новое, теплое, почти любовное.

Лидия подняла на нее глаза. В них горел тихий огонь.

— Я знаю, милая. Я чувствую то же самое. Это не только папина воля. Это и наша с тобой тайна теперь. Ты — моя дочь. И ты — женщина, которую я хочу ласкать. Которую я хочу целовать вот так...

Она снова опустила голову и на этот раз уже не отрывалась. Ее губы и язык ласкали гладкую, чувствительную вульву Евы с такой нежностью и умением, что девушка начала тихо стонать, не в силах сдерживаться. Одна рука Лидии легла на бедро дочери, вторая — на ее грудь, нежно сжимая тяжелый, теплый холмик. Длинная русая коса матери скользнула по животу Евы, касаясь кожи и добавляя еще больше ощущений.

Ева запрокинула голову. Ее собственная длинная коса упала назад, и она схватилась за нее свободной рукой, словно ища опору. Между ног было горячо, влажно и невероятно сладко. Она чувствовала, как язык матери движется все увереннее, как губы обхватывают клитор, как пальцы одной руки продолжают нежно ласкать ее грудь.

Это было больше, чем просто бритье. Это было первое настоящее посвящение — от матери к дочери.

— Это естественно, милая, — шептала Лидия, втирая в ее нежную кожу ароматный лосьон. — Твое тело просыпается. И скоро ты узнаешь, насколько прекрасным может быть это пробуждение...

Когда Ева спустилась на кухню, она увидела отца — тоже полностью обнаженного. Его мощное тело и большая, тяжелая мужественность открыто демонстрировали силу и желание.

— Сними халат, Ева, — спокойно и твердо сказал Дмитрий. — В этом доме больше нет места ложной скромности. Мы — одна семья. И мы будем любить друг друга по-настоящему.

Ева стояла, дрожа, чувствуя, как сердце колотится в груди, а между ног разливается незнакомое, сладкое, теплое тепло.

Пастор подошел ближе, взял ее за подбородок и посмотрел в глаза с бесконечной нежностью и темной, глубокой страстью.

— Сегодня, моя девочка, я подарю тебе настоящее посвящение. Посвящение в женщину. Посвящение в любовь. Посвящение... в нас.

Он провел большим пальцем по ее нижней губе.

— Ты готова?

Ева, краснея всем телом, но не в силах отвести взгляд, тихо прошептала:

— Да, папочка... я готова.

Ева стояла посреди кухни, совершенно обнаженная, и чувствовала, как воздух касается ее кожи — теплый, но все равно вызывающий дрожь. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук был слышен всем. Она никогда не была голой перед кем-то, кроме матери в раннем детстве. А теперь... теперь на нее смотрел отец. И смотрел не как раньше.

Дмитрий поднялся из-за стола. Его тело было сильным, зрелым, с широкими плечами и твердой мужской статью, которая уже начала медленно наливаться желанием при виде собственной дочери. Он подошел к ней медленно, почти благоговейно. Его большая ладонь легла на ее щеку, большой палец нежно провел по нижней губе.

— Ты так красива, солнышко... — прошептал он низким, бархатным голосом. — Посмотри на себя. Эти длинные ноги, эта высокая грудь, которая уже сейчас просит внимания... Эти широкие бедра и тот самый высокий, крутой, упругий зад, который ты унаследовала от матери. Ты — настоящее воплощение женской красоты. И сегодня мы перестанем прятать это друг от друга.

Ева почувствовала, как жар разливается по всему телу. Ее соски, темно-розовые и уже твердые, предательски напряглись. Между ног, в только что выбритой нежной киске, появилось теплое, влажное пульсирование — незнакомое, пугающее и при этом невероятно сладкое.

Лидия подошла сзади и обняла дочь, прижавшись к ней всем своим роскошным телом. Ее большая мягкая грудь прижалась к спине Евы, теплые, тяжелые формы матери окутали ее, как нежное одеяло.

— Не бойся, моя хорошая, — тихо шепнула Лидия ей на ушко, и ее длинная густая русая коса скользнула по плечу дочери. — Я тоже когда-то стояла так же. И это было... начало всего самого прекрасного.

Дмитрий опустился перед Евой на одно колено. Его лицо оказалось на уровне ее пупка. Он посмотрел вверх — в глаза дочери — с такой смесью отцовской любви и темного, глубокого желания, что у Евы подкосились ноги.

— Раздвинь немного ножки, милая, — мягко попросил он.

Ева дрожащей рукой оперлась о край стола и послушно развела бедра. Она чувствовала себя невероятно уязвимой... и невероятно желанной одновременно.

Пастор провел ладонями по ее бедрам — медленно, наслаждаясь бархатной гладкостью кожи. Затем его пальцы нежно коснулись только что выбритой киски. Ева тихо ахнула. Прикосновение было теплым, уверенным и таким ласковым, что у нее перехватило дыхание.

— Какая ты нежная... — прошептал он, проводя подушечкой пальца по набухшему клитору. — Уже мокрая. Твое тело знает, чего хочет, даже если разум еще боится.

Лидия стояла сзади, обнимая дочь за талию, и нежно целовала ее в шею, в плечо, в мочку уха. Ее руки ласково гладили тяжелую грудь Евы, перекатывая чувствительные соски между пальцами.

— Дыши, солнышко... — шептала она. — Позволь себе чувствовать. Это не грех. Это — любовь. Самая настоящая, самая глубокая любовь семьи.

Ева тихо застонала, когда отец наклонился и коснулся губами ее киски. Поцелуй был невероятно мягким, почти благоговейным. Затем его язык медленно прошелся по всей длине ее нежных складочек, собирая первые капельки ее возбуждения. Вкус дочери заставил его застонать от удовольствия.

— Боже... какая ты сладкая... — выдохнул он, прижимаясь лицом плотнее.

Ева всхлипнула, ее длинная толстая русая коса качнулась вперед, когда она запрокинула голову на плечо матери. Волны незнакомого, острого удовольствия разливались по всему телу. Она никогда не испытывала ничего подобного. Ее бедра дрожали, колени подгибались.

— Папочка... — выдохнула она дрожащим голосом. — Это... слишком... хорошо...

Лидия улыбнулась, целуя дочь в висок.

— Это только начало, моя девочка. Сегодня ты узнаешь, что значит по-настоящему принадлежать своей семье.

Дмитрий продолжал ласкать ее языком — медленно, глубоко, с нежной настойчивостью. Один его палец осторожно вошел в тугую, девственную щелочку, и Ева громко застонала, чувствуя, как внутри нее что-то раскрывается, словно цветок под теплыми лучами солнца.

Когда оргазм накрыл ее впервые в жизни — внезапный, яркий, почти пугающий своей силой — Ева закричала. Ее тело выгнулось, большая грудь колыхнулась, длинные ноги задрожали. Она кончила прямо на язык отца, заливая его рот своими сладкими соками.

Дмитрий поднялся, обнял дрожащую дочь и поцеловал ее в губы — впервые по-настоящему, по-взрослому. Она почувствовала свой собственный вкус на его языке и застонала в этот поцелуй, прижимаясь к нему всем телом.

— Я люблю тебя, Ева, — прошептал он ей в губы. — Сегодня вечером, на Осеннем фестивале, я завершу твое посвящение. Полностью. Ты станешь моей женщиной. Нашей женщиной.

Лидия стояла рядом, ее глаза блестели от возбуждения и слез умиления.

— А пока... — она нежно улыбнулась, — давай позавтракаем. Но уже по-новому. В нашем доме теперь все будет по-новому.

Они сели за стол — все трое совершенно голые. Ева сидела между отцом и матерью, все еще дрожа от пережитого. Между ее ног было влажно и горячо. Каждый раз, когда она шевелилась, сладкая пульсация напоминала о том, что только что произошло.

Дмитрий положил руку на ее бедро под столом и ласково поглаживал, поднимаясь все выше.

— Сегодня в школе ты будешь носить специальное маленькое яичко внутри себя, — спокойно сказал он. — Оно будет тихо вибрировать весь день, напоминая тебе, что ты уже не прежняя девочка. Что ты — женщина. Моя женщина.

Ева покраснела до корней волос, но кивнула, не в силах отказать этому глубокому, бархатному голосу.

— Да, папочка...

Лидия улыбнулась и пододвинула дочери тарелку с овсянкой.

— Ешь, милая. Тебе понадобятся силы. Вечером будет... очень много всего.

А где-то в другом конце Ангеловки Катя Петрова уже готовила свой собственный план. Она знала, что сегодня вечером, на Осеннем фестивале, их семьи наконец пересекутся по-настоящему.

И это будет только начало.

После завтрака, который прошел в непривычной, но уже удивительно естественной наготе, Дмитрий подошел к дочери с маленькой бархатной коробочкой в руках. Ева все еще сидела за столом, чувствуя, как ее выбритая киска пульсирует после утреннего оргазма. Теплая влага медленно стекала по внутренней стороне бедер, и она краснела, понимая, что отец и мать видят это.

— Встань, солнышко, — мягко сказал пастор, и в его голосе была та самая бархатная власть, от которой у нее сразу слабели колени.

Ева поднялась. Ее длинная толстая русая коса качнулась между тяжелой высокой грудью. Грудь была полной, упругой, с крупными темно-розовыми сосками, которые сейчас стояли твердыми от волнения. Широкие бедра плавно переходили в высокий, крутой, идеально округлый зад — настоящий дар материнской породы.

Дмитрий опустился перед ней на корточки. Его сильные ладони ласково раздвинули ее длинные ноги чуть шире. Лидия стояла рядом, нежно поглаживая дочь по спине.

— Сегодня ты будешь носить это внутри себя, — тихо объяснил отец, доставая из коробочки гладкое, теплое на ощупь силиконовое яйцо. — Оно будет напоминать тебе весь день, кто ты теперь. Женщина. Моя женщина.

Он медленно провел яйцом по ее мокрым складочкам, собирая естественную смазку. Ева тихо ахнула, когда он осторожно, но уверенно ввел его в ее тугую, девственную киску. Яйцо вошло легко — она была уже очень мокрой. Когда оно оказалось внутри, отец нажал кнопку на маленьком пульте.

Легкая, но настойчивая вибрация началась сразу.

— Ох... — выдохнула Ева, хватаясь за край стола. Волна сладкого, теплого удовольствия прокатилась по низу живота и разошлась по всему телу. Клитор мгновенно отозвался, набухая еще сильнее.

— Оно будет работать на нескольких уровнях, — улыбнулся Дмитрий, вставая и целуя дочь в лоб. — Иногда тихо, иногда сильнее. Ты не сможешь его вынуть. Только мы с мамой решим, когда его отключить.

Лидия нежно поцеловала дочь в губы — уже не по-матерински, а с новой, теплой чувственностью.

— Терпи, моя хорошая. И наслаждайся. Это часть твоего посвящения.

Ева одевалась в свою обычную школьную форму с трудом. Белая блузка туго обтягивала тяжелую грудь, соски отчетливо проступали сквозь тонкую ткань. Клетчатая юбка едва прикрывала верхнюю часть бедер. Каждый шаг заставлял яйцо внутри нее сдвигаться и вибрировать, посылая сладкие импульсы прямо в клитор. К тому моменту, как она вышла из дома, ее щеки уже пылали, а трусики были безнадежно мокрыми.

В школе все стало еще интенсивнее.

На первом уроке литературы Ева сидела за партой, стараясь дышать ровно. Яйцо внезапно переключилось на более сильный режим. Низкий, глубокий гул заполнил ее киску, заставляя нежные стеночки ритмично сжиматься вокруг гладкого предмета. Она прикусила нижнюю губу, чтобы не застонать. Ее длинная русая коса лежала на груди, и каждый вдох заставлял ее тереться о чувствительные соски.

Подруга Генриетта — лучшая подруга, такая же светловолосая красавица, только с более короткой косой — наклонилась к ней на перемене:

— Ева, ты сегодня какая-то... странная. Лицо красное, глаза блестят. Заболела?

Ева попыталась улыбнуться, но в этот момент вибрация усилилась, и она невольно сжала бедра, чувствуя, как обильная влага вытекает из нее и пропитывает тонкие трусики.

— Просто... день рождения, — прошептала она хрипло. — Много всего дома было.

— Ой, расскажи! — загорелась Бет, но Ева только покачала головой, чувствуя, как жар разливается по всему телу.

Весь день стал сладкой, изысканной мукой.

На физкультуре она едва могла бегать. Каждое движение заставляло яйцо массировать самые чувствительные точки внутри. Грудь колыхалась под спортивной майкой, соски терлись о ткань, а высокий крутой зад покачивался так призывно, что даже девочки из параллельного класса оборачивались. Ева чувствовала себя голой, хотя была полностью одета. Ее разум метался между стыдом и восторгом.

«Это грех... — шептал один голос. — Но папочка сказал, что это любовь. Самая настоящая. И мне... так хорошо...»

В раздевалке, когда она переодевалась, Генриетта и еще две подруги заметили, как сильно дрожат ее руки и как блестят ее глаза.

— Ева, ты влюбилась? — поддразнила одна из них. — У тебя такое лицо, будто ты только что... ну, ты поняла.

Ева покраснела до корней своей длинной косы. Она представила, как отец утром стоял перед ней на коленях и ласкал ее языком, как мама гладила ее грудь, и новая волна возбуждения прокатилась по телу. Яйцо внутри снова усилило вибрацию, словно почувствовав ее мысли.

— Может быть... — тихо ответила она, сама удивляясь своей смелости. — Только это... очень сложно объяснить.

Подруги переглянулись, но не стали давить. А Ева в этот момент едва сдерживала стон — вибрация достигла пика, и она почувствовала, как приближается новый оргазм прямо здесь, в школьной раздевалке. Она быстро села на скамейку, сжала бедра и притворилась, что завязывает шнурки. Оргазм накрыл ее тихо, но мощно — тело содрогнулось, киска сильно сжалась вокруг яйца, и новая порция горячих соков потекла по бедрам. Она закусила кулак, чтобы не закричать.

Весь день она ходила словно в тумане сладкого безумия. Уроки проходили мимо сознания. Она ловила себя на том, что думает о сильных руках отца, о мягкой тяжелой груди матери, о том, как вечером ее наконец-то возьмут по-настоящему. Ее тело стало одним сплошным эрогенным центром. Длинная русая коса, которую она привыкла считать символом скромности, теперь казалась ей чем-то невероятно чувственным — она то и дело скользила по соскам, усиливая возбуждение.

К концу последнего урока Ева была в полубреду. Трусики промокли насквозь, щеки горели, глаза блестели, как у человека в лихорадке. Когда прозвенел звонок, она едва могла встать — ноги дрожали.

На выходе из школы ее уже ждала мать — тоже в длинном скромном платье, но с той самой особенной улыбкой, которую теперь понимала только Ева.

Лидия обняла дочь, прижав ее к своей пышной груди, и тихо прошептала на ухо:

— Папа сказал, что яйцо можно оставить до самого фестиваля. Как ты, моя девочка? Выдержала?

Ева кивнула, пряча лицо в материнской шее. Ее голос дрожал от переполнявших эмоций:

— Мама... я вся... теку. Я не могу думать ни о чем другом. Я хочу... хочу, чтобы папочка...

Лидия нежно поцеловала ее в висок.

— Сегодня вечером ты получишь все, что хочешь. И даже больше. На Осеннем фестивале тебя ждет настоящее посвящение.

Они пошли домой рука об руку. В каждом шаге Евы вибрировало сладкое, запретное обещание. Ее тело пело. Разум медленно сдавался перед новой, глубокой, семейной любовью.

А в доме пастора уже готовились к вечеру.