Глава 1. Единственные

Павел и Аня до сих пор жили в двухкомнатной квартире на окраине небольшого города, в той же самой, где они выросли. Старая квартира досталась от бабушки, она уже была очень тесной для их двоих, но денег на аренду не было, коммуналка здесь была почти смешная, поэтому эта квартира превратилась в их постоянный дом.

Павел работал сварщиком на небольшом заводе. Двенадцатичасовые смены, иногда ночные. В хорошие месяцы выходило сорок восемь — пятьдесят две тысячи. Аня сидела кассиром в супермаркете за углом — двадцать девять — тридцать две, иногда подрабатывала уборкой по вечерам. Если бы кто-то из них попробовал съехать, даже самая дешёвая однушка в их городе стоила восемнадцать — двадцать четыре тысячи, плюс коммуналка и интернет ещё шесть — семь. На еду, транспорт и помощь матери денег бы просто не осталось.

Павел много раз просчитывал это в уме. Лёжа ночью на старом диване, глядя в потрескавшийся потолок, он складывал и вычитал цифры, хотя уже давно знал ответ. Если он уедет один — на вахту или в другой город — Аня останется здесь с матерью. Он знал, что она не выдержит. Уже были периоды, когда она по несколько дней не выходила из комнаты, просто лежала и смотрела в потолок пустыми глазами. В такие дни он приходил с работы и молча ложился рядом, обнимал её через одеяло, пока её дыхание не становилось чуть ровнее. Если бы Аня уехала — он бы не смог. Сломался бы от вины. Они оба это понимали. Разъехаться значило бы предать друг друга и оставить второго наедине с тем, от чего они всю жизнь спасались вместе.

Но была и другая сторона, когда Павлу было двенадцать, а Ане девять, они как-то ночью, когда мать в очередной раз орала в кухне и била посудой, дали друг другу обещание. Маленькая Аня дрожала и всхлипывала в его комнате, а он, неловко и серьёзно, как взрослый, сказал ей в волосы: «Мы никогда не бросим друг друга. Что бы ни было». Она тогда ещё совсем по-детски ответила: «Обещаешь?». Он кивнул. С тех пор это обещание они почти никогда не проговаривали вслух, но оно всегда было между ними — тяжёлое, тёплое, как старое одеяло, которым они иногда накрывались вдвоём, когда в квартире становилось особенно холодно и страшно. Оно было сильнее денег. Сильнее желания жить нормально. Сильнее страха остаться совсем одному.

Павел был высоким — сто восемьдесят шесть. Широкоплечий, с тяжёлыми руками и загрубевшей кожей на ладонях. Коротко стриженные тёмные волосы, всегда лёгкая щетина на щеках. Серо-голубые глаза с постоянной усталостью. Не красавец, но в нём была какая-то надёжная, тяжёлая мужская сила — такой человек, на которого можно положиться, даже когда он сам уже на пределе. Говорил мало. Почти никогда не повышал голос. Курил на балконе, иногда после смены выпивал бутылку пива. Злость у него была тихая, глубоко спрятанная. Он ненавидел мать за то, что она сломала им детство, но продолжал тащить эту ношу, потому что «так надо». И потому что иначе Аня осталась бы совсем одна.

Аня была ниже — сто шестьдесят пять. Мягкое, женственное тело: пышная грудь, широкие бёдра, талия была заметно уже. Длинные волнистые светло-каштановые волосы — дома чаще всего распущенные или небрежно заколотые в пучок. Большие карие глаза, полные губы, лёгкие веснушки на носу. Красивая по-простому, домашняя. Одеялась обычно в удобное: леггинсы, большие свитера — часто его, — старые джинсы. Внутри она была очень чувствительной. Могла расплакаться от грубого слова или от того, как на неё посмотрели на работе. У неё бывали тяжёлые периоды, когда она просто пропадала. Лежала в комнате и не могла встать. В такие дни только Павел мог её достать. Просто ложился рядом, обнимал через одеяло и молчал, пока она не переставала дрожать.

С самого начала они были только друг у друга. Когда мама в очередной раз лежала без сознания на кухне, а из приоткрытой форточки тянуло перегаром и чем-то кислым, Павел тихо поднимал маленькую Аню с кровати и нёс к себе в комнату. Иногда, в редкие моменты относительной трезвости, мать смотрела на них пустыми, сломанными глазами и шептала дрожащим голосом: «Вы... вы у меня единственные. Не бросайте меня, ладно? Я же вас люблю... по-своему». А потом снова срывалась. Эти проблески человечности пугали Павла сильнее криков — потому что в них была правда, от которой нельзя было спрятаться. Она тоже страдала. И всё равно продолжала их уничтожать. Аня уже привыкла к этому. Забиралась под его одеяло, жалась к нему всем телом и засыпала, всхлипывая во сне. Он гладил её по голове своей грубой рукой и шептал в волосы: «Я не дам тебя в обиду».

С годами ничего не изменилось. Только тела стали другими. Со временем между ними появилось что-то тяжёлое, молчаливое, о чём нельзя было говорить. Что-то, от чего они оба иногда просыпались среди ночи и лежали, боясь пошевелиться.

Когда Ани было уже 18 лет и она заканчивала 11 класс, всё случилось само собой. Она вернулась домой разбитая. Щёки пылали, губы дрожали, а слова того ублюдка из параллельного класса всё ещё звенели в ушах — «дочка алкашки и шлюха», при всех. Она едва успела захлопнуть дверь, когда в коридоре уже стоял Павел. Увидел её лицо — и сразу понял. Обнял крепко, молча, по-братски, как всегда. Она прижалась к нему всем телом, уткнулась лицом в грудь, и плечи её мелко тряслись. Он гладил её по спине широкой ладонью, прижимал ближе, и от этого запаха — пота, сигарет и чего-то тяжёлого, своего, мужского — ей вдруг стало невыносимо. Не от того, что было плохо. А от того, что было слишком хорошо и слишком близко.

Она подняла голову. Их глаза встретились. И в следующую секунду она поцеловала его. Не осторожно, не проверяя границы. Просто прижалась губами к его губам жадно, отчаянно, с какой-то слепой яростью. Поцелуй получился неловким и слишком долгим. Аня открыла рот первой. Её язык коснулся его, и Павел вздрогнул всем телом, будто его ударило. На долю секунды он замер. Потом рука его резко легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах, и он ответил — глубоко, жадно, без всякой осторожности.

Это уже не был поцелуй брата и сестры.

Аня почувствовала, как его язык входит ей в рот, как он облизывает её изнутри, и внутри неё всё резко, горячо сжалось. Между ног стало влажно, почти неприлично быстро. Она прижалась к нему сильнее, и почувствовала — твёрдый, горячий, он упирался ей в живот через джинсы. Член. Братский член. Мысль была отвратительной и возбуждающей одновременно. Она застонала ему в рот — тихо, стыдливо, но не отстранилась.

Павел дышал тяжело, сквозь зубы. Его вторая рука скользнула ей на талию, потом ниже, на ягодицу, и он прижал её к себе так, что она почувствовала всю длину и твёрдость. «Блядь...» — пронеслось у него в голове. «Это Аня. Это моя сестра. Что я делаю...» Но он не отстранялся. Наоборот — целовал её глубже, грубее, почти злобно. Его язык дрался с её языком, зубы больно цеплялись за губу. Он хотел её. Хотел так сильно, что внутри всё горело. Хотел закинуть её на этот старый диван, задрать свитер, втиснуться между её ног и трахнуть так, чтобы она кричала. И от этой мысли ему стало ещё хуже — и ещё твёрже.

Аня чувствовала, как дрожат его руки. Он пытался сдерживаться и не мог. Её соски затвердели под тонкой белой тканью школьной блузки, и каждый раз, когда он прижимал её сильнее, они тёрлись о его грудь. Блузка была слегка мятая после долгого дня, верхние две пуговицы расстёгнуты — так она носила её обычно. Грудь, пышная и тяжёлая для её возраста, заметно натягивала ткань, и Павел чувствовал сквозь неё тепло её тела.

На ней была тёмно-синяя плиссированная юбка школьной формы — не слишком длинная, но и не откровенно короткая. Однако сейчас, когда она прижималась к нему всем телом, юбка задралась выше, обнажив верхнюю часть бёдер и край белых гольфов, которые она носила вместо колготок. Гольфы плотно облегали стройные ноги и заканчивались чуть ниже колен, делая образ одновременно школьным и неприлично соблазнительным. Тёмные волосы были слегка растрёпаны, несколько прядей прилипли к влажным от поцелуя губам.

Ей хотелось, чтобы он схватил её за волосы, прижал к стене и сделал что-нибудь очень плохое. Чтобы он перестал быть «старшим братом» и стал просто мужчиной, который хочет её до дрожи в коленях. Она чувствовала, как его твёрдый член упирается ей в живот прямо через юбку — горячо, настойчиво. От этой мысли между ног стало ещё мокрее. Трусики под юбкой уже промокли насквозь, и она боялась, что он может почувствовать это, когда прижимает её ближе.

Когда они наконец оторвались, оба тяжело дышали. Лбы почти соприкасались. На губах Ани осталась его слюна. Она смотрела на него снизу вверх — мокрые глаза, опухшие губы, красные щёки. Блузка слегка съехала с одного плеча, обнажив ключицу и край белой кружевной чашки бюстгальтера. Юбка всё ещё была задрана, и Павел видел, как дрожат её бёдра в белых гольфах. Павел смотрел на неё так, будто видел впервые. В его глазах была боль, вина и такое густое, тяжёлое желание, что Аня почувствовала, как внутри всё ещё сильнее намокло.

— Пусть все идут на хуй... — тихо сказал он, и голос его дрожал. — У нас есть мы.

Они не знали, где заканчивается братская любовь и начинается что-то другое. Просто не было никого, кроме них. Ни друзей, которых стыдно было приводить домой, потому что в квартире всегда пахло перегаром и раздавались крики. Ни нормальных родителей. Ни денег, чтобы разъехаться. Только они вдвоём в старой квартире, где обои отходили в углах, а на потолке в ванной уже много лет расползалась жёлтая плесень.

Аня всё ещё дышал прерывисто. Её губы были красными и опухшими, глаза — мокрыми и растерянными. Она смотрела на Павла снизу вверх, и в этом взгляде было всё сразу: страх, желание и слепая вера в то, что он никогда не сделает ей больно. Белая блузка теперь была заметно мятой от его рук, одна пуговица расстегнулась полностью, и край кружевного бюстгальтера выглядывал наружу. Юбка сидела на ней очень красиво — подчёркивала узкую талию и пышные бёдра, а сейчас, когда она стояла так близко, ткань слегка прилипла к влажным бёдрам.

— Павел... — прошептала она. Голос сорвался. — Не уходи. Пожалуйста.

Он не ответил. Просто взял её за руку — крепко, но осторожно — и повёл в свою комнату. Диван в зале был слишком близко к кухне, где могла в любой момент проснуться мать. Здесь, за закрытой дверью, было чуть темнее и чуть безопаснее.

Аня села на край кровати. Руки дрожали. Павел встал перед ней, глядя сверху вниз. Его дыхание было тяжёлым, лицо — напряжённым, будто он боролся с самим собой. В голове у него стучало: «Это Аня. Это моя сестра. Если я сейчас перейду эту черту, назад уже не будет». Но тело не слушалось. Оно хотело её уже слишком давно.

— Аня... мы не можем, — тихо сказал он. Но голос предал его. В нём не было убеждённости.

Аня подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но не от страха.

— Можем, — ответила она шёпотом. Подняла руки и медленно, почти благоговейно, расстегнула пуговицы на его рубашке. Пальцы дрожали, но не останавливались. — Только ты. Я никого другого не хочу. Никогда не хотела. Даже когда пыталась... это всегда был ты. В голове. В груди. Везде.

Она потянула его к себе. Павел не сопротивлялся. Опустившись на колени между её ног, он взял её лицо в ладони и поцеловал — уже не так жадно, как в коридоре, а медленно, глубоко, с какой-то отчаянной нежностью. Аня застонала ему в рот, когда его язык коснулся её языка. В этот момент она поняла: она любит его не как брата. Она любит его как мужчину. И хочет, чтобы он стал её первым и единственным.

Одежда исчезала медленно. Когда Павел расстегнул и снял с неё блузку, а потом и бюстгальтер, он на секунду замер, глядя на её обнажённую грудь. Потом наклонился и поцеловал сосок — мягко, почти благоговейно, будто боялся, что она может исчезнуть. Аня вздрогнула всем телом и запустила пальцы в его волосы. Его рука легла ей на талию, скользнула ниже. Она сама помогла ему стянуть юбку вместе с трусиками.

Когда она осталась совершенно голой, Павел провёл ладонью по её бедру, будто успокаивая не только её, но и себя.

— Ты уверена? — спросил он шёпотом, глядя ей прямо в глаза. Голос был низким, чуть хриплым. — Если я сейчас войду в тебя... это уже будет по-настоящему. Навсегда. Ты понимаешь? После этого я уже не смогу... не смогу быть просто твоим братом.

Аня кивнула. Глаза блестели от слёз и желания.

— Я хочу, чтобы это был ты. Только ты. Я хочу, чтобы ты был мой... полностью. И я твоя.

Он разделся сам. Когда она увидела его полностью возбуждённого, она чуть не отвела взгляд — не от страха, а от того, насколько это было откровенно и красиво. Павел лёг рядом, прижал её к себе. Они целовались долго — минуты две, три — пока она не начала тереться о него бёдрами, пока между её ног не стало совсем мокро. Он чувствовал её тепло и желание кожей.

Он провёл пальцами по её влажным складкам — медленно, почти не нажимая, просто скользя по горячей, скользкой коже. Аня вздрогнула всем телом и приоткрыла рот. Павел осторожно ввёл один палец, потом второй. Она была тугой, горячей и такой влажной, что пальцы входили с тихим, влажным звуком. Он начал двигать ими мягко, круговыми движениями, одновременно целуя её шею и грудь.

— Ты такая мокренькая... — прошептал он ей на ухо, и в его голосе смешались удивление и тяжёлое, густое желание. — Вся течёшь... для меня?

Аня покраснела даже в темноте. Она прикусила губу и тихо ответила:

— Для тебя... всегда только для тебя...

Она стонала тихо, вжимаясь лицом в подушку, чтобы не разбудить мать. Каждый его поцелуй и каждое движение пальцев внутри неё отдавались горячей, пульсирующей волной. Она обхватила его за шею и прошептала дрожащим голосом:

— Павел... пожалуйста... я хочу тебя. Не бойся... я готова.

Он долго смотрел на неё сверху вниз. Потом медленно лёг, опираясь на локти, чтобы не давить на неё всей тяжестью. Его дыхание стало тяжёлым и неровным. Аня чувствовала, как твёрдый, горячий член упирается ей в бедро — тяжёлый, напряжённый, с капающей смазкой на головке. От одного этого прикосновения у неё внутри снова стало влажно.

Павел смотрел ей прямо в глаза. В его взгляде была любовь, вина и такое сильное желание, что у неё перехватило дыхание.

— Если будет больно — сразу скажи. Я остановлюсь. Даже если мне будет очень тяжело. Обещаю.

Аня обхватила его за плечи и посмотрела снизу вверх.

— Не останавливайся. Я хочу, чтобы это был ты. Только ты. Я доверяю тебе больше, чем себе.

Он взял себя в руку и медленно провёл тёплой, мокрой головкой по её входу — вверх и вниз, собирая её смазку. Аня тихо выдохнула и невольно приподняла бёдра навстречу. Павел начал входить в неё очень медленно — сначала только головкой. Аня резко вдохнула. Внутри было тесно и непривычно. Он замер, давая ей привыкнуть, и стал целовать её в висок, в уголок губ, шепча:

— Я здесь... я с тобой... дыши, солнышко... моя хорошая... моя любимая...

Он входил дальше — сантиметр за сантиметром, целуя её после каждого движения. Когда он почувствовал сопротивление, Аня крепче сжала его плечи. Павел поцеловал её глубоко, почти отчаянно, и одним плавным, но решительным движением вошёл до конца.

Аня вскрикнула ему в рот — коротко, приглушённо. В глазах мгновенно выступили слёзы. Внутри неё стало горячо, тесно и больно — она чувствовала, как её плоть медленно и неумолимо растягивается, принимая его полностью. Павел весь напрягся, тяжело дыша ей в шею. Он замер, не двигаясь, и начал целовать её лицо, глаза, губы, повторяя шёпотом, почти умоляюще:

— Прости... прости меня, любимая... я тебя люблю... я тебя так сильно люблю... ты теперь совсем моя... ты чувствуешь? Я весь внутри тебя... так глубоко...

Он не двигался, давая ей привыкнуть к ощущению полноты и лёгкой боли. Целовал слёзы на её щеках, гладил волосы, шептал прямо в губы:

— Ты самая важная... самая родная... я никогда тебя не брошу. Никогда. Даже если весь мир будет против.

Аня обхватила его за спину обеими руками и притянула ближе. Голос у неё дрожал, но был твёрдым:

— И я тебя... я всегда была только твоя. Даже когда не понимала этого. Всегда. С самого детства. Просто боялась в этом признаться даже самой себе.

Павел начал двигаться — очень медленно, глубоко, с любовью. Каждый толчок сопровождался долгим поцелуем. Он не отводил взгляда почти всё время, и в этом взгляде было всё: вина, нежность, страсть и огромная, почти болезненная любовь. Внутри у него всё сжималось от осознания того, что он сейчас делает. Что он внутри неё. Что он первый. И что это уже нельзя будет отменить.

— Я люблю тебя, — повторял он снова и снова, почти как молитву. — Не как брата... как мужчину. Как своего. Как того, кого я хочу всю жизнь. Прости меня... но я не могу иначе. Я слишком давно тебя хочу.

Аня плакала и улыбалась одновременно, обнимая его крепче. Слёзы стекали по её вискам на подушку.

— И я тебя... теперь уже по-настоящему. Не как брата. Как мужчину, которого я люблю. Не отпускай меня... никогда. Обещай.

Он не двигался несколько секунд, пока она сама не начала осторожно шевелить бёдрами — проверяя. Боль была, но уже не такая сильная. За ней приходило другое ощущение — теплое, глубокое, пульсирующее. Она чувствовала, как он заполняет её изнутри, как её тело медленно привыкает к нему, как влажные стенки мягко обхватывают его при каждом движении.

Павел начал двигаться чуть увереннее. Глубоко, но всё ещё очень мягко. Каждый толчок сопровождался долгим поцелуем. Он смотрел ей в глаза, будто боялся, что если отведёт взгляд, то потеряет эту связь. Его рука гладила её по боку, по бедру, потом спустилась между ними. Большой палец нашёл чувствительный бугорок и начал медленно, ритмично тереть его в такт своим движениям.

Аня впервые застонала по-настоящему — не от боли, а от сладкого, глубокого удовольствия. Низкий, дрожащий стон вырвался у неё из горла. Её ноги обхватили его за талию, притягивая ближе. Она начала сама двигаться навстречу ему — осторожно, но уже настойчивее. Влажная жара между ног становилась всё сильнее, и каждый раз, когда он входил в неё полностью, внутри вспыхивало что-то новое, горячее, почти невыносимое.

— Ты такая... боже, Аня... ты внутри такая горячая и тесная... я схожу с ума, — хрипло прошептал он, прижимаясь лбом к её лбу. — Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, что иногда не могу дышать.

Аня смотрела на него сквозь слёзы. Её пальцы впились ему в спину.

— Я чувствую тебя.... Так глубоко... Павел... я люблю тебя. Я всегда любила только тебя...

Когда оргазм накрыл её, она прижалась лицом к его шее и тихо заплакала. Не от боли. От того, как сильно и внезапно её переполнило. Тело затряслось, внутренние мышцы сильно и ритмично сжались вокруг него, словно пытались удержать его внутри как можно дольше. В этот момент она поняла с абсолютной ясностью: она больше никогда не сможет быть с кем-то другим. Только с ним. Только так. Только когда он внутри неё, когда он смотрит ей в глаза и шепчет её имя.

Павел продержался ещё немного, целуя её мокрое от слёз лицо. Он двигался уже жёстче, глубже, чувствуя, как она всё ещё мелко дрожит после оргазма. Но вдруг Аня слабо толкнула его в грудь.

— Не... не кончай в меня, — прошептала она быстро и тихо, почти умоляюще. — Пожалуйста... я не хочу забеременеть. Не сейчас.

Он замер, тяжело дыша, с трудом удерживая себя на краю. В его глазах была боль и напряжение, но он кивнул, понимая.

Аня посмотрела на него снизу вверх — глаза всё ещё мокрые, губы опухшие, волосы прилипли к вискам. Она провела дрожащей рукой по его груди и тихо, но твёрдо сказала:

— Но я хочу тебя... всю. До конца. Хочу почувствовать тебя полностью. Позволь мне...

Она сама начала осторожно выскальзывать из-под него. Павел помог ей, и через несколько секунд она уже лежала на боку, а он стоял перед ней на коленях у края кровати. Аня подняла на него глаза, потом медленно, почти благоговейно обхватила его влажный, горячий член рукой. Он всё ещё сильно пульсировал.

Она наклонилась и взяла его в рот.

Павел резко выдохнул и запрокинул голову. Её рот был горячим, влажным и таким нежным, что у него перехватило дыхание. Аня двигалась неумело, но с такой искренней, почти отчаянной нежностью, что это било сильнее любой техники. Она старалась принять его глубже, обхватывая губами, проводя языком по нижней стороне, время от времени посматривая на него снизу вверх. Слёзы всё ещё стояли в её глазах, но теперь в них была не только боль и оргазм — в них была любовь и решимость.

— Аня... — хрипло выдохнул он, запуская пальцы ей в волосы. — Боже... какая ты... моя хорошая...

Он не мог долго сдерживаться. Слишком долго он был внутри неё, слишком сильно её хотел. Его бёдра мелко дрожали. Аня почувствовала, как он напрягся ещё сильнее, и не отстранилась. Наоборот — взяла его чуть глубже, обхватив рукой основание, и тихо застонала ему в член, давая понять, что готова.

Павел кончил с низким, протяжным стоном, прижимая её голову к себе одной рукой. Горячие, густые струи хлынули ей в рот. Аня зажмурилась, но не отстранилась. Она глотала, стараясь не пролить ни капли, чувствуя, как он пульсирует у неё на языке, как отдаёт ему последнюю часть себя. Слёзы снова потекли по её щекам — теперь уже не от боли, а от того, насколько это было интимно и близко.

Когда всё закончилось, она медленно отпустила его и прижалась лбом к его животу, тяжело дыша. Павел опустился на колени перед ней, взял её лицо в ладони и стал целовать — губы, щёки, глаза, смешивая свои поцелуи с её слезами и своим вкусом на её губах.

— Моя... — шептал он хрипло, почти растерянно. — Моя любимая... ты не обязана была...

— Я хотела, — тихо прервала его Аня. Она подняла на него глаза. — Я хотела почувствовать тебя до конца. Хотела, чтобы ты был мой... полностью. Даже так.

Они легли обратно на кровать. Павел притянул её к себе, обнял так крепко, будто боялся, что она исчезнет. Он целовал её волосы, виски, губы и повторял шёпотом, почти как молитву:

— Теперь ты моя. По-настоящему. И я твой. Навсегда. Что бы ни было дальше... мы уже не сможем быть без друг друга.

Аня провела дрожащей рукой по его груди и тихо ответила:

— Я знаю. И я не хочу быть без тебя. Никогда.

Глава 2. Вина

Павел пришёл домой в девять вечера. Двенадцатичасовая смена на заводе выжала из него всё, что могла. Спина горела мелкими ожогами от искр — даже через плотную робу они находили кожу, и теперь каждая капля пота превращалась в мелкий огонь. Пальцы на руках были жёсткими, с трещинами и засохшей грязью, а во рту стоял металлический привкус, который не выветривался даже после двух бутылок пива. Он был пьян, но не весело и не расслабленно. Алкоголь только усилил то, что уже давно жило в нём: тихую, тяжёлую злость, которая обычно тлела где-то под рёбрами, а сегодня поднялась к горлу и давила, будто он проглотил горячий уголь.

По дороге домой, в электричке, он допивал вторую «Балтику-9» и смотрел в чёрное окно, где отражалось его лицо — уставшее, с серо-голубыми глазами, в которых уже не было ничего, кроме усталости и какой-то давней, въевшейся боли. Он думал об Ане. О том, что она до сих пор на инвентаризации, считает чужие товары под холодным светом ламп, а потом придёт домой уставшая, с больными ногами и пустыми глазами. И он не сможет её по-настоящему обнять. Не сможет сказать вслух всё, что чувствует. Потому что в этой квартире всегда кто-то есть. Потому что мать.

Квартира встретила его привычным запахом — перегаром, старыми обоями, которые отходили в углах, и чем-то кислым, тухловатым, что тянуло с кухни. Свет в коридоре не горел. Только из кухни падала тусклая, жёлтая полоска от старого ночника на столе. Павел тихо закрыл дверь, снял тяжёлые рабочие ботинки, оставив их у порога, и постоял несколько секунд в темноте, опираясь рукой о стену. В голове шумело. Не просто от пива. А от всего сразу. От того, что они до сих пор здесь. От того, что он не может уйти. От того, что не может забрать Аню и уехать. От того, что каждый раз, когда он думает о нормальной жизни — о своей женщине, о своём доме, о том, чтобы просто просыпаться и не чувствовать эту тяжесть в груди, — перед глазами встаёт лицо матери. И голос Ани: «Мы никогда не бросим друг друга».

Он прошёл на кухню.

Раиса лежала на раскладушке, как всегда. Тонкий старый матрас был продавлен в середине так глубоко, что металлическая рама почти касалась пола. Скрипучая конструкция, которую они когда-то притащили с барахолки, когда поняли, что мать уже не в состоянии спать в своей комнате — она либо проходила мимо кровати и падала, либо устраивалась прямо на полу. Её комнату давно забрала Аня. Дочь сказала тогда прямо, без слёз, просто устало: «Мне нужно своё пространство, мама. Ты всё равно спишь где попало». Раиса не спорила. Она просто собрала свои вещи в два больших пакета из «Пятёрочки» и поставила их в ванной, у раковины. Там они и лежали до сих пор — один распахнутый, из него торчала мятая блузка с пятном на груди и пара стоптанных туфель с обтёртыми каблуками.

Мать спала на боку, подтянув колени к животу, будто даже во сне пыталась стать меньше. Ночное — старое, выцветшее до серого цвета, с дыркой на боку — задралось почти до пояса. Одна тяжёлая, обвисшая грудь вывалилась наружу, сосок смотрел вниз, тёмный и вытянутый. Живот у неё был большой, мягкий, с глубокими растяжками и слоем жира, который нависал над лобком. Бёдра — толстые, тяжёлые, в мелкой ряби целлюлита, с синими венами, проступающими под кожей. Между ног виднелся тёмный треугольник волос. Она похрапывала — негромко, с влажным присвистом. Рядом на полу стояла пустая пол-литровая бутылка из-под «Жигулёвского» и пластиковый стакан с остатками мутной жидкости.

Павел остановился в дверях кухни и смотрел на неё.

В груди медленно, тяжко разворачивалось что-то большое и горячее. Это была не просто злость. Это была смесь всего, что он копил годами. Вспомнились ночи, когда она орала в кухне и била посуду, а маленькая Аня дрожала в его комнате, прижимаясь к нему всем телом. Вспомнились дни, когда она лежала без сознания на полу, и им приходилось самим искать еду и деньги на хлеб. Вспомнились редкие моменты, когда она приходила в себя, смотрела на них пустыми, сломанными глазами и шептала дрожащим голосом: «Вы... вы у меня единственные. Не бросайте меня, ладно? Я же вас люблю... по-своему». Эти слова всегда резали сильнее криков. Потому что в них была правда. Она действительно любила их. По-своему. И это «по-своему» уничтожало их оба.

Он посмотрел на пакеты в ванной, на стоптанные туфли, на мятые вещи, которые она даже не удосужилась сложить. На её тело — когда-то, наверное, бывшее красивым, а теперь рыхлое, обвисшее, пропахшее перегаром и потом. И вдруг с такой ясностью, что стало страшно, понял: она никогда не изменится. Никогда. Они будут до конца жизни тащить её на себе — нищую, пьяную, жалкую и одновременно всесильную, потому что именно она сделала так, что они не могут уйти друг от друга.

Павел медленно подошёл ближе. Сердце стучало тяжело и неровно. В голове было две мысли одновременно, и они противоречили друг другу.

«Это моя мать. Я не могу так с ней...»

И вторая, более честная:

«Это она во всём виновата. Из-за неё мы нищие. Из-за неё мы не можем найти никого, кроме друг друга. Из-за неё я трахаю свою сестру и не могу остановиться. Потому что больше не с кем. Потому что она сломала нас ещё тогда, когда мы были детьми».

Он присел на старый табурет рядом с раскладушкой. Руки дрожали. Он достал из кармана пачку сигарет, но не закурил сразу — просто держал её, глядя на мать. Она пошевелилась во сне, что-то тихо пробормотала — то ли имя, то ли бессвязные слова. Грудь её колыхнулась, и он невольно увидел, как сосок скользнул по ткани ночного.

В нём поднялась волна — не просто желания, а чего-то более тёмного и тяжёлого. Смесь ненависти, жалости, вины и такой острой, почти болезненной злости, что у него перехватило дыхание.

Он смотрел на неё и думал о Ане. О том, как она сейчас стоит под холодным светом ламп на складе супермаркета пересчитывает чужие коробки, потому что им нужны эти жалкие три тысячи сверху. О том, как иногда, когда мать особенно сильно напьётся, Аня ложится у него в комнате и просто смотрит в потолок пустыми глазами — точно такими же, какими когда-то смотрела сама Раиса. О том, что им уже за двадцать, а они до сих пор живут как запертые дети в клетке, которую сами же и охраняют. И всё — из-за этой женщины. Из-за неё они не могут уйти. Из-за неё не могут быть с кем-то другим. Из-за неё единственное, что у них есть друг у друга, — это стыд и отчаянная, почти болезненная привязанность.

Павел сжал пачку сигарет так, что картон затрещал.

Раиса пошевелилась. Глаза открылись медленно, мутные, красные, с расплывшимися зрачками. Она посмотрела на него несколько секунд, будто не сразу узнавая.

— Пашенька... — прохрипела она. Голос был сиплый, влажный, с тяжёлым присвистом. — Ты... домой. Хороший мальчик. Не бросай маму, ладно? Я же... я вас люблю. По-своему.

Эти слова ударили его сильнее, чем если бы она его ударила.

«По-своему».

Павел стоял над ней и чувствовал, как внутри что-то медленно, тяжко раскручивается — будто ржавая цепь, которую годами тянули и тянули, пока она не начала рваться. Он смотрел на её лицо — опухшее, с красными прожилками на носу, с мешками под глазами — и одновременно видел перед собой маленькую Аню, которая когда-то дрожала в его комнате и шептала: «Обещаешь? Мы никогда не бросим друг друга». Обещание, которое теперь душило их сильнее любых денег и любых стен. Он видел, как они с сестрой прятались под одним одеялом, когда мать орала в кухне, и как это обещание постепенно превратилось в единственную вещь, которая держала их на плаву... и одновременно топила.

— По-своему, — тихо повторил он. Голос был низкий, но в нём уже дрожало что-то опасное. — А как ещё, Раиса?

Она не заметила, что он назвал её по имени. Или сделала вид, что не заметила. Улыбнулась криво, попыталась сесть, но тело не послушалось — она только дёрнулась и упала обратно на продавленный матрас. От резкого движения ночное окончательно сползло. Одна грудь полностью вывалилась наружу — большая, тяжёлая, обвисшая, с тёмным, вытянутым соском и широким коричневым ореолом. Кожа на ней была дряблой, в мелких морщинках и старых растяжках. Она даже не попыталась прикрыться. Просто лежала и смотрела на него снизу вверх мутными глазами.

— Ты... злой сегодня, — пробормотала она. Голос стал ещё глуше, почти детский, с жалкой, цепкой интонацией. — Опять на меня. А я что? Я же... старалась. Просто... жизнь такая. А вы у меня единственные. Вы не бросите, да? Вы же... вы же меня любите?

Павел медленно опустился на старый табурет рядом с раскладушкой. Руки сильно дрожали. Он достал из кармана пачку, вытащил сигарету, прикурил. Дым смешался с тяжёлым, кислым запахом перегара, который шёл от матери. Несколько секунд он молчал, глядя на тлеющий кончик сигареты. В голове всплывали картины: как они с Аней в детстве собирали по 50 копеек на хлеб, пока мать лежала без сознания; как он в 15 лет впервые пошёл работать, чтобы хоть что-то было; как они оба уже взрослые, а до сих пор не могут привести в дом ни одного нормального человека, потому что здесь всегда пахнет перегаром и стоит этот тяжёлый, позорный воздух.

Потом он поднял глаза. В них было что-то, от чего Раиса на секунду замолчала.

— Из-за тебя, — сказал он тихо. Голос был почти спокойным, но в нём слышалась глубокая, долго копившаяся трещина. — Из-за тебя мы здесь. Из-за тебя я не могу уйти. Потому что если я уйду — Аня останется с тобой одна. И она не выдержит. Она уже не выдерживает, Раиса. Ты видела, как она иногда лежит и смотрит в потолок? Ты видела, как она плачет, когда думает, что я не вижу? А если она уйдёт... я сдохну. Я просто сдохну. Мы оба это знаем. И всё — потому что ты не можешь не бухать. Потому что ты сломала нам всё ещё тогда, когда мы были детьми. Потому что у нас никогда не было нормальной жизни. Ни друзей, которых можно привести домой. Ни денег, чтобы съехать. Ни возможности хотя бы попытаться быть... нормальными людьми. А теперь мы вообще не можем быть с кем-то другим. Потому что мы друг у друга. И это тоже из-за тебя. Из-за тебя мы стали вот такими... сломанными.

Раиса смотрела на него мутными глазами. В них было что-то жалкое и одновременно цепкое, почти животное. Она пошевелилась, пытаясь натянуть ночное хотя бы на одну грудь, но у неё не хватило сил. Грудь осталась обнажённой, сосок смотрел в сторону. Она тихо всхлипнула.

— Паша... — прошептала она. Голос стал ещё слабее, почти шёпотом, с дрожью. — Ты говоришь глупости. Я же вас люблю. Я всегда вас любила... по-своему. Просто... я не умею иначе. Я же не нарочно. Я же... я же старалась. Я же мать вам...

Павел резко затянулся сигаретой. Дрожь в руках усилилась. Он смотрел на неё и видел одновременно и эту сломанную, пьяную, жалкую женщину на старой раскладушке, и ту, которая когда-то орала на них, била посуду и оставляла их голодными по несколько дней. Видел, как они с Аней прятались в его комнате и давали друг другу обещание, от которого теперь не могли избавиться. Видел, как они оба уже взрослые, а до сих пор заперты в этой квартире, в этих телах, в этой любви, которая одновременно спасает и медленно уничтожает их.

Что-то внутри него щёлкнуло.

Он медленно встал. Сигарета задрожала между пальцами. Несколько секунд он стоял над ней, глядя вниз — на её раскинутое тело, на вывалившуюся грудь, на потёкшую слюну в уголке рта. Потом спокойно, почти механически докурил сигарету до самого фильтра и затушил её прямо на старом линолеуме у края раскладушки. Раздавил каблуком рабочего ботинка, провернул несколько раз, пока не остался только чёрный след и лёгкий запах жжёной резины. Пепел рассыпался мелкими серыми крошками по полу.

Он выпрямился. Дыхание стало тяжёлым и неровным. Руки сжались в кулаки.

— Заткнись, — сказал он. Голос был низкий, но уже не спокойный. В нём слышалась настоящая, давно копившаяся ярость. — Заткнись, сука.

Он резко встал. Раиса испуганно вжалась в продавленный матрас. Павел наклонился, схватил её за плечи и сильно встряхнул. Старое ночное, уже и без того рваное и застиранное до серого цвета, окончательно сползло вниз. Оно было в пятнах — то ли от пролитого чая, то ли от чего похуже. Под ним оказалась вся её рыхлая, немытая плоть.

Грудь у неё была большая, тяжёлая, совсем обвисшая — две мягкие, дряблые полушария с тёмными, вытянутыми сосками, которые смотрели вниз. Живот большой, мягкий, с глубокими растяжками и толстым слоем жира, который нависал над лобком. Бёдра толстые, тяжёлые, в мелкой ряби целлюлита, с синими венками, проступающими под кожей. Между ног — густой, неухоженный чёрный треугольник волос, уже слегка седеющий у корней. От неё тянуло тяжёлым, кислым запахом — перегаром, потом, давно не мытым телом и чем-то ещё, сладковато-тухлым, что бывает у пьющих женщин, когда они подтекают.

— Из-за тебя я ебу свою сестру! — выкрикнул он, и в голосе было столько боли, ярости и отвращения, что даже он сам на секунду испугался себя. — Из-за тебя! Потому что больше не с кем. Потому что мы заперты здесь, как в клетке. Потому что у нас нет денег, нет сил, нет надежды. А ты лежишь здесь и говоришь «я вас люблю». Блядь!

Он рванул ночное вверх, до самого лица, почти до подбородка. Раиса слабо запищала, попыталась закрыться руками, но он поймал её запястья и жёстко прижал их к матрасу над головой одной рукой. Второй рукой расстегнул ремень на рабочих штанах. Молния. Ткань. Его хуй выскочил наружу — тяжёлый, твёрдый, с набухшей, мокрой головкой. Он был пьян, зол и возбуждён до дрожи.

— Паша... нет... я же мать... — зашептала Раиса, пытаясь свести ноги. Голос дрожал, но был слабый и смазанный. Алкоголь сделал её тело ватным и медленным. — Не надо... Паша...

Павел не слушал. Он плюнул на ладонь, провёл по головке, потом грубо коленом раздвинул её тяжёлые бёдра. Пизда у неё была большой, с толстыми, тёмными, обвисшими губами и густыми, жёсткими чёрными волосами. От неё исходил сильный, тяжёлый запах — не чистой женщины, а перегара, пота и давно не мытого тела. Внутри было влажно и тепло, но не от возбуждения — скорее от того, что она пила и иногда непроизвольно подтекала. Он приставил головку к входу и резко, одним злым движением, вошёл до самого конца.

Раиса вскрикнула — коротко, сдавленно, почти как от удара. Внутри было тесно и горячо, стенки обхватили его плотно, несмотря на рыхлость и возраст. Павел застонал сквозь зубы. Это было отвратительно. Это было возбуждающе до тошноты. Это была месть.

— Вот так, сука... — прохрипел он и начал двигаться жёстко, глубоко, без всякой жалости. Каждый толчок был ударом. Раскладушка скрипела и дребезжала так, что казалось, она сейчас развалится под ними. — Ты хотела, чтобы мы остались с тобой? Хотела, чтобы мы не могли уйти? Чтобы мы друг с другом ебались, потому что больше не с кем? Получай. Получай, мать твою.

Он трахал её грубо, глубоко, прижимая её запястья к матрасу одной рукой. Второй рукой схватил её за толстое, мягкое бедро и задрал его повыше, открывая её ещё шире. Его хуй входил в неё до самого основания, с влажным, чавкающим звуком. Пизда у неё была большой, рыхлой и влажной — не от желания, а от пьянства и долгого отсутствия гигиены. При каждом толчке из неё выдавливалась смесь его смазки и её выделений, оставляя мокрые пятна на старом матрасе. От неё поднимался тяжёлый, грязный запах — кислый перегар, старый пот, немытое тело и теперь ещё густой, тяжёлый запах секса.

Её мягкий, обвисший живот трясся и колыхался при каждом ударе. Тяжёлые груди болтались из стороны в сторону, соски смотрели в разные стороны. Толстые бёдра в целлюлите ходили ходуном. При каждом глубоком толчке из её горла вырывался сдавленный, жалкий звук — то ли всхлип, то ли стон.

— Паша... не надо... больно... я же... я же мать... — бормотала она тихо, почти без сил. Слёзы текли из её мутных глаз по вискам. Она слабо пыталась свести ноги, но он просто сильнее раздвинул их коленом и продолжал долбить её.

Павел не останавливался. Наоборот — трахал ещё жёстче, быстрее, глядя ей в заплаканное, опухшее лицо. Его рабочие штаны были спущены до колен, ремень позвякивал и хлопал по её бедру при каждом движении. Он чувствовал, как её рыхлые стенки обхватывают его хуй — тепло, мокро и неприятно тесно. Иногда он выходил почти полностью и снова входил одним резким движением, отчего из её пизды вылетал влажный чавкающий звук.

— Это ты виновата, — повторял он в такт толчкам, голос срывался от злости и возбуждения. — Ты. Всё. Из-за тебя Аня плачет по ночам. Из-за тебя я не могу спать. Из-за тебя мы... блядь... мы трахаемся как животные, потому что больше не с кем. Из-за тебя я сейчас ебу свою мать, как последнюю шлюху. И ты будешь молчать. Ты не расскажешь. Потому что если расскажешь — я тебя убью. Поняла, сука?

Он выпустил её запястья, схватил её за толстые бёдра обеими руками и начал трахать ещё грубее — короткими, жёсткими толчками, забивая хуй до самого конца. Матрас под её задницей промок от их выделений. При каждом ударе её тяжёлый живот и обвисшие груди сильно тряслись. Он смотрел вниз — на то, как его хуй входит и выходит из её большой, волосатой, мокрой пизды — и внутри у него всё горело: ненависть, отвращение к себе, вина и дикое, грязное возбуждение.

Раиса слабо дёргалась под ним, пытаясь хоть немного отодвинуться, но сил не было. Она только тихо всхлипывала и бормотала:

— Паша... не надо... пожалуйста... я же мать... больно...

Павел наклонился ниже, почти прижавшись к ней своим рабочим телом. От неё несло потом, перегаром и сексом. Он продолжал долбить её, тяжело дыша ей в лицо.

— Молчи, — прохрипел он. — Просто лежи и получай. Ты это заслужила. За всё.

Раиса кивнула мелко, всхлипывая. Её тело тряслось. Внутри она стала ещё мокрее — то ли от слёз, то ли от чего-то другого. Павел почувствовал это и разозлился ещё сильнее.

Он хотел именно так её наказать. Не ударами. Не словами. А именно этим — своим хуем. Потому что именно секс стал для них с Аней и тюрьмой, и единственным утешением. Из-за матери они не могли быть с другими. Из-за матери им приходилось прятаться, стыдиться и трахаться тайком, как преступникам. Из-за неё их любовь превратилась в грязную, запретную вещь, от которой они не могли отказаться. И теперь он хотел отдать эту грязь обратно ей. Хотел, чтобы она почувствовала на себе то, во что превратила их жизнь. Хотел унизить её так же, как они годами были унижены нищетой, стыдом и невозможностью жить нормально. Секс был самым сильным и самым низким способом отомстить.

Он выпустил её руки, схватил её за толстые, тяжёлые бёдра и резко задрал их вверх, почти к её груди. Раиса слабо застонала — в таком положении она стала совсем открытой и беспомощной. Павел посмотрел вниз на её большую, волосатую пизду, растянутую его хуем, и с новой злостью вошёл ещё глубже. Теперь он долбил её по-настоящему глубоко, почти до самого матки. Каждый толчок был тяжёлым, злым и жадным. Из её пизды доносились мокрые, чавкающие звуки — она была уже совсем мокрой и скользкой, и его хуй входил и выходил с противным, влажным хлюпаньем.

— Вот так... — прохрипел он, глядя, как его толстый хуй исчезает в её рыхлой, большой пизде. — Получай. Получай, сука. Я тебя сейчас всю заполню. Чтобы ты помнила, кто здесь главный.

Он трахал её жёстко и быстро, прижимая её бёдра к матрасу по бокам от её тела. Её обвисший живот собрался складками, тяжёлые груди лежали на груди, соски смотрели в стороны. При каждом глубоком толчке из неё вылетал сдавленный, жалкий стон. Из её пизды текло — смесь его смазки и её выделений стекала вниз по промежности и капала на старый матрас, оставляя тёмные пятна.

Павел чувствовал, как внутри неё становится всё горячее и мокрее. Он ненавидел себя за то, что ему это нравится. Ненавидел за то, что он возбуждён. Но остановиться уже не мог. Он хотел кончить в неё. Хотел, чтобы часть его осталась внутри этой женщины, которая сломала им жизнь.

Он кончил внезапно — резко и глубоко, с низким, протяжным рычанием. Его бёдра дёрнулись, и горячие, густые струи спермы хлынули ей прямо в матку. Он продолжал двигаться ещё несколько секунд, выталкивая из себя всё до конца — толчок за толчком, пока не стало больно. Сперма была много — она вытекала обратно вокруг его хуя, текла густыми белыми струйками по её промежности и стекала на матрас.

Когда он наконец замер, тяжело дыша, и медленно вытащил хуй, из её большой, красной пизды сразу потекла густая белая жидкость. Она вытекала медленно, вязко, смешиваясь с её выделениями, и стекала вниз по её заднице на уже промокший матрас. Павел смотрел на это, тяжело дыша. Его хуй ещё дёргался, последние капли спермы капали прямо на её волосатую пизду.

Раиса лежала неподвижно, с раздвинутыми и задранными ногами. Из её глаз медленно текли слёзы. Она тихо всхлипывала, а из её большой, красной пизды продолжала медленно вытекать густая белая сперма. Она стекала вязкими струйками по промежности, собиралась у задницы и капала на уже промокший матрас.

Павел отступил на шаг. Штаны сползли до колен. Его хуй висел полутвёрдым, тяжёлым, всё ещё мокрым и блестящим от их выделений. На головке осталась капля спермы. Он смотрел на мать — на её раскинутые ноги, на текущую из неё густую белую жидкость, на заплаканное, опухшее лицо, на обвисшую грудь, покрытую красными пятнами от его пальцев и рта. Воздух на кухне был густым и тяжёлым — запах секса, пота, перегара и чего-то кислого висел в воздухе.

Раиса тихо плакала, не пытаясь даже сдвинуть ноги или прикрыться. Она была слишком пьяна и сломлена. Её тело мелко дрожало.

Павел присел на старый табурет. Руки сильно дрожали. Он достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну, прикурил. Первая затяжка обожгла горло. В голове было пусто и одновременно слишком много. Он сделал ещё одну затяжку, глядя на пол между своих ног. Его хуй всё ещё слегка подёргивался, а на внутренней стороне бедра осталась влажная дорожка.

Глава 3. Последний

Дверь квартиры тихо скрипнула, Аня вошла на кухню и замерла на пороге.

Она была в своей рабочей форме — тёмно-синяя рубашка супермаркета слегка помятая, чёрные брюки обтягивали бёдра. Волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей прилипли к виску от усталости. В руках — тяжёлая сумка с продуктами. Лицо усталое, глаза немного красные. Но когда она увидела то, что происходило на кухне, всё выражение лица мгновенно изменилось.

Павел сидел на табурете с сигаретой в пальцах. Между его ног висел тяжёлый, всё ещё мокрый хуй — красная головка блестела от смеси их выделений. На внутренней стороне бедра тянулась тонкая белая дорожка. На раскладушке лежала мать. Ночное было задрано до подбородка, ноги всё ещё бессильно раздвинуты. Из большой, красной, волосатой пизды медленно, вязко вытекала густая белая сперма. Она стекала по промежности, собиралась у задницы и капала на уже промокший матрас. Воздух был густым, тяжёлым, сладко-кислым — перегар, пот, свежий секс и что-то ещё, от чего Ане стало дурно.

Она не закричала. Не упала в обморок. Просто стояла и смотрела, как будто мозг отказывался принимать то, что видели глаза.

Павел медленно поднял на неё взгляд. В серо-голубых глазах была пустота. Не усталость после смены. Не злость. Пустота человека, который только что убил что-то внутри себя и теперь не знал, кто он.

— Ань... — хрипло сказал он. Голос сорвался, будто его ударили в горло. — Она... она во всём виновата.

Аня медленно облизнула пересохшие губы. Голос, когда он наконец вышел, был тихим и совершенно пустым:

— Не говори ничего. Пожалуйста.

Она поставила тяжёлую сумку на пол. Банка тушёнки всё ещё лежала у его ног. Аня прошла мимо брата, не глядя на его обнажённый хуй, не глядя на текущую из матери сперму. Подошла к раскладушке. Присела на корточки. Взяла старое кухонное полотенце, которое всегда висело на спинке стула, и начала вытирать.

Руки не дрожали. Она вытерла толстые бёдра матери, собрала сперму с матраса, вытерла промежность. Раиса тихо всхлипнула, но глаз не открыла. Из неё всё ещё медленно вытекало. Аня вытерла и это. Потом накрыла мать старым одеялом, насколько смогла. Раиса была тяжёлой, рыхлой, безвольной. Пахло от неё кислым потом, перегаром и теперь ещё свежей спермой.

Аня встала. Положила грязное полотенце в пакет. Движения её были медленными, почти механическими, будто тело делало то, что нужно, а душа где-то отстала и смотрела на всё это со стороны. Пакет она поставила у двери, подальше от себя, будто сам запах, пропитавший ткань, мог обжечь кожу.

— Иди в душ, — сказала она, не поворачиваясь. Голос был тихий, но в нём уже не было прежней твёрдости. Скорее усталость. — И переоденься. Я уберу здесь.

Павел не двигался. Сидал на табурете, как прирос. Штаны всё ещё были расстёгнуты, ремень болтался. Он смотрел ей в спину — на то, как напряглись плечи под тёмно-синей рубашкой супермаркета, как дрожит одна прядь волос у неё на затылке.

— Аня... — голос сорвался, хриплый, почти детский. — Я... я не знаю, что сказать. Я не знаю, как это вышло. Я просто...

— Иди, — повторила она тише, но уже с какой-то отчаянной просьбой в голосе. — Пожалуйста. Пока я могу смотреть на тебя... иди.

Он медленно встал. Штаны сползли до колен, он неловко подтянул их, застегнул ремень одной рукой. Прошёл мимо неё в коридор. Дверь ванной закрылась с тихим щелчком. Послышался шум воды — сначала слабый, потом сильный, будто он открыл кран до отказа, будто хотел, чтобы вода смыла с него не только сперму и запах матери, но и то, что он сделал.

Аня села на тот самый табурет. Руки дрожали. Она достала из своей сумки пачку тонких сигарет «Next» — тех самых, которые всегда прятала от него, потому что он говорил, что они «слишком женские» и «пустые». Достала одну, прикурила от зажигалки, которая лежала на столе. Первая затяжка обожгла горло, но она затянулась глубже, будто хотела, чтобы дым выжег что-то внутри.

Она курила и смотрела на мать.

Раиса лежала под старым одеялом, которое Аня накинула на неё. Грудь тяжело поднималась и опускалась — большая, обвисшая, с тёмным соском, который иногда выглядывал из-под края ткани. Лицо опухшее, с красными прожилками на носу и щеках, со следами слёз, которые ещё не высохли. Из-под одеяла тянуло кислым запахом — перегаром, потом, теперь ещё и свежей спермой. Аня смотрела и не могла отвести глаз.

«Это мы, — думала она, и в голове было пусто и одновременно слишком много. — Это то, во что превратилось наше «мы». Мы прятались под одним одеялом, когда она орала в кухне. Мы давали друг другу обещания шёпотом в темноте. А теперь один ебёт свою мать из ненависти и вины, а другая убирает за ним сперму полотенцем, как будто это обычная уборка после пьяной матери. А третья лежит и всхлипывает даже во сне, потому что даже в этом она бессильна. И мы все здесь. В этой клетке. И выхода нет».

Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Просто курила, глядя на мать, и в груди нарастала такая тяжёлая, густая грусть, что дышать стало трудно. Не злость. Не отвращение. Именно грусть — за всех троих. За то, что даже ненависть не смогла их спасти. За то, что любовь, которую они берегли как последнее чистое, тоже превратилась во что-то грязное и запутанное.

Когда Павел вышел из ванной, он был в чистой серой футболке и старых домашних штанах. Волосы мокрые, прилипли к вискам. Лицо красное от горячей воды, но глаза — всё те же, пустые и виноватые. Он стоял в дверях кухни и смотрел на неё — на то, как она сидит на его табурете, курит тонкую сигарету и смотрит на мать.

Аня не посмотрела на него сразу. Она докурила сигарету до фильтра, потом медленно потянулась к старой маминой пепельнице — той самой потрескавшейся стеклянной, которая всегда стояла на краю стола, полная окурков и пепла. Павел всегда брезговал ею пользоваться. Говорил, что от неё «пахнет смертью и дешёвым перегаром», и предпочитал тушить сигареты прямо на линолеуме или в раковине. Аня же сейчас аккуратно, почти бережно затушила свою тонкую «Next» именно в этой пепельнице. Пепел рассыпался серыми крошками между старыми окурками. Она посмотрела на это и тихо, почти про себя, сказала:

— Ты всегда её ненавидел. Эту пепельницу. А теперь... теперь я даже не знаю, что хуже — она или то, что мы с тобой стали.

Павел не ответил. Просто стоял и смотрел.

Аня встала. Пакет с грязным полотенцем она оставила у двери. Прошла мимо него в коридор.

— Пойдём, — сказала она тихо.

Они прошли в его комнату. Закрыли дверь. Сели на кровать — он на самый край, будто боялся занять слишком много места, она у изголовья, подтянув колени к груди, обхватив их руками. Долгое молчание. Только тикали старые часы на стене и где-то в кухне тихо, всхлипывающе похрапывала мать.

Потом Аня сказала, не глядя на него:

— Почему?

Голос был тихий, но в нём дрожало что-то очень глубокое — не просто вопрос. Это был вопрос, который она задавала не только ему, а всему сразу: себе, матери, судьбе, тому обещанию, которое они дали в детстве.

Павел смотрел на свои руки. Большие, загрубевшие, с трещинами на пальцах и следами ожогов от искр. Руки, которые только что держали мать за запястья, задрали ей тяжёлые ноги и вошли в неё. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Потому что я не мог больше, — тихо, хрипло ответил он. — Потому что она сломала нас ещё тогда, когда мы были детьми. Из-за неё мы не могли уйти — ты это знаешь. Из-за неё мы остались вдвоём в этой квартире, где всегда пахнет перегаром и где нельзя привести ни одного нормального человека. Из-за неё я начал хотеть тебя так сильно, что это стало единственным, что держит меня на плаву. Я смотрел на тебя и понимал, что если не ты — то вообще никто. А она лежит там и говорит «я вас люблю по-своему»... и я каждый раз слышал в этом не любовь, а цепь. Цепь, которой она нас привязала к себе навсегда. И я понял, что это никогда не закончится. Никогда. Мы будем тащить её до конца наших дней, а потом умрём в этой квартире, и никто даже не заметит, что мы когда-то были живыми. И я... я просто взорвался. Я не хотел... я не планировал. Я просто не мог больше смотреть на неё и помнить, как мы с тобой прятались от неё под одеялом.

Аня слушала. Слёзы текли по щекам — тихо, без рыданий. Она не вытирала их. Просто смотрела на свои колени и слушала.

— Я понимаю, — сказала она наконец, и голос её был очень усталым. — Я тоже её ненавижу. Иногда так сильно, что внутри всё горит. За детство. За то, что мы выросли такими... сломанными. За то, что теперь мы не можем никого, кроме друг друга. За то, что даже когда мы любимся, я иногда думаю: «А если бы у нас была нормальная жизнь, мы бы вообще не стали этим заниматься?». Но то, что ты сделал... Павел, это не просто злость. Ты изнасиловал её. Ты кончил в неё. Ты сделал то, от чего у меня внутри всё перевернулось и стало холодно. И теперь, когда я смотрю на тебя... я вижу не только тебя. Я вижу тебя на ней. Вижу, как она плакала. Вижу, как из неё текло. И я не знаю, как с этим жить. Как смотреть на тебя и не вспоминать это.

Павел поднял голову. В глазах стояли слёзы — настоящие, тяжёлые.

— Я знаю, — прошептал он. — И я ненавижу себя за это больше, чем тебя. Но я не могу это отменить. И я не знаю, как теперь быть с тобой. Как прикасаться к тебе, не чувствуя, что я... что я стал тем, от чего мы всю жизнь убегали.

Аня протянула руку и взяла его ладонь. Крепко, пальцы дрожали.

— Я всё ещё люблю тебя, — сказала она, и голос сорвался. — Не как брата. Как мужчину. Как единственного человека, который меня когда-либо по-настоящему понимал. Но я боюсь... я боюсь, что если останусь, то мы оба окончательно утонем в этом. В этой вине. В этой грязи. И тогда уже не будет даже воспоминания о том, какими мы были под одеялом. Останется только вот это.

Она посмотрела ему в глаза — мокрые, красные, полные такой грусти, что у Павла перехватило дыхание.

— И я не хочу, чтобы ты был последним, кто меня понимал... а потом стал тем, кого я больше не могу понять.

Павел не ответил. Просто сжал её руку ещё крепче, будто боялся, что она исчезнет прямо сейчас.

А за стеной тихо всхлипывала мать. И в комнате висела такая тяжёлая, густая тишина, что казалось — если сейчас кто-то заговорит, то всё, что они берегли годами, окончательно рассыплется в прах.

— Трахни меня, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Сейчас. Жёстко. Как её. Может, тогда я смогу почувствовать что-то другое. Или хотя бы на минуту забыть, кто мы теперь.

Павел долго смотрел на неё. В его взгляде было всё сразу — боль, вина, желание и страх. Потом он медленно, почти нехотя начал раздевать её. Расстегнул пуговицы рабочей рубашки супермаркета, сдёрнул её с плеч. Бюстгальтер расстегнулся с тихим щелчком. Чёрные брюки сползли вниз вместе с трусиками. Она лежала перед ним совершенно голая — пышная тяжёлая грудь с тёмными, напряжёнными сосками, широкие мягкие бёдра, живот, который слегка вздрагивал от дыхания. Длинные волнистые волосы растрёпаны по подушке. Красивая. Родная. И в глазах — полная, страшная пустота.

Он разделся сам. Хуй уже стоял — тяжёлый, толстый, с набухшей, всё ещё чувствительной головкой. Он помнил, как только что был внутри матери, как кончил в неё, и теперь это ощущение смешивалось с тем, что он видел перед собой. Аня. Его Аня.

Аня вдруг села на кровати. Не сказала ни слова. Просто потянула его за руку, заставляя подойти ближе, и опустилась на колени у края кровати. Её глаза были мокрыми, но смотрели прямо на него. Она взяла его хуй рукой — осторожно, почти благоговейно — и медленно, глядя ему в лицо, провела языком по всей длине снизу вверх.

На головке всё ещё оставались следы матери. Аня почувствовала это сразу. Её глаза на секунду закрылись, но она не отстранилась. Обхватила головку губами и медленно взяла его в рот. Павел резко выдохнул, руки сжались в кулаки.

Аня сосала медленно и глубоко. Она обхватывала его губами почти до основания, водила языком по нижней стороне, посасывала головку, будто хотела вылизать с него всё до последней капли. Слюна текла по его хую и по её подбородку. Она не отводила взгляда. Глаза были полны слёз, но она смотрела на него так, будто хотела запомнить каждую черту его лица именно в этот момент. Одна рука нежно лежала у него на бедре, вторая обхватывала основание члена. Она тихо стонала ему в хуй, и слёзы текли по её щекам, падая на его яйца.

Павел смотрел вниз на неё. На то, как её губы растягиваются вокруг его толщины. На то, как она пытается взять его глубже, хотя слёзы душат её. Его бёдра невольно дёрнулись вперёд.

— Аня... — хрипло выдохнул он. — Ты не обязана...

Она на секунду отпустила его хуй изо рта. Губы были красные, мокрые, опухшие. Голос прозвучал тихо и твёрдо:

— Хочу. Хочу почувствовать тебя так.

И снова взяла его в рот — глубже, уже не так осторожно. Теперь она двигала головой быстрее, обхватывала рукой и двигала ею в такт, посасывала головку, проводила языком по чувствительной уздечке. Павел застонал сквозь зубы. Он чувствовал тепло её рта, влажность языка и то, как она старается, несмотря на слёзы.

Когда она почувствовала, что он уже на грани, она медленно вытащила его изо рта. Длинная прозрачная нить слюны потянулась от её нижней губы к головке. Аня посмотрела на него снизу вверх — глаза красные, губы блестящие — и тихо сказала:

— Теперь трахни меня. Жёстко. Как её. Но кончи в меня. В первый и последний раз.

Она легла обратно на кровать, раздвинула ноги и посмотрела на него с той же пустотой и той же отчаянной любовью.

Аня резко вдохнула и вскрикнула — коротко, сдавленно. Она была суховата, напряжена, и вход получился жёстким, почти болезненным. Её стенки сопротивлялись, обхватывая его туго и горячо. Но она не отстранилась. Наоборот — обхватила его за спину ногтями, вонзила их в кожу и прошептала хрипло:

— Жёстче. Больнее. Я хочу чувствовать. Не жалей меня.

Павел начал трахать её грубо, глубоко, без всякой нежности, которая была в их первый раз. Каждый толчок был тяжёлым, злым, отчаянным. Он держал её руки над головой одной ладонью, прижимая к подушке — точно так же, как держал запястья матери. Второй рукой схватил её за бедро, задрал повыше, почти к груди, открывая её ещё шире. Его хуй входил и выходил с влажным, чавкающим звуком — она постепенно намокла, но это была не та влажность желания, а что-то другое, смешанное со слезами и виной.

Аня стонала. Не сладко. Не от удовольствия. Стонала низко, надрывно, будто каждый толчок выжимал из неё воздух и боль одновременно. Слёзы текли из уголков глаз на виски, на подушку. Она смотрела ему в лицо — прямо, не отводя взгляда.

— Я ненавижу тебя за это, — шептала она ему в губы, когда он наклонился ближе. Голос дрожал, срывался. — Ненавижу за то, что ты сделал с ней. За то, что теперь я вижу это каждый раз, когда смотрю на тебя. И я люблю тебя. Блядь, я всё ещё люблю тебя так сильно, что это рвёт меня изнутри. И я не знаю, как это может быть одновременно.

Павел дышал тяжело, сквозь зубы. Его бёдра работали жёстко, глубоко, он забивал хуй до самого основания, чувствуя, как она обхватывает его изнутри — горячо, тесно, мокро. Он ненавидел себя за то, что ему это нравится. За то, что даже после матери он всё ещё хочет её так сильно, что готов разорваться.

— Я знаю, — хрипло выдохнул он, не останавливаясь. — Я тоже ненавижу себя. Каждый раз, когда я вхожу в тебя, я помню, как входил в неё. И мне становится ещё хуже. И ещё твёрже. Я не могу остановиться. Не могу тебя отпустить. Даже если ты меня возненавидишь.

Аня обхватила его ногами за талию, крепко, почти больно. Пятки впились ему в ягодицы.

— Не выходи, — сказала она вдруг, и в голосе было что-то новое — отчаянное, почти яростное. — Сегодня... кончи в меня. Первый и последний раз. Я хочу почувствовать тебя до конца. Хочу, чтобы хоть что-то от тебя осталось во мне, когда я уйду. Кончи в меня. Пожалуйста.

Павел замер на долю секунды. Глаза его расширились.

— Аня... ты же не хотела... ты же боялась...

— Я знаю, что я боялась, — перебила она, и голос её стал жёстче. — Но сейчас я хочу именно этого. Чтобы ты кончил в меня. Чтобы это было по-настоящему. Делай, как я говорю.

Она сильнее сжала его ногами, притягивая глубже. Павел не выдержал. Он начал трахать её ещё жёстче, быстрее, почти яростно. Кровать скрипела. Аня стонала громче, прижимаясь к нему всем телом, царапая спину. Слёзы текли непрерывно. Она шептала ему в шею — то «ненавижу», то «люблю», то просто его имя, как молитву и проклятие одновременно.

Когда он кончил, это было резко и глубоко. Горячие, густые струи хлынули ей прямо в матку — первый и последний раз. Он застонал низко, почти рыча, прижимаясь лбом к её лбу. Аня почувствовала, как он пульсирует внутри неё, как заполняет её теплом и тяжестью. Она обхватила его ещё крепче ногами, не давая выйти, и заплакала по-настоящему — громко, надрывно, прижимаясь лицом к его шее. Рыдания сотрясали всё её тело.

Павел не двигался. Лёг на неё всей тяжестью, хуй всё ещё внутри, всё ещё подёргивающийся. Он целовал её слёзы, волосы, губы, шептал хрипло, почти умоляюще:

— Прости меня... прости... я не знаю, кто я теперь. Я не знаю, как жить после этого.

Аня лежала под ним, чувствуя, как его сперма медленно вытекает из неё вокруг его хуя, как она стекает по промежности на простыню. Она гладила его по мокрой спине дрожащей рукой.

— Я тоже не знаю, — прошептала она. Голос был совершенно пустой. — Но я знаю, что не могу здесь оставаться. Не в этой квартире. Не рядом с ней. Не рядом с тобой после того, что ты сделал. Потому что если останусь — мы оба окончательно сойдём с ума. И тогда уже не будет даже того, что мы любили друг друга когда-то.

Они лежали долго. Очень долго. Его хуй постепенно мягчел внутри неё, но он не выходил. Она не просила. Просто лежали, мокрые от пота, слёз и спермы, и слушали, как где-то в кухне тихо всхлипывает мать.

Потом Аня осторожно, почти бережно выскользнула из-под него. Павел не удерживал. Просто лёг на бок и смотрел, как она садится на край кровати. Как медленно надевает трусики — уже мокрые от их выделений. Как застёгивает бюстгальтер. Как натягивает рабочую рубашку и чёрные брюки. Как собирает растрёпанные волосы в небрежный пучок, несколько прядей всё равно прилипают к влажным от слёз вискам.

Он смотрел на неё молча. На то, как она одевается, чтобы уйти. На то, как она становится всё дальше с каждым движением. И внутри у него было такое тяжёлое, густое уныние, что дышать стало почти невозможно.

Аня встала. Не посмотрела на него. Просто сказала тихо, глядя в пол:

— Я ухожу, не провожай меня. Не звони. Пожалуйста.

И вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Павел остался лежать на кровати — голый, с мокрым, обмякшим хуем, со следами её ногтей на спине и следами слёз на лице. В комнате пахло сексом, потом и чем-то безнадёжным. А за стеной всё так же тихо всхлипывала мать.

— Я ухожу — сказала она, не глядя на него. — Найду комнату у подруги с работы или уеду в другой город. У меня есть немного денег. Не ищи меня. Не звони. Если я останусь — я стану такой же, как она. Или хуже.

Павел сидел на кровати, голый, с мокрым хуем, и смотрел на неё. Сперма медленно стекала по внутренней стороне её бедра, оставляя блестящий след на коже. В комнате было душно — пахло потом, слюной и чем-то тяжёлым, безвозвратным.

— А обещание? — тихо спросил он. Голос был хриплый, почти сломанный. — Мы же обещали... никогда не бросать друг друга. Что бы ни было.

Аня повернулась. В глазах была страшная, взрослая грусть — не та, что бывает у детей, когда им больно. Та, что приходит, когда понимаешь: всё уже сломано и склеить нельзя. Она медленно одевалась, не торопясь, будто каждое движение давалось ей через силу.

— Это обещание убило нас, Павел, — сказала она тихо. — Мы дали его детьми, которые прятались от криков и перегара под одним одеялом. Мы думали, что оно спасёт. Что если мы будем держаться друг за друга, то сможем выжить. А оно просто заперло нас в клетке. Где единственным способом любить стало — уничтожать друг друга и себя. Ты нарушил его сегодня на кухне, когда вошёл в неё. Иногда единственный способ сохранить то хорошее, что между нами было... это уйти. Пока от нас вообще ничего не осталось.

Она подошла ближе. Наклонилась и поцеловала его в губы — долго, грустно, без страсти. Это был поцелуй на прощание. Поцелуй человека, который уже ушёл.

— Ты был последним, кто меня понимал, — прошептала она ему в губы. Голос дрожал. — И я была последней для тебя. Но теперь... теперь даже мы не понимаем, кто мы стали. И это уже нельзя исправить.

Она выпрямилась, взяла свою сумку и вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Павел остался сидеть. Голый. С мокрым, обмякшим хуем. Со следами её ногтей на спине и со следами слёз на лице. Он долго не двигался. Потом медленно встал, надел штаны и прошёл на кухню.

Раиса всё ещё лежала на раскладушке. Она не спала. Просто смотрела в потолок пустыми глазами. Когда он вошёл, она медленно повернула голову. На лице не было ни страха, ни злости. Только усталость и какая-то древняя, привычная покорность.

Павел остановился в дверях. Руки дрожали. Он посмотрел на неё — на обвисшее тело под одеялом, на опухшее лицо, на следы его пальцев на её плечах. И вдруг внутри что-то треснуло.

— Мам... — хрипло сказал он. Голос сорвался. — Я... я виноват. То, что я сделал... это неправильно. Я не должен был. Я был зол. Я был... я не знаю, кто я был. Прости меня. Если можешь.

Раиса не ответила. Просто смотрела на него. В уголке её глаза медленно скатилась слеза и потекла по виску.

Павел подошёл ближе. Присел на корточки рядом с раскладушкой.

— Иди в душ, — тихо сказал он. — Пожалуйста. Я... я сейчас уберу здесь. Иди помойся. Горячей водой. Долго. А потом... потом ложись в свою комнату. Я постелю тебе чистое.

Раиса медленно села. Одеяло сползло с её груди. Она не попыталась прикрыться. Просто смотрела на сына.

— Ты... простишь меня когда-нибудь? — прошептала она сиплым голосом.

Павел не ответил. Просто встал, помог ей подняться и проводил до ванной. Закрыл за нею дверь. Послышался шум воды.

Он вернулся на кухню. Постоял несколько секунд, глядя на раскладушку. Потом начал убирать. Снял грязное одеяло, вытер матрас старой тряпкой. Выбросил в пакет всё, что напоминало о том, что здесь произошло. Движения были медленными, механическими. В груди было пусто.

Когда Раиса вышла из ванной, она была в чистом старом халате. Волосы мокрые. Лицо красное от горячей воды. Она прошла мимо него, не глядя легла снова на раскладушку.

Павел сел на тот же табурет. Достал пачку сигарет, прикурил. Посмотрел на дверь, за которой ушла Аня.

В комнате, где они любили друг друга, теперь пахло только старыми обоями, сигаретным дымом и чем-то тяжёлым, что никогда уже не выветрится. Он затянулся глубоко. Дым обжёг горло и лёгкие.

«Теперь я последний, — подумал он. — И никого, кто бы меня понимал, больше нет. Даже меня самого нет. Есть только этот табурет, эта квартира, эта женщина за стеной и обещание, которое мы нарушили оба. Она — уйдя. Я — оставшись».

За окном начинался обычный день. Где-то на заводе уже гремели станки. Где-то в супермаркете за углом кассирши считали товары под холодным светом ламп. А в этой квартире сидел человек, который потерял последнее, что у него было.