Подарок за ширмой 2. Когда маска спала

Прошло три дня, после случая с мамой. В квартире стояла тяжёлая, густая тишина, какая бывает только после того, как что-то внутри неё сломалось. Казалось, даже воздух стал плотнее — он не двигался, не циркулировал, а просто висел, пропитанный чем-то сладковатым и противным. Время от времени в кухне капала вода из крана, и каждый раз этот звук отдавался в ушах Артёма, как будто кто-то медленно считал секунды. Массажный стол давно сложили и задвинули за шкаф в коридоре, ширма с бамбуками и журавлями стояла в углу гостиной, сложенная вдвое, как старая декорация, которую уже никто не собирается использовать. Но запах масла — сладкий, чуть приторный — всё равно время от времени возникал ниоткуда. То ли впитался в обивку кресел, то ли это была просто память тела, которая не хотела отпускать.

Артём почти не спал все эти три дня. И не потому, что не хотел. Он ложился, закрывал глаза — и сразу же перед ним всплывало её лицо в тот момент, когда он вошёл в неё. Не то лицо, какое было в начале, когда она сама раздвигала ему ягодицы и водила языком по самой запретной точке. А другое — перекошенное от боли и ужаса, с размазанной тушью, с широко открытыми глазами, в которых было «нет». И в то же самое мгновение он чувствовал, как его член начинает твердеть. Это было самым страшным. Он ненавидел себя за это. Лёжа в темноте, он сжимал кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони, и шептал себе: «Ты её выебал. Ты кончил в свою мать, пока она плакала. Ты — урод». Но тело не слушало. Член становился тяжёлым, горячим, и тогда он либо лежал и терпел до боли, либо тихо, стыдясь даже самого себя, брался за него рукой. Оргазм приходил быстро и пусто. После него становилось только хуже — внутри появлялась тошнота и ощущение, что он теперь навсегда остался тем, кто сделал это.

Днём он сидел за столом в своей комнате, открыв учебник или ноутбук. Делал вид, что готовится. На экране могли быть открыты страницы с материалами для поступления, но он не читал их. Глаза скользили по строчкам, не задерживаясь. В голове крутилось одно и то же: «Что она сейчас делает за дверью? Плачет? Думает, как меня сдать? Или просто лежит и смотрит в потолок?» Он ловил себя на том, что прислушивается к каждому шороху в квартире. Когда она выходила в коридор, он замирал. Сердце начинало стучать так громко, что казалось — она услышит. Он хотел подойти, сказать хоть что-то, но слова застревали в горле. «Мам...», «Мам, нам нужно поговорить» — и каждый раз она вздрагивала всем телом, как от удара. Плечи дёргались, руки инстинктивно прижимались к груди, будто закрываясь. Она не смотрела на него. Быстро, почти бегом проходила мимо, и дверь её комнаты захлопывалась с таким звуком, будто она боялась, что он может войти следом.

Артём машинально открыл ещё одну вкладку. Среди учебных материалов уже несколько дней висела страница Boosty. Он не подписывался, просто иногда заходил. Там был автор по имени Bavial — писал тёмные, тяжёлые истории про вину, стыд и запретное влечение. Артём не знал почему, но иногда читал его тексты по ночам, когда не мог уснуть. Особенно те, где герои ненавидели себя за то, что всё равно хотели. Прямо как он сейчас.

Мама сильно изменилась за эти дни: глаза опухли и покраснели, с тёмными мешками под ними. Волосы были собраны в небрежный хвост, из которого выбивались пряди. Она почти не ела — он видел, как она иногда открывала холодильник, долго смотрела внутрь и закрывала, ничего не взяв. Однажды он оставил ей тарелку с едой у двери. Она взяла, но потом он слышал, как она тихо плакала в комнате, и тарелка так и осталась почти полной. Халат, который она носила, был старым и слегка просвечивал на свету. Иногда, когда она быстро проходила мимо, Артём замечал на её бёдрах и запястьях слабые, уже желтеющие следы от его пальцев. Она, кажется, тоже их замечала — иногда машинально проводила по ним рукой, будто хотела стереть.

Ночью было хуже всего. Он лежал голый поверх одеяла, потому что даже простыня казалась слишком тесной. Слушал. Иногда из-за двери доносились только тихие всхлипы — она плакала в подушку, стараясь, чтобы он не слышал. Но он слышал. И каждый раз, когда всхлип становился чуть громче, внизу живота у него возникало неприятное, тяжёлое тепло. Он ненавидел себя за это. «Она плачет, потому что ты её выебал, — говорил он себе. — А ты возбуждаешься». И всё равно рука иногда сама опускалась вниз. Он дрочил тихо, почти не дыша, и кончал в скомканную футболку, прижимая её ко рту, чтобы не застонать. После этого лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как сперма остывает на коже, а внутри всё сжимается от стыда и страха.

Однажды, когда она уже почти скрылась за своей дверью, он услышал, как она тихо, почти беззвучно прошептала себе под нос:

— Это не случилось... это не случилось...

Голос был такой сломанный, пустой, что у Артёма внутри всё оборвалось. Он понял, что она говорит это не ему. Она говорит это самой себе. Как заклинание. Как последнюю попытку удержать рассудок, чтобы не провалиться в то, что произошло на самом деле. Чтобы не помнить, как её сын вошёл в неё, несмотря на слёзы, несмотря на «стой» и «мне больно».

Он стоял в коридоре ещё долго после того, как дверь закрылась. Руки слегка дрожали. В груди было тяжело и тесно, будто кто-то сжал рёбра. В голове было одновременно пусто и слишком много — мысли налезали друг на друга, не складываясь в слова. Он не знал, что делать. Не знал, что сказать. Не знал, как теперь вообще жить в этой квартире, где каждый уголок помнил запах масла, тихие стоны и её слёзы. А внизу живота, предательски и противно, поднималось знакомое тепло. Даже сейчас. Даже после всего. Даже когда он видел, как она ломается на глазах.

Он дрочил много, почти до боли. Делал это не только потому, что хотел — воспоминания просто не отпускали. Они вспыхивали в голове внезапно, ярко, как ожог: днём за столом, ночью в темноте, даже когда он пытался думать о чём-то другом. И тогда единственным способом хоть ненадолго заглушить этот шум становилась рука. Он закрывал глаза — и всё всплывало заново. Как она стоит над ним в тонком халате, как её тяжёлые груди колышутся при каждом движении, как она сама, с дрожащим дыханием, раздвигает ему ягодицы и вылизывает жопу широким, горячим языком, издавая эти влажные, неприличные звуки. А потом — как он резко переворачивает её, как она взвизгивает, как её пизда сначала сопротивляется, а потом жадно обхватывает член, становится мокрой, горячей, и он входит одним жёстким движением до самого конца. Видел её лицо — перекошенное, со слезами, слышал, как она шепчет «стой... ты меня насилуешь», и при этом чувствовал, как её тело предательски течёт, как внутри становится скользко и тесно.

Кончал сильно — на живот, на простыню, в кулак, представляя, что снова заливает её изнутри, глубоко, как тогда. А через час-полтора член вставал снова, тяжёлый и горячий, и он снова брался за него. Потому что иначе не мог уснуть. Потому что эти картинки были слишком яркими и слишком запретными. Потому что в них смешалось всё — ужас, вина, стыд и самое сильное, грязное удовольствие, которое он когда-либо испытывал. Чем сильнее он себя ненавидел за то, что кончил, пока она плакала, тем ярче всплывали детали: как она дрожала под ним, как её пизда сжималась, как она просила не кончать в неё, а он всё равно кончил. Это был порочный круг, из которого он не видел выхода. Воспоминания вызывали возбуждение, возбуждение требовало разрядки, после разрядки приходила ещё более тяжёлая вина, а вина снова возвращала к воспоминаниям. И чем больше он пытался себя остановить, тем сильнее они возвращались.

Сегодня ночью было особенно невыносимо.

Было почти четыре часа. Артём лежал в полной темноте, член стоял колом и пульсировал, на головке уже выступила капля предэякулята. Он уже кончил два раза за вечер — один раз в душ, второй раз лёжа на кровати, зажимая рот рукой, — но это не помогло. Наоборот. После второго раза он почувствовал себя ещё более опустошённым и грязным. Из-за тонкой стены доносились звуки. Сначала тихие, приглушённые всхлипы — она опять плакала. Он уже знал этот звук слишком хорошо. Потом шуршание простыни, как будто она ворочалась, не находя себе места. А потом появился другой звук — мокрый, скользящий, ритмичный. Чавкающий. Влажный. И её дыхание — тяжёлое, прерывистое, с всхлипами, которые иногда переходили в тихие, стыдные стоны.

Артём замер и прислушался. Сердце стукнуло сильнее. Да. Это были пальцы. Она дрочила. Громко и мокро, без всякой попытки сдерживаться. И сквозь этот звук — её голос, тихий, сломанный, почти неразборчивый:

—. ..Артём... блядь... что ты со мной сделал... мой сын... мой собственный сын выебал меня... кончил в меня... а я... я теку... я ненавижу себя... я ненавижу... но я не могу перестать...

Он встал с кровати. Член тяжело болтался, твёрдый до боли, на головке уже блестела новая капля. Не надевая ничего, босиком прошёл по коридору и остановился у её двери. Прижался ухом к дереву. Сердце стучало так громко, что казалось, она услышит даже сквозь стену. Внутри всё смешалось в тугой, болезненный ком: ужас от того, что он слышит, острое, почти нестерпимое возбуждение и тяжёлая, вязкая вина, которая садилась на дно желудка. Он понимал, что должен уйти. Прямо сейчас. Но тело не слушалось. Оно слушало только эти звуки — влажные, неприличные, чавкающие, её прерывистое дыхание, рыдания, которые переходили в тихие, стыдные стоны, — и реагировало так, как реагировало. Член дёргался в такт её движениям, и он стоял неподвижно, прижавшись ухом к двери, не в силах отойти.

Из-за двери доносилось всё отчётливее: влажные, неприличные звуки мастурбации, её прерывистое дыхание, рыдания, которые иногда переходили в тихие, стыдные стоны, и обрывки фраз, которые она шептала сама себе, будто уже не контролировала язык:

—. ..толстый такой... горячий... вошёл одним движением... я просила... не надо... а он... он меня держал за шею... и кончил... глубоко... я чувствовала, как он пульсирует... как заливает меня... и я... я кончила... блядь, я кончила, когда меня насиловал собственный сын... какая же я гнусная... какая же я больная...

Артём не выдержал. Рука сама потянулась к члену, и он медленно провёл ладонью по стволу, размазывая смазку. Сердце колотилось где-то в горле. Он ненавидел себя за то, что стоит здесь и слушает, как его мать плачет и дрочит, вспоминая, как он её выебал. Но не мог отойти. Эти слова, эти звуки были слишком сильными. Они били прямо в голову, в грудь, в пах. Он дрочил, вспоминая ту ночь, потому что воспоминания больше не отпускали. Они были слишком яркими, слишком запретными и слишком реальными. В них смешалось всё — её инициатива в начале, её язык между его ягодиц, а потом его собственная ярость, когда он перевернул её и вошёл, несмотря на крики. Это был самый сильный, самый грязный и самый запретный опыт в его жизни, и теперь мозг возвращался к нему снова и снова, как к единственному источнику такого острого возбуждения. Чем сильнее была вина, тем ярче всплывали детали, и тем сильнее хотелось их «выпустить» через руку. Это был порочный, мучительный круг, из которого он пока не видел выхода.

Он тихо нажал на ручку двери. Она была не заперта и стала открываться с тихим щелчком.

В полумраке, который давал только маленький ночник на тумбочке, он увидел её.

Елена лежала на спине посреди большой кровати. На ней была короткая чёрная сорочка-комбинация из тонкого шифона, которую она купила много лет назад и почти никогда не надевала. Ткань была полупрозрачной, с тонкими бретельками, которые уже сползли с одного плеча. Сорочка задралась почти до талии, полностью открывая низ живота и бёдра. Грудь почти полностью вывалилась из глубокого выреза — одна тяжёлая, мягкая грудь лежала на боку, тёмный сосок был твёрдым и напряжённым. Вторая грудь всё ещё наполовину прикрыта тонкой тканью, но сосок чётко проступал сквозь неё.

Ноги были широко разведены, колени согнуты. Правая рука между ног — два пальца глубоко погружены в пизду, быстро двигались, с влажным, чавкающим звуком. Левая рука сжимала свою грудь, пальцы грубо вцепились в мягкую плоть, оставляя красные следы. Лицо мокрое от слёз, тушь размазана чёрными дорожками по щекам и вискам. Волосы растрёпаны, прилипли ко лбу и шее от пота. Она плакала, но не останавливала руку. Пальцы входили и выходили из её блестящей, набухшей пизды, размазывая смазку по губам и клитору. Бёдра мелко вздрагивали, будто тело жило своей отдельной жизнью.

Она дрочила не от желания. А потому, что внутри всё горело от вины. Той самой вины, которая не давала ей дышать уже три дня. Она сама начала всё это. Она сама надела этот старый халат, сама купила масло, сама встала над ним и полезла языком между его ягодиц. Она сама дрочила ему член, глядя, как он становится твёрдым от материнских рук. А потом он перевернул её и сделал то, что сделал. И теперь она не могла отделить одно от другого.

В её голове крутилась одна и та же мысль: «Это я виновата. Я сама его завела. Я сама хотела. А он просто взял то, что я ему предложила». Эта мысль душила её сильнее любого страха. И единственным способом хоть ненадолго приглушить этот крик внутри становилась рука. Она заставляла себя вспоминать самый страшный момент — как он держал её за шею, как вошёл резко и глубоко, как она просила остановиться, а он не остановился. Она заставляла себя вспоминать это, потому что считала, что заслужила. Это была не просто мастурбация. Это было наказание. Чем сильнее она ненавидела себя за то, что течёт от этих воспоминаний, тем быстрее двигались пальцы. Оргазм приходил с рыданиями и новой волной отвращения к себе, но хотя бы на несколько секунд внутри становилось тихо. А потом всё начиналось заново.

Бёдра слегка подрагивали, а потом начали двигаться сильнее — она непроизвольно толкала таз навстречу собственной руке. Два пальца глубоко входили в пизду, выходили, снова входили, покрытые густой, блестящей смазкой. Каждый раз, когда пальцы уходили почти полностью, из раскрытой дырочки тянулась длинная прозрачная нить, которая обрывалась и стекала вниз по промежности. Она двигала рукой быстрее, жёстче, почти грубо, большие пальцы при этом надавливали и растирали набухший клитор. Из пизды обильно текло — с каждым движением раздавался влажный, чавкающий звук, и тёмное пятно на простыне под ней становилось всё больше и мокрее. Она тихо всхлипывала, но не останавливалась. Соски были твёрдыми, как камешки, грудь тяжело вздымалась, а когда она сильнее сжимала её левой рукой, изо рта вырывался сдавленный стон, смешанный со всхлипом. Вся она была в слезах, в поту, волосы прилипли к лицу и шее, а между широко разведённых бёдер пальцы продолжали яростно работать в мокрой, набухшей пизде.

Когда дверь открылась, она резко вскинула голову. Глаза расширились от ужаса и стыда. Рука застыла между ног, два пальца всё ещё глубоко внутри, до второй фаланги. Из пизды сразу же потянулась длинная, густая, блестящая нить её смазки — она медленно тянулась вниз, блестя на свету ночника, и наконец оборвалась, упав на простыню. Она смотрела на него — на своего голого сына с тяжёлым, пульсирующим членом, с которого уже стекала капля предэякулята, — и не могла пошевелиться. Слёзы продолжали течь по щекам, но рука так и не убралась. Пальцы остались внутри, и он видел, как её пизда рефлекторно сжимается и пульсирует вокруг них, выталкивая наружу ещё немного прозрачной смазки. Бёдра мелко дрожали. Она была полностью открыта перед ним — короткая чёрная сорочка задралась до талии, грудь вывалилась из выреза, ноги широко разведены, а два пальца всё ещё оставались глубоко в её текущей, пульсирующей пизде.

— Артём... — выдохнула она шёпотом, полный паники и отчаяния. — Нет... выйди... пожалуйста, выйди... ты не должен видеть меня такой...

Но она не убрала руку. Не свела ноги. Просто лежала, дрожа всем телом, глядя на своего голого сына с тяжёлым, стоящим членом, с которого уже капала прозрачная жидкость. Её пальцы всё ещё оставались внутри, и она чувствовала, как пизда пульсирует вокруг них — то ли от страха, то ли от чего-то гораздо более позорного.

Артём вошёл и тихо закрыл дверь за собой. Щёлкнул замок. Звук показался ей громче выстрела.

— Мам... — сказал он хрипло, подходя к кровати. Голос был низким, напряжённым. — Я слышал... ты дрочишь и плачешь. Ты думаешь обо мне?

Елена отвернулась, прижимаясь щекой к подушке, будто это могло хоть как-то спрятать её. Грудь тяжело и неровно поднималась и опускалась. Соски были твёрдыми и болезненно чувствительными. Она ненавидела своё тело за то, что оно продолжает реагировать даже сейчас.

— Уйди... — прошептала она сломленным голосом. Слёзы текли быстрее. — Уйди, я тебя ненавижу... Ты меня изнасиловал. Ты кончил в свою мать, пока я плакала и просила остановиться... А теперь стоишь и смотришь, как я... как я дрочу на это. Какая же я больная... Какая же я развратная...

Она снова заплакала, но пальцы сами собой медленно задвигались внутри пизды. Раз, другой. С влажным, неприличным звуком. Она не могла остановиться. Внутри всё горело от стыда и вины, но тело продолжало искать хоть какое-то облегчение. Чем сильнее она себя ненавидела, тем острее становилось это болезненное возбуждение.

Артём залез на кровать. Встал на колени между её широко разведённых ног. Она не отодвинулась. Только смотрела на него сквозь слёзы, дрожа всем телом. Бёдра слегка подались вперёд — совсем немного, почти незаметно, но он это увидел. Её дыхание стало ещё более прерывистым.

— Не надо... Артём, пожалуйста... — прошептала она тихо, почти беззвучно. Голос дрожал. — Я не могу... Это неправильно... Ты уже сделал это один раз... Я просила тебя остановиться... А ты... ты меня выебал. Несмотря на слёзы. Несмотря на то, что я говорила «стой»...

Она смотрела ему прямо в глаза. В её взгляде было всё: ужас, стыд, ненависть к себе и что-то ещё — тёмное, влажное, от чего у неё внутри всё сжалось и стало горячо. Пальцы между ног снова слегка шевельнулись. Она сама не понимала, делает ли это она или это делает её тело против её воли. Слёзы продолжали медленно стекать по щекам.

Елена резко напряглась всем телом, инстинктивно пытаясь сдвинуть бёдра. Сердце забилось где-то в горле. «Сейчас опять будет грубо... — пронеслось у неё в голове. — Сейчас он снова войдёт в меня, несмотря на то, что я буду плакать. Опять будет больно». Она зажмурилась, ожидая тяжёлого тела сверху и резкого, глубокого толчка.

Но он не стал этого делать.

Вместо этого Артём медленно опустился ниже, взял её правую ногу обеими руками и осторожно разогнул её в колене, широко раздвинув. Его толстый, тяжёлый член болтался между ног, уже полностью стоячий, на головке блестела прозрачная капля. Он смотрел на её ногу так, будто не мог оторвать взгляд.

Елена вздрогнула, когда его горячие губы коснулись нежной кожи на внутренней стороне лодыжки. Поцелуй был медленным и влажным. Она почувствовала, как его язык провёл по коже — тёплый, мягкий, оставляющий мокрый след. Он поцеловал чуть выше, потом ещё раз, и каждый раз его губы и язык медленно поднимались вверх по голени. Кожа была чувствительной, и от каждого прикосновения по ней пробегала мелкая мурашка.

Артём целовал её ногу, но внутри у него всё смешалось. «Что я делаю... — думал он. — Она до сих пор плачет. Я её тогда выебал, пока она просила остановиться, а теперь снова лезу к ней. Как у меня вообще хватило наглости залезть к ней на кровать после того, что я сделал? Она сломалась. Я это вижу. А я всё равно здесь. Почему я не могу остановиться?»

Его член тяжело пульсировал и подтекал, пока он продолжал медленно целовать и облизывать кожу на её голени. Он сам не понимал, откуда взялась эта смелость. Три дня он ненавидел себя за то, что сделал, и вот теперь снова целует ноги своей матери, которая лежит перед ним разбитая и заплаканная.

Когда его губы дошли до колена и он медленно облизал тёплую впадинку под коленом, Елена тихо, прерывисто выдохнула и судорожно сжала простыню.

«Что я делаю... — пронеслось у неё в голове. — Почему не убираю ногу? Почему просто лежу и позволяю ему это делать?»

Артём опустил её правую ногу и взял левую. Поцеловал каждый палец — медленно, по одному, проводя языком между ними. Когда его горячий язык прошёлся между пальцами, Елена неожиданно тихо, низко застонала и сразу же прикусила губу до боли. Её бёдра мелко задрожали. От этого прикосновения где-то глубоко внутри разлилось тяжёлое, позорное тепло. Её пизда, всё ещё мокрая и набухшая, слегка сжалась и выпустила новую порцию горячей смазки, которая медленно стекла вниз по промежности.

Артём продолжал целовать её ногу, но мысли не отпускали. «Я снова это делаю... — думал он. — Она в таком состоянии, а я целую её ноги и мой член стоит как камень. Как я мог найти в себе смелость после всего, что с ней сделал? Я же видел, как она ломалась эти три дня. А теперь снова здесь. И не могу остановиться».

Елена лежала с закрытыми глазами, тяжело дыша, и не могла заставить себя убрать ногу. Её пизда пульсировала и подтекала, а в голове крутилось одно: «Он снова делает это со мной... а я лежу и разрешаю».

Он начал медленно целовать и облизывать внутреннюю сторону левой ноги, поднимаясь выше. Каждый поцелуй был влажным и тёплым. Когда его губы достигли мягкой, полной внутренней стороны бедра, совсем близко к паху, Елена ощутила, как её тело предательски реагирует: соски затвердели под тонкой сорочкой, а между ног стало ещё жарче и мокрее. Он намеренно не касался её пизды, и это только усиливало ощущение. Она лежала с широко разведёнными ногами, позволяла сыну целовать себя там, где хотела, и не могла заставить себя остановить его.

«Я снова позволяю... — мелькнуло у неё в голове, и от этой мысли стало ещё стыднее. — Он целует мои ноги, а я лежу и теку. Опять. Какая же я гнусная...»

Когда его губы наконец достигли её пизды, Елена уже тяжело дышала. Он не стал сразу лизать. Сначала просто провёл языком по наружным губам — медленно, снизу вверх. Потом раздвинул их пальцами и провёл языком глубже, по всей щели. Елена выгнулась и громко, надрывно застонала сквозь слёзы.

Артём начал вылизывать её по-настоящему. Язык двигался уверенно — то кругами вокруг клитора, то плоско прижимался к нему, то опускался ниже и входил внутрь. Елена дрожала всем телом. Одна рука потянулась к его голове, пальцы запутались в волосах, но она не отталкивала — только крепче сжимала. Слёзы текли по её вискам, а изо рта вырывались тихие, стыдные стоны, которые она пыталась сдерживать.

Через несколько минут она резко потянула его вверх за волосы.

— Подойди... — хрипло прошептала она. Голос был сломанным. — Подойди сюда...

Артём поднялся. Елена села, тяжело дыша, лицо мокрое от слёз. Она не смотрела ему в глаза. Просто взяла его член рукой — горячей и дрожащей — и наклонилась. Сначала провела языком по головке, потом обхватила губами и медленно взяла в рот. Глубоко. До горла. Её губы растянулись вокруг толстого ствола. Она начала двигать головой — медленно, но уже без той отчаянной спешки, что была раньше. Сосала глубоко, иногда полностью вытаскивая член изо рта, чтобы облизать его по всей длине, а потом снова брала глубоко.

Артём тихо застонал и положил руку ей на затылок. Елена двигалась ровно и сосредоточенно. Слюна стекала по его члену и по её подбородку. Иногда она всхлипывала — тихий, прерывистый звук, который отдавался вибрацией по его члену. Она не отстранялась. Наоборот — брала глубже и двигала головой быстрее, будто хотела довести это до конца.

— Мам... я сейчас кончу... — хрипло предупредил он, слегка сжимая её волосы.

Елена не отпустила. Она только сильнее обхватила член губами и ускорилась. Артём не выдержал. Он застонал и начал кончать ей в рот — сильными, горячими толчками. Сперма хлынула ей в горло. Елена тихо всхлипнула, но продолжала держать его во рту, глотая. Часть спермы всё же вытекла из уголка губ и потекла по подбородку вниз на шею.

Когда он наконец отстранился, она медленно выпустила его член изо рта. Долго сидела неподвижно, тяжело дыша. Сперма стекала по её подбородку и капала на грудь. Она не вытирала её. Просто сидела и смотрела в никуда.

Потом тихо, почти беззвучно, легла обратно на спину. Раздвинула ноги. Не сказала ни слова.

Артём посмотрел на неё. На её заплаканное лицо со спермой на подбородке. На то, как она лежит — открытая, покорная, сломленная.

Он снова лёг между её ног. На этот раз она не сопротивлялась. Только тихо, едва слышно прошептала, не глядя на него:

— Только... медленно... пожалуйста...

Он молча опустился ниже и прижался головкой члена к её мокрой, всё ещё пульсирующей пизде. Елена вздрогнула всем телом, когда почувствовала, как толстая головка медленно раздвигает её губы. Она была горячей и скользкой от своей же смазки, но внутри всё ещё оставалась тугой — после того, как он уже однажды грубо вошёл в неё. Артём начал входить очень медленно, сантиметр за сантиметром, и Елена почувствовала, как её пизда вынужденно растягивается, принимая его толщину снова. Стенки внутри неё нехотя, но жадно обхватывали член, обволакивая его горячим, мокрым мясом. Она ощущала каждую выпуклость, каждую вену на его стволе, как он медленно, но неотвратимо раздвигает её изнутри.

Когда он вошёл до конца и его лобок прижался к её клитору, Елена тихо, надрывно застонала сквозь слёзы. Её пизда рефлекторно сжалась вокруг него — туго, мокро, предательски. Она почувствовала, как внутри всё пульсирует и подрагивает, как её собственное тело обхватывает член сына, хотя разум этого не хотел. Слизь и остатки его спермы из предыдущего раза смешались с новой обильной смазкой, и когда он начал медленно двигаться, из неё вышло тихое, влажное чмоканье.

Елена закрыла глаза. Слёзы продолжали стекать по вискам и смешиваться с засохшей спермой на её подбородке и шее. Руки легли ему на спину, пальцы впились в кожу с отчаянной, беспомощной силой. Каждый раз, когда Артём медленно вытаскивал член почти до самой головки, она чувствовала, как её пизда жадно и позорно не хочет его отпускать — мокрые, набухшие стенки плотно обхватывали ствол, будто пытались всосать его обратно. Когда он снова медленно входил, тяжёлая головка раздвигала её изнутри, и Елена ощущала, как её горячая, скользкая пизда растягивается вокруг него, принимая каждый сантиметр. Из неё вытекала густая, прозрачная смазка, которая стекала по промежности и капала на простыню.

Она тихо всхлипывала, но тело жило своей жизнью. Каждый медленный толчок заставлял её внутренние стенки судорожно сжиматься и пульсировать вокруг чужого, толстого члена. Она чувствовала, как он выскальзывает, покрытый её же соками, и как при следующем входе её пизда издаёт тихий, влажный, неприличный звук — чмок. Клитор, набухший и чувствительный, каждый раз прижимался к его лобку, и от этого по низу живота разливалась тяжёлая, стыдная волна тепла. Бёдра Елены мелко дрожали. Она ощущала, как внутри становится всё мокрее и горячее, как её собственная пизда предательски течёт и обхватывает член сына, будто пытается выдавить из него ещё спермы.

Она не просила быстрее. Только лежала под ним с закрытыми глазами, тяжело и прерывисто дыша, тихо всхлипывая, пока её пизда продолжала жадно, мокро и позорно сжиматься и всасывать член собственного сына при каждом медленном движении. Иногда стенки внутри неё непроизвольно сокращались — сильными, глубокими спазмами, — и тогда она тихо, надрывно стонала сквозь слёзы, ненавидя себя за это.

— Артём... медленно... пожалуйста... — выдохнула она дрожащим голосом, почти шёпотом. — Я... я не могу... это неправильно... ахх... блядь...

Но тело жило своей жизнью. Каждый раз, когда он медленно входил до самого конца, её бёдра чуть поднимались ему навстречу, а пизда жадно обхватывала член, будто пыталась удержать его внутри. Стыд жёг её изнутри сильнее, чем его член.

— Ты... ты меня снова трахаешь... — прошептала она, голос срывался. — Сын... мой сын снова входит в меня... и я... я теку... какая же я гнусная...

Артём не отвечал. Он просто смотрел на её заплаканное лицо и продолжал медленно, глубоко входить в неё. Иногда он наклонялся ниже и грубо целовал её в губы, заставляя чувствовать вкус собственных слёз. Елена всхлипывала ему в рот, но не отворачивалась.

Когда он почувствовал, что уже близко, он вдруг резко вышел из неё. Елена вздрогнула от внезапной пустоты. Не давая ей опомниться, Артём переместился выше, встал на колени возле её лица и грубо схватил её за волосы.

— Открой рот, — хрипло сказал он.

— Артём... нет... — попыталась она отвернуться, но он сильнее дёрнул её за волосы и прижал толстую головку члена к её губам. — Не надо... я не хочу... пожалуйста...

Он не стал ждать. С силой вошёл ей в рот, упираясь головкой прямо в горло. Елена резко захрипела, закашлялась, но он крепко держал её голову обеими руками и начал жёстко трахать её в рот. Слюна сразу потекла по её подбородку, смешиваясь со слезами. Она пыталась оттолкнуть его ладонями, но он был сильнее и только сильнее вжимал её лицо в свой пах.

— Глотай, — выдохнул он сквозь зубы, ускоряя движения. — Глотай, блядь...

Елена издавала мокрые, давящиеся звуки каждый раз, когда член заходил слишком глубоко. Слёзы текли из её глаз, нос немного заплыл. В голове у неё было пусто и одновременно слишком много: «Это мой сын... мой сын трахает меня в рот... я давлюсь его членом... какая же я низкая... какая же я больная...»

Он кончил резко и обильно. Первым же толчком горячая, густая сперма хлынула ей прямо в горло. Елена дёрнулась всем телом, пытаясь вырваться, но он крепко прижимал её лицо к себе, заставляя принимать всё. Сперма шла сильно — толчок за толчком, заливая ей рот и горло. Она чувствовала, как горячая, вязкая жидкость заполняет её, как она стекает вниз, и как часть вытекает обратно, потому что она не успевала глотать. Из уголков её рта потекли белые струйки, смешанные со слюной, и потекли по подбородку на шею.

— Мммх... кхх... — вырывались из неё давящиеся, мокрые звуки, пока он продолжал кончать ей в рот. Сперма шла сильно и долго — она чувствовала, как горячие, густые струи бьют ей в горло, как рот быстро заполняется, и как часть вытекает обратно, потому что она не успевает глотать. Елена дёргалась, пытаясь вырваться, но он крепко держал её голову, прижимая лицо к своему паху. Во рту было горячо, солоно и противно. «Я глотаю... я снова глотаю сперму своего сына... блядь, какая же я... какая же я гнусная...»

Когда он наконец отпустил её волосы, Елена резко отстранилась, выкашлявшись. Сперма стекала из её рта по подбородку и капала на грудь. Она тяжело дышала, глядя на него снизу вверх. В глазах плескалась смесь ярости, отвращения и отчаяния. Несколько секунд она просто смотрела ему в лицо — на спокойное, удовлетворённое выражение, которое ей сейчас казалось невыносимым.

А потом резко сплюнула ему прямо в лицо. Тяжёлая, густая плевка с его спермой размазалась по щеке и губам.

— Ублюдок... — выдохнула она дрожащим, надломленным голосом. — Ты... ты заставил меня...

Она толкнула его в грудь обеими руками, вырвалась и, спотыкаясь, бросилась к двери. На ней всё ещё была короткая чёрная сорочка, задранная почти до талии. Тонкая ткань была мокрой от слюны и испачкана каплями спермы — на груди и на животе остались влажные, белёсые пятна. Одна бретелька полностью сползла с плеча, вторая висела на локте. Она выбежала в коридор растрёпанная, с растекающейся по подбородку и шее спермой, с мокрыми от слёз щеками. Дверь ванной она захлопнула так сильно, что по квартире прошло эхо. Сразу же послышался громкий щелчок замка.

Артём остался сидеть на кровати. Через несколько секунд из ванной донёсся её плач — громкий, надрывный, почти животный. Она рыдала так, будто её рвали изнутри, временами всхлипывания переходили в хрип и тихие, злые выкрики самой себе.

Он молча встал, подошёл к двери ванной и прислонился к ней спиной. Потом медленно сполз вниз и сел на пол, опираясь спиной о дверь. Посидел так несколько секунд, глядя в пол. Из-за двери всё ещё доносился её плач — уже чуть тише, но всё такой же надломленный.

— Мам... — тихо сказал он. Голос был низкий и усталый. — Ты же понимаешь... если бы мы оба этого совсем не хотели... ничего бы этого не случилось.

За дверью на несколько секунд стало тише. Потом снова раздался её голос — уже не плач, а тихий, злой и разбитый шёпот:

— Уйди... отсюда... уйди, ради бога...

Артём не ответил. Просто сидел, прислонившись спиной к двери, и слушал, как она снова начинает тихо всхлипывать.