Возвращение

Дождь шёл с самого утра и, похоже, не собирался заканчиваться. Анна стояла у окна в номере и смотрела, как вода размывает буквы на вывеске напротив. «Гостиница «Центральная»». Город за эти годы не стал лучше. Просто постарел. Как и она сама. Вода стекала по стеклу неровными струями, и за ними город казался размытым, чужим, будто она смотрела на него сквозь чужую память.

Она приехала сегодня днём. С самого утра в вагоне и автобусе думала, что опоздает. Думала об этом специально — чтобы не оставалось времени стоять у могилы слишком долго, не оставалось времени смотреть, как засыпают землёй. Но когда добралась до кладбища, гроб ещё стоял над могилой. Дождь лил не переставая, тяжёлый, плотный, и все стояли с опущенными головами, мокрые, сжатые, будто сами уже начали превращаться в часть этой сырой земли. Воздух пах мокрой землёй, свежими цветами и чем-то металлическим — возможно, от намокшего железа оград. Аня остановилась чуть поодаль, у края дорожки. Не сразу подошла ближе. Внутри было пусто и одновременно слишком тесно — от того, что бабушки больше нет, и от того, что она снова здесь, в этом городе, после шестнадцати лет. Здесь, где всё помнило её прежней. Где всё помнило их прежними.

Когда гроб начали опускать, она всё-таки подошла. Встала с краю, за спинами людей. Кто-то тихо всхлипнул. Кто-то перекрестился. Аня смотрела, как верёвки медленно, с напряжением, уходят вниз, и вдруг поняла, что не дышит. Она не плакала. Слёзы будто застыли где-то глубоко внутри, там же, где и всё остальное. Холодная вода стекала за воротник пальто, и она не убирала её. Просто стояла и смотрела, как гроб исчезает. Как исчезает последний человек, который знал её с самого начала. Она подняла голову верх и увидела его.

Высокий, даже выше, чем она помнила. В том самом старом чёрном пальто, которое когда-то было ему велико, а теперь сидело тесно в плечах и на локтях. Он его выгладил. Под пальто — тёмная рубашка, застёгнутая до самого горла, будто он и сейчас, даже здесь, продолжал защищать себя от всего. Волосы потемнели от дождя, у висков уже серебрило. Лицо стало уже, жёстче, с морщинками, которые появились не от смеха. А глаза... глаза остались прежними. Тёмными. Спокойными. Только теперь в них читалась такая усталость, будто он давно перестал ждать от жизни чего-то хорошего.

Когда их взгляды встретились, у Анны внутри резко, почти больно дёрнулось. Не просто узнавание. Это было возвращение. Словно кто-то открыл давно запертую дверь, и оттуда хлынуло всё, что она так старательно хоронила: и детский страх темноты, и то, как она в одиннадцать лет плакала в подушку после отъезда, и то странное, тёплое, запретное чувство, которое иногда охватывало её, когда он ложился рядом и говорил «спи, я тут». Тогда она ещё не понимала, что это такое. Понимала только, что хочет быть рядом с ним всегда. Ближе, чем сестра.

Бабушка умерла — и последняя ниточка, связывавшая её с этим городом, с этим человеком, оборвалась. Пока бабушка была жива, можно было делать вид, что та жизнь закончилась. Что Дмитрий — это просто «брат из детства», далёкий и безопасный. Теперь его некуда было прятать. Он стоял здесь, живой, взрослый, и смотрел на неё так, будто тоже что-то вспомнил.

На поминках она оказалась рядом с ним. За длинным столом, где было душно и пахло жареным мясом, водкой и мокрыми пальто. Аня сидела тихо, не ела, не могла. А он налил ей водки, не спрашивая. Его рука была большой, с грубыми пальцами и заметными венами. На ногтях всё так же оставались тонкие чёрные полоски — масло или краска, от которых уже не избавиться. Он налил и себе, но почти не пил. Просто сидел рядом. Близко. Слишком близко.

И с каждым его движением внутри неё поднималось что-то тёплое и страшное. Она помнила, как в детстве воровала его старые футболки, чтобы спать в них. Как специально дразнила соседских мальчишек, чтобы он вышел и защитил её. Как иногда, когда он обнимал её перед сном, она замирала и боялась пошевелиться, потому что ей было слишком хорошо. Тогда она ещё не знала слова «влюблена». Знала только, что без него становится пусто и холодно.

И вот он снова рядом. Уже не мальчик. Уже мужчина. С сединой у висков и руками, которые стали грубыми от работы. И она смотрела на эти руки, на то, как он спокойно сидит, и внутри поднималось что-то тёплое и одновременно очень страшное.

Он толкнул к ней тарелку с салатом. Не сказал ничего. Просто сделал это. Как когда-то в детстве толкал ей свою тарелку, когда она не хотела есть. Аня почувствовала, как горло сжало. Она не смотрела на него. Смотрела на его руку. На то, как пальцы лежат на столе. И вдруг поймала себя на мысли, что хочет, чтобы он взял её руку. Просто взял. Как раньше. Но уже не так.

После третьей рюмки водка ударила в голову. Или не только водка. Она почувствовала, как его колено слегка коснулось её ноги под столом — случайно, по-дружески — и не сразу отдёрнулось. Как его взгляд иногда задерживается на ней. Не по-братски. На её губах, когда она пьёт. На том, как чёрное платье обтягивает грудь, когда она наклоняется. На ключицах, которые выступают из выреза. Она ненавидела себя за то, что заметила, как он это заметил.

«Это Дима, — повторяла она про себя. — Это мой Дима. Тот, кто спал рядом, когда мне было страшно. Тот, кто всегда был добрее всех».

Но тело не слушало. Внизу живота разливалось тяжёлое, тёплое чувство, от которого хотелось одновременно сжать бёдра и вскочить из-за стола. Аня сжала вилку так, что костяшки побелели. Старалась думать о бабушке. О том, как та учила её печь пироги. О том, как пахло тестом и ванилью в её кухне. Но мысли всё равно возвращались к его руке. Большой, с грубыми пальцами и заметными венами. К тому, как она лежит на столе. К тому, как было бы, если бы он сейчас взял её руку. Просто взял. Как раньше. Но уже не так.

Она ненавидела себя за эти мысли. И одновременно не могла их остановить.

Разговор шёл обрывками. Москва. Его работа в автосервисе. Старый дом, который снесли. Бабушкины пироги. Каждый раз, когда он говорил, Аня ловила себя на том, что смотрит на его губы. На то, как напрягается шея, когда он наклоняется за салатом. На то, как рубашка обтягивает плечи. Ей стало стыдно. Это был её брат. Тот самый Дима, который держал её за руку, когда она боялась темноты в лесу. А теперь она смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается и разогревается одновременно.

Она знала, что нужно встать и уйти. Хотя бы в туалет. Хотя бы подышать. Но не встала. Сидела. Пила. И чувствовала, как его взгляд становится тяжелее.

— Пойдём покурим? — тихо сказал он, когда все уже были достаточно пьяны, чтобы не замечать друг друга.

Они вышли под широкий козырёк кафе. Дождь лил стеной, тяжёлый, плотный. Аня достала сигарету, руки слегка дрожали — не от холода. Дима прикурил ей, потом себе. Они стояли очень близко. Ближе, чем нужно. Дым смешивался с запахом дождя и мокрого асфальта.

Он смотрел на неё, не отводя глаз. Долго. Молча.

— Ты совсем не похожа на ту девочку, которую я помнил, — сказал он наконец. Голос был низкий, чуть хриплый. — Совсем не похожа.

Она повернулась к нему. В его глазах было что-то, от чего внутри стало ещё тяжелее. Не то, чего не должно было быть. Просто усталость. И что-то ещё — то, что она сама носила в себе все эти годы.

— Дима... — прошептала она.

И вдруг всё, что она держала в себе весь день, прорвалось. Аня шагнула к нему и обняла — резко, неловко, как будто боялась, что он отстранится. Лицо уткнулось ему в мокрое пальто. Запах сигарет, дождя и чего-то знакомого до боли. Она не плакала сразу. Сначала просто стояла, крепко прижимаясь к нему, а потом из горла вырвался звук — не рыдание, а что-то глухое и надломленное.

— Я потеряла её... — тихо сказала она, и голос сорвался. — Я потеряла её, Дима. Она была последняя. Последняя, кто помнил нас обоих. Кто помнил, как мы были детьми. Кто не спрашивал, почему мы не общаемся. А теперь её нет. И я даже не успела... не успела нормально с ней попрощаться.

Слёзы пошли сами. Она не сдерживала их. Просто стояла под козырьком, прижавшись к нему, и плакала — тихо, но безостановочно. Плечи дрожали. Дождь шумел так сильно, что заглушал всё вокруг. Аня не отстранялась. Ей было нужно это — просто держаться за кого-то, кто тоже помнил ту жизнь. Кто тоже был частью того времени, когда всё ещё было целым.

Дима не сказал ничего. Просто медленно обнял её в ответ. Одна рука легла ей на спину, вторая — на затылок, как когда-то давно, когда она была маленькой и боялась темноты. Он не гладил её, не успокаивал словами. Просто держал. Крепко. Его пальто промокло от её слёз и дождя, но он не двигался.

— Она любила тебя, — тихо сказал он через какое-то время. Голос был низкий, с хрипотцой. — Очень. Даже после того, как ты уехала. Говорила про тебя. Спрашивала, как ты там, в Москве.

Аня сильнее вцепилась в его пальто. Слёзы текли, смешиваясь с дождём на лице. Она не могла остановиться. Весь день она держалась — на кладбище, за столом, когда пила водку и делала вид, что может это вынести. А теперь, когда он сказал эти простые слова, всё рухнуло.

— Я не должна была так долго не приезжать... — прошептала она ему в грудь. — Я думала, что успею. Что ещё будет время. А теперь уже не будет никогда.

Дима молчал. Просто продолжал держать её. Дождь лил. Сигареты догорели в их пальцах. Сестра плакала, и он не отпускал её. В этот момент не было ничего запретного. Ничего, кроме двух людей, которые вместе хоронили последнее, что их связывало с прошлым.

Когда слёзы немного стихли, Аня медленно отстранилась. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони и тихо сказала:

— Нам нужно вернуться. Иначе заметят.

Дима кивнул. Они постояли ещё несколько секунд, глядя в дождь, потом он приоткрыл дверь, и они вошли обратно в кафе.

За длинным столом всё ещё сидели родственники. Пьяные, громкие, уже забывшие, зачем они здесь собрались. Стоял тяжёлый запах жареного мяса, водки и мокрых пальто. Когда Аня и Дима сели на свои места, несколько человек бросили на них короткие взгляды. Аня чувствовала, как горят щёки. Она не смотрела на Дмитрия. Просто сидела, смотрела в тарелку и изредка кивала, когда к ней обращались. Он налил ей воды, а не водки. Толкнул ближе тарелку с салатом. Она почти не ела. Каждый раз, когда их руки случайно оказывались рядом на столе, она быстро убирала свою. Воздух между ними стал плотным и тяжёлым. Они больше не говорили. Просто сидели рядом — два человека, которые только что пережили что-то важное, и теперь не знали, как себя вести.

Поминки закончились поздно. Люди стали расходиться. Перед тем как разойтись, Дима тихо, почти не глядя на неё, сказал:

— Если хочешь... завтра можем немного развеяться. Прогуляться. Город за эти годы не сильно изменился, но есть пара мест, которые ты, может, помнишь. Или не помнишь уже.

Аня не сразу ответила. Потом тихо кивнула.

— Хорошо. Давай.

Они не поехали вместе. Дима предложил ей остаться у него, но она мягко отказалась. Сказала, что лучше снять номер. Уже в такси она написала в гостиницу и забронировала комнату на пять дней. Не знала точно, зачем так надолго. Просто почувствовала, что не готова уезжать сразу.

Следующие пять дней они встречались каждый день.

Первый день они просто ходили по городу. Дождь почти прекратился, но небо оставалось тяжёлым и серым. Дима показывал ей улицы, которые изменились, а она удивлялась, как мало она помнит. Они говорили о бабушке. Аня рассказывала, как та присылала ей посылки в Москву — с сушёными яблоками, с мамиными старыми рецептами, с фотографиями. Дима слушал и иногда тихо вставлял: «Она и мне говорила про тебя. Каждый раз, когда я к ней заходил». Они не касались друг друга. Просто шли рядом.

Во второй день пошёл дождь, и они зашли в маленькое кафе у рынка. Аня впервые заговорила о том, как ей было тяжело приезжать сюда раньше. Как она боялась, что если приедет — то не сможет уехать. Дима молчал долго, потом сказал: «Я тоже боялся. Что если ты приедешь, то я не смогу тебя отпустить». Она подняла на него глаза, но он смотрел в окно. После этих слов между ними повисла долгая, густая тишина. Когда они вышли, он помог ей поправить капюшон. Его пальцы на секунду коснулись её щеки.

На третий день они сидели на старой лавочке у реки, там, где когда-то гуляли ещё детьми. Аня вдруг заговорила о родителях. О том, чего почти не помнила.

— Мне было всего год, когда они погибли. Я даже не помню их лиц. Только иногда снятся какие-то обрывки — запах маминых духов, кажется. Или как папа меня на руках качает. А потом — ничего. Только бабушка. И ты.

Дима долго не отвечал. Он смотрел на реку, где медленно плыли мокрые листья. Потом тихо, почти с улыбкой в голосе сказал:

— Ты серьёзно? Тебе был годик, а ты запомнила, как тебя качали и как мама пахла духами? Может, ты просто врёшь, чтобы меня разжалобить?

Аня удивлённо подняла на него глаза. На секунду ей стало обидно, но потом она увидела в его взгляде тихую, чуть грустную теплоту. Он не издевался. Просто пытался немного разрядить то, что между ними повисло.

— Дурак, — тихо сказала она, но в голосе не было злости. — Просто иногда снится. Не знаю, правда это или нет.

— Если снится, значит, где-то внутри осталось, — спокойно ответил он. — Это уже не пустота.

Аня смотрела на воду. Слёзы стояли в глазах, но не падали. Она вдруг почувствовала, как сильно соскучилась по этому — по человеку, который помнит то время, когда она была совсем маленькой. Который может сказать что-то простое и не обидеть.

— Иногда мне кажется, что я их предала, — тихо сказала она. — Что я должна была помнить. А я почти ничего не помню.

— Ты была маленькая, — тихо сказал Дима. — Это не твоя вина.

Она положила голову ему на плечо. Он не отстранился. Просто сидел, глядя на реку, и позволял ей оставаться так. Его плечо было тёплым даже сквозь куртку. Аня закрыла глаза и впервые за много лет почувствовала, что может хотя бы на минуту перестать держать всё внутри.

Четвёртый день был солнечным. Они гуляли долго, до самых окраин города. Аня смеялась — по-настоящему, впервые за много дней. Смеялась над глупой историей про работу, которую он рассказал. Дима смотрел на неё так, будто боялся спугнуть этот смех. Когда она споткнулась на неровной плитке, он взял её за руку и не отпустил. Они шли так почти двадцать минут. Она чувствовала тепло его ладони, грубые пальцы, лёгкое давление. В какой-то момент она поняла, что ей не хочется отпускать его руку. И не потому, что она поскользнулась. А потому, что рядом с ним она впервые за долгие годы чувствовала себя не одинокой. Он иногда поглядывал на неё искоса, и в его взгляде было что-то новое — не просто забота старшего брата, а что-то более тихое и глубокое. Аня ловила себя на том, что ей приятно, как он смотрит на неё. Как он подстраивается под её шаг. Как иногда его большой палец слегка проводит по её костяшкам.

На пятый день шёл сильный дождь. Они встретились днём, как обычно, но уже через час стало ясно, что гулять не получится. Дима сказал, что можно зайти куда-нибудь переждать. Аня помолчала и тихо предложила:

— Пойдём ко мне. В гостиницу. Там сухо. И чай есть.

Он не спросил «зачем». Просто кивнул.

Они шли до гостиницы под одним зонтом. Аня чувствовала, как его плечо иногда касается её плеча. Как он крепче сжимает зонт, чтобы она не промокла. Когда они вошли в номер, воздух показался ей слишком тихим. Она повесила мокрое пальто на спинку стула, а Дима остался стоять посреди комнаты, будто не знал, куда деть руки. Она включила чайник. Когда повернулась, он смотрел на неё. Не отводил глаз.

На Анне была светлая кремовая блузка с длинным рукавом и тёмная юбка чуть ниже колена. Блуза промокла насквозь, ткань прилипла к коже и теперь полупрозрачно облегала плечи и грудь. Сквозь неё слегка проступал контур белого бюстгальтера. Она сама заметила это, когда повесила пальто, но уже ничего не могла сделать. Юбка тоже потемнела от дождя и слегка обтягивала бёдра. Она не была одета вызывающе — просто оделась так, как обычно одевалась на прогулки, — но сейчас, под взглядом Дмитрия, ей вдруг стало очень ясно, как она выглядит.

Аня отвернулась к чайнику, но пальцы слегка дрожали, когда она доставала чашки. Она чувствовала, как его взгляд следует за каждым её движением. Как он смотрит на то, как блузка облегает спину, на то, как ткань прилипает к талии. Внутри у неё медленно разливалось тёплое, тяжёлое чувство — не просто от его взгляда, а от понимания, что она сама этого взгляда не боится. Даже наоборот.

Дима сел на стул у окна. Молчал. Но тишина теперь была другой — густой, наполненной тем, о чём они пока не говорили. Дождь тихо барабанил по стеклу. В комнате пахло сыростью, мокрой одеждой и лёгким сладковатым запахом её духов, смешанным с табачным дымом, который шёл от его мокрой куртки.

Она стояла перед ним в полумраке номера и вдруг поняла, что не хочет больше делать вид, что ничего не происходит. Что эти пять дней — разговоры, молчание, случайные прикосновения — привели их именно сюда. Не к чему-то резкому и запретному, а к тому, что уже давно зрело между ними. Аня медленно подошла ближе и села на край кровати напротив него. Расстояние между ними было совсем небольшим. Она не смотрела ему в глаза сразу. Просто сидела, глядя на свои мокрые колготки, и чувствовала, как сильно бьётся сердце.

Брат смотрел на неё. Его взгляд был тяжёлым, но не давящим. В нём было что-то очень глубокое и долго сдерживаемое. Он медленно протянул руку и осторожно, почти бережно, убрал мокрую прядь волос с её щеки. Пальцы задержались у виска чуть дольше, чем нужно. Аня не отстранилась. Наоборот — слегка наклонила голову к его ладони. В комнате стало ещё тише.

— Аня... — тихо сказал он. Голос был низкий, чуть хриплый.

Она подняла на него глаза. Внутри всё сжалось и одновременно раскрылось. Она не знала, что ответить. Просто смотрела на него — на седину у висков, на мокрую рубашку, на большие, грубые руки, которые сейчас были так осторожны. И понимала, что больше не хочет останавливаться.

Дима смотрел на неё так, будто боялся, что она исчезнет, если он моргнёт. Его пальцы всё ещё лежали у неё на щеке. Аня медленно подняла руку и накрыла его ладонь своей. Потом, не отводя глаз, слегка повернула голову и поцеловала его запястье. Поцелуй был долгим, влажным. Она почувствовала, как у него перехватило дыхание.

— Анячка... — снова произнёс он, уже тише.

Она не ответила. Просто встала с кровати, подошла к нему вплотную и села ему на колени, лицом к лицу. Юбка задралась, обнажив мокрые от дождя колготки. Дима крепко обхватил её за талию. Его руки были горячими даже сквозь мокрую ткань. Они смотрели друг на друга несколько секунд, и в этой тишине было всё — и шестнадцать лет разлуки, и пять дней осторожного приближения, и то, что сейчас уже нельзя было остановить.

Аня первой наклонилась и поцеловала его. Поцелуй получился жадным, глубоким, почти отчаянным. Она обхватила его лицо ладонями, а он притянул её ближе, крепче, так что она почувствовала, как его член уже твёрдый и горячий прижимается к ней сквозь одежду. Она тихо застонала ему в рот и невольно двинула бёдрами, потираясь о него. Дима ответил низким, гортанным звуком и провёл ладонями по её спине, опускаясь ниже, к ягодицам. Он сжал их через юбку, прижимая её ещё сильнее к себе.

— Я так давно хотел тебя... — тихо, почти шёпотом произнёс он, отрываясь от её губ. — Даже когда ненавидел себя за это.

Аня не ответила словами. Она просто поцеловала его снова, глубже, и начала расстёгивать пуговицы его рубашки. Когда ткань разошлась, она провела ладонями по его груди, по волосам, по тёплой коже. Дима тем временем стянул с неё блузку через голову. Блуза была мокрой и прилипала к телу, поэтому он сделал это медленно, почти благоговейно. Когда она осталась в одном бюстгальтере, он на секунду замер, глядя на неё. Потом наклонился и поцеловал верх груди, потом ключицу, потом провёл языком по краю кружева.

Аня запрокинула голову и тихо застонала, когда его губы сомкнулись вокруг соска. Её руки запутались в его волосах, пальцы сжались. Она чувствовала, как сильно течёт — трусики уже насквозь промокли, ткань прилипла к коже, и между ног было жарко и скользко. Когда Дима расстегнул ей бюстгальтер и снова взял сосок в рот, посасывая глубже и чуть покусывая, она резко выдохнула и сильнее прижалась к нему, невольно двигая бёдрами.

Он поднял голову и посмотрел ей в глаза. В его взгляде смешались желание и тёмная нежность.

— Ты такая мокрая... — тихо сказал он, проводя пальцами по её щеке. — Вся течёшь. Это я тебя так развёл?

— Из-за тебя, — честно прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Уже давно.

Дима тихо выдохнул, словно эти слова ударили его ниже живота. Он сдвинул в сторону мокрые трусики и провёл пальцами по её щели. Сестра вздрогнула. Пальцы сразу стали скользкими от её выделений. Он медленно ввёл два пальца внутрь, чувствуя, как тесно и горячо её обхватывает. Аня застонала громче и начала двигаться на его руке, слегка приподнимая бёдра. Дима трахал её пальцами медленно, но глубоко, выворачивая их внутри, а большим пальцем постоянно тёр по набухшему клитору. В комнате было слышно, как влажные звуки сопровождают каждое движение его руки.

— Слышишь, как ты течёшь? — хрипло произнёс он ей на ухо. — Уже вся рука мокрая. Ты так сильно хочешь, да?

Аня не смогла ответить — только тихо застонала и сильнее вцепилась ему в плечо. Она кончила неожиданно быстро. Тело резко напряглось, внутри всё сжалось и начало пульсировать. Она тихо вскрикнула, прижимаясь лбом к его шее, пока волны оргазма проходили через неё. Брат продолжал медленно водить пальцами внутри, пока дрожь не утихла.

Не давая ей полностью прийти в себя, он поднял её на руки, перенёс на кровать и быстро раздел. Сам разделся тоже, почти не отводя от неё глаз. Когда он лёг сверху, Аня сразу обхватила его бёдрами и притянула ближе. Она смотрела ему в лицо, когда он взял себя в руку и провёл головкой члена по её мокрой, горячей щели. Он не сразу вошёл. Сначала просто тёрся о неё, размазывая её выделения по клитору и входу. Аня тихо застонала и попыталась податься навстречу.

— Дима... пожалуйста... — прошептала она.

Он посмотрел ей в глаза и медленно, сантиметр за сантиметром начал входить. Она была очень тесной, и он чувствовал, как её тело сопротивляется, а потом жадно обхватывает его. Аня выдохнула ему в шею, когда он вошёл до конца. Несколько секунд они просто лежали так, тяжело дыша. Он был внутри неё полностью, горячий и тяжёлый.

— Боже... ты такая узкая и горячая, — хрипло произнёс брат. — Прямо обхватываешь меня.

Дима опёрся на локти и начал трахать её уже по-настоящему — глубоко, ритмично, иногда почти выходя и снова резко входя до конца. Аня стонала без стеснения, запрокинув голову. Ей нравилось, как он дышит ей в шею, как иногда тихо произносит её имя, как его тяжёлые яйца шлепают о неё при каждом толчке.

Вдруг он резко остановился, вышел из неё и сполз ниже. Аня недовольно застонала от пустоты внутри, но уже через секунду почувствовала, как его горячий язык прошёлся по всей её мокрой щели. Он лизал жадно, грязно, обильно смачивая её своей слюной, смешивая её с её собственными выделениями. Он посасывал клитор, втягивал его в рот, слегка покусывал, а потом опускался ниже и водил языком прямо по входу во влагалище, вылизывая всё, что вытекало из неё. Анна выгнулась, схватив его за волосы.

— Дима... боже, да... — прохрипела она.

Он не отвечал. Просто продолжал жадно вылизывать её, иногда засовывая язык как можно глубже, а потом снова возвращаясь к клитору. Когда он ввёл два пальца и начал трахать её ими, одновременно посасывая клитор, Аня громко застонала и начала двигать бёдрами ему в лицо. Он вылизывал её так, будто хотел высосать из неё всё до последней капли.

Через несколько минут он поднялся, сел на кровати и притянул её к себе. Аня сразу поняла, чего он хочет. Она опустилась между его ног и взяла его член в рот. Он был мокрый от её соков и ещё очень твёрдый. Она начала сосать жадно, глубоко, обхватывая рукой основание и двигая головой вверх-вниз. Дима тихо застонал и запустил руку ей в волосы, направляя её. Аня старалась брать его как можно глубже, иногда давилась, но продолжала, обильно смачивая член слюной. Когда она спустилась ниже и лизнула его яйца, он тихо выдохнул и сильнее сжал её волосы.

— Хорошая девочка... — хрипло произнёс он.

Сестра подняла на него глаза и продолжила сосать, уже быстрее и глубже. Она чувствовала, как он напрягается у неё во рту.

Вдруг Дима вынул член из её рта, развернул её на спину и снова лёг сверху. Но перед тем, как войти, он взял одну её ногу, приподнял и начал медленно целовать. Сначала щиколотку, потом медленно двигался выше, по икре, по внутренней стороне бедра. Потом опустил ногу и взял вторую — поцеловал пальцы, потом подошву, потом медленно провёл языком по своду стопы. Аня тихо застонала от этого неожиданного, но очень возбуждающего прикосновения. Он целовал и слегка посасывал её пальцы ног, глядя ей в глаза, пока его член тяжело пульсировал между её ног.

Затем он резко опустил её ногу, раздвинул бёдра пошире и одним сильным толчком вошёл в неё до самого конца. Аня громко вскрикнула от внезапного заполнения. Теперь он трахал её уже без всякой сдержанности — глубоко, жёстко, ритмично. Каждый толчок был тяжёлым и точным. Комната наполнилась громкими влажными звуками и её стонами. Анна обхватила его ногами за талию и притягивала глубже, встречая каждое движение.

Она кончила второй раз, когда он начал входить особенно глубоко и жёстко, прижимая её к матрасу всем весом. Тело снова свело, внутри всё резко сжалось и начало пульсировать. Она громко, протяжно застонала, впиваясь ногтями ему в спину и плечи, пока оргазм сотрясал её.

Брат не выдержал. Ещё несколько жёстких, глубоких толчков — и он резко вошёл в неё до самого конца, прижимаясь всем телом. Аня почувствовала, как его член сильно пульсирует внутри, и в следующий миг горячие, густые струи спермы начали хлестать ей прямо в матку. Он кончал мощно, с низким, протяжным стоном, прижимаясь лбом к её плече. Каждый толчок сопровождался новой порцией горячего семени, которое быстро наполняло её изнутри. Аня чувствовала, как её вагина переполняется — тепло растекалось глубоко внутри, густая сперма текла по стенкам, вытесняя воздух, и ей казалось, что она буквально ощущает, как он наполняет её до краёв.

— Ааа... Дима... — тихо, протяжно застонала она, обхватывая его ногами ещё крепче. — Кончай... кончай в меня...

Дима дрожал, продолжая медленно двигать бёдрами, выдавливая из себя последние капли прямо в её глубину. Когда он наконец затих, его член всё ещё слегка подёргивался внутри неё. Сперма была так много, что она начала медленно вытекать вокруг его члена, стекая тёплыми густыми струйками по промежности и на простыню. Аня лежала неподвижно, чувствуя, как внутри всё теплое, тяжёлое и переполненное. Ей нравилось это ощущение — как будто он заполнил её до самых краёв.

Они лежали так несколько минут, тяжело дыша. Дима не выходил из неё сразу. Он продолжал медленно двигаться, будто не хотел, чтобы сперма вытекала слишком быстро. Аня чувствовала, как его горячее семя продолжает вытекать из неё тёплыми струйками, обильно смачивая всё между её ног и ягодиц. Наконец он осторожно вышел. Сразу же из неё вытекла большая тёплая порция спермы и потекла вниз по ягодицам. Она тихо застонала от этого ощущения опустошения.

Дима обнял её за талию. Его дыхание постепенно выровнялось. Аня лежала на спине, глядя в потолок. Потом медленно опустила руку между ног. Пальцы сразу наткнулись на горячее, скользкое, густое. Она провела двумя пальцами по своей мокрой щели, собирая их смешанные выделения — его густую сперму и свои соки. Пальцы сразу стали скользкими и липкими. Она медленно подняла руку к лицу, посмотрела на блестящие от спермы пальцы, а потом, не отводя взгляда от Димы, грязно и медленно облизала их. Сначала провела языком по подушечкам, потом взяла оба пальца в рот и пососала их, не спеша, до самых костяшек. Вкус был солоноватым, густым и очень интимным. Она сделала это медленно, почти вызывающе, глядя ему в глаза.

Дима смотрел на неё, не моргая. В его взгляде вспыхнуло что-то тёмное и голодное.

Аня убрала пальцы изо рта и тихо сказала:

— Завтра пойду за противозачаточными. Чтобы можно было... без всего этого.

Она имела в виду без презервативов. Без ограничений. Чтобы он мог кончать в неё каждый раз, когда захочет.

Дима молчал несколько секунд, потом медленно провёл ладонью по её животу, опускаясь ниже, к ещё влажной промежности.

— Хорошо, — тихо ответил он. Голос был низкий и хриплый. — Я хочу кончать в тебя. Каждый раз.

Аня не ответила. Просто повернула голову и посмотрела на него. В комнате пахло их потом, спермой и мокрой одеждой. Дождь за окном всё ещё лил. Она закрыла глаза. Внутри было одновременно пусто и слишком полно. Она понимала, что после этого уже не получится делать вид, что ничего не произошло. Бабушки больше нет. Человека, ради которого они столько лет притворялись просто братом и сестрой, тоже больше нет.

— Я не уеду обратно в Москву, — тихо сказала она через некоторое время. — По крайней мере, не сейчас.

Дима посмотрел на неё.

— Останешься? — спросил он.

— Сниму квартиру, — ответила Сестра. — Здесь. В городе. Буду приезжать... или ты будешь ко мне. Как получится. Никто не должен знать. Никто.

Он долго молчал, просто глядя на неё. Потом медленно кивнул.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Будем встречаться. Тайно. Как получится.

Аня прижалась лбом к его груди. Она чувствовала, как его сперма продолжает медленно вытекать из неё на простыню, и это ощущение почему-то казалось ей сейчас правильным. Они оба знали, что это неправильно. Что это опасно. Что если кто-то узнает — всё рухнет. Но после пяти дней, после сегодняшнего вечера и после того, как он кончил в неё так глубоко и жадно, возвращаться к прежней жизни уже не хотелось.

— Бабушки больше не было. И теперь между ними не осталось никого, кто мог бы их остановить.