Привет. Меня зовут Андрей. Если смотреть со стороны, я обычный парень, только живу с другим парнем и почти не выхожу из дома без его разрешения. Если смотреть честнее, я уже давно не обычный парень. Я кошко девочка горничная, домашняя гей жена, закрытый слейв, игрушка, помощница, любимый человек Димы и его самый удачный проект.

Я знаю, как это звучит. Наверное кто-то сразу скажет, что это слишком, что взрослый мужик не должен так жить, что пояс верности на год это перебор, что анальный секс каждый день это безумие, что ходить дома в кошачьих ушках и фартуке унизительно. Может быть для кого-то это и так. Но для меня это не наказание. Это не ловушка в плохом смысле. Это та форма жизни, в которой я наконец перестал спорить сам с собой.

Я обожаю пояс верности. Не просто возбуждаюсь от него, а именно обожаю само ощущение, что мой член не принадлежит мне. Уже год я ношу пояс. Год, за который у меня не было ни одного обычного свободного оргазма членом. Ключи лежат у Димы в сейфе. Сейф стоит у него в кабинете, под полкой с инструментами и коробками деталей. Код знает только он. Даже когда пояс открывается для проверки кожи или чистки, мой член не становится моим. Дима рядом, смотрит, поправляет, моет, иногда смеется, если я слишком явно надеюсь на ласку, и закрывает обратно.

Первый месяц я думал, что сойду с ума. Потом привык. Потом понял, что не хочу назад.

Пояс сделал со мной странную вещь. Он не просто забрал мастурбацию. Он убрал из головы постоянный мужской шум: захотел, подрочил, устал, забыл. Вместо этого желание стало длинным, послушным и домашним. Оно не исчезло. Наоборот, его стало больше. Просто теперь оно все время возвращается к Диме. К его голосу, к его рукам, к его члену, к его ремням, к его девайсам, к его правилам.

Дима мой парень, мастер и самый спокойный садист из всех, кого я мог себе представить. Он программист, работает из дома. Может сидеть восемь часов перед мониторами, писать код, ругаться на чужие коммиты, пить кофе и при этом одной рукой регулировать скорость секс машины, которая трахает меня под столом. Он не похож на картонного доминанта из порно. Не орет без причины, не машет плеткой каждые пять минут, не пытается казаться страшнее. Он просто знает, что я его. И от этого мне страшнее и приятнее, чем от любых криков.

Еще Дима обожает конструировать. В нашей кладовке больше железа, пластиковых профилей, ремней, приводов, контроллеров, шарниров и странных креплений, чем у некоторых людей мебели. Он может месяцами рисовать схему какого-нибудь устройства, потом печатать детали на 3D-принтере, сверлить, паять, настраивать моторы, проверять углы, усиливать крепления. И все это с таким видом, будто собирает не сексуальную клетку для своей кошко девочки, а кухонный комбайн.

Я иногда смеюсь:

— Дим, ты понимаешь, что нормальные люди на выходных смотрят сериалы?

Он даже не поднимает глаз от стола.

— Нормальные люди не умеют правильно фиксировать кошко девочку под рабочим столом.

И я сразу замолкаю, потому что в животе становится горячо.

Самый важный его девайс появился не сразу. До него были манжеты, распорки, станок для попки, ошейник с креплением к полу, рамка для сна, вибропробки на пульте, несколько вариантов кляпов и одна штука, которую Дима называл "стулом для послушной жены", хотя сидеть на нем было невозможно без слез удовольствия. Но все это были отдельные вещи. А потом он придумал "Ловушку для кошко девочек".

Название смешное, почти милое. Сам девайс милым не выглядит.

Он стоит под рабочим столом Димы и складывается, когда не нужен. Снаружи это низкая металлическая рама с мягкими упорами, ремнями и направляющими. Внутри есть место для моего тела: колени раздвинуты, бедра зафиксированы, таз немного приподнят, грудь ложится на мягкую площадку, руки уходят назад и фиксируются в манжетах, плечи удерживаются так, чтобы я не мог подняться. Голова остается свободной, но только настолько, чтобы я мог двигать ей вперед и назад под столом. Шевелить я могу по сути только головой, шеей и губами. Все остальное принадлежит раме.

Самая страшная часть в том, что девайс идеально рассчитан под стол Димы. Когда он садится работать, его кресло заезжает ближе, ремень на моей шее удерживает нужную высоту, а его член оказывается ровно перед моим лицом. Не где-то рядом, не иногда, не "когда захочется". Весь ритуал построен так, чтобы мой ротик был его местом на утро. Если Дима сидит за столом, я под столом. Если он пишет код, я держу его член во рту. Если он переключается между задачами, я чувствую это по тому, как он двигает бедрами, как напрягается, как иногда кладет ладонь мне на затылок и напоминает:

— Тише, котенок. Просто держи.

Я не знаю, почему мне это так нравится. Точнее знаю, но словами все равно трудно. Мне нравится быть полезным не только руками, не только тем, что я мою полы, готовлю еду или стираю его футболки. Мне нравится быть полезным ротиком. Нравится, что Дима может работать, думать о коде, разговаривать на созвоне в наушниках, а я в это время под столом держу его член во рту, теплый, тяжелый, живой. Нравится вкус. Нравится запах. Нравится, что я не выбираю момент. У меня нет графика "сейчас оральный секс". У меня есть место. Мое место под столом.

И еще в "Ловушке" есть секс машина.

Она закреплена сзади на отдельной направляющей. Дима долго ее настраивал, потому что обычная машинка дергает слишком тупо, а ему хотелось точного давления в простату. В итоге у него получился механизм с несколькими режимами: медленные глубокие толчки, короткая дрожь у входа, ровная дойка, пульсация, случайный ритм. Насадки он подбирает сам. Иногда мягкий силиконовый фаллос, иногда более тонкий, иногда изгиб для простаты. В любом случае, когда я зафиксирован в раме, попка уже раскрыта и ждет.

Перед тем как кто-то подумает что Дима просто запирает меня и делает что хочет, скажу сразу: я сам этого хочу. У нас есть правила, аварийные стоп слова, если станет плохо. Дима может быть жестким, но он не идиот. Он проверяет дыхание, цвет кожи, давление ремней, смазку, перерывы, воду. Просто когда все проверено и я сам кивнул, он больше не спрашивает. И вот это меня ломает сильнее всего. Я дал согласие заранее, а потом уже принадлежу задуманой сцене.

Обычное утро начинается рано. Дима просыпается первым. Я обычно уже в его объятиях или в ремнях после ночи. Бывает, он связывает меня вечером и развязывает только утром. Бывает, оставляет руки свободнее, если знает что ночью я устану. Иногда в попке у меня всю ночь анальная пробка, иногда маленький вибратор, который он включает с телефона на пару минут, если проснулся и захотел услышать, как я сонно мяукаю. Я уже привык засыпать не как обычный человек, а как его вещь: в ошейнике, в поясе, иногда с хвостиком от пробки, иногда в чулках.

Утром он гладит меня по голове.

— Вставай, жена. Рабочий день.

Я целую его руку. Это у нас почти автоматический жест. Потом ванная. Я моюсь тщательно, особенно попку, потому что если сегодня "Ловушка", значит с утра до обеда мое тело будет занято. Душ, очистка, крем если где-то натирает пояс, чистая прокладка в трусики. Пояс за год стал частью меня, но он все равно требует внимания. Дима иногда стоит рядом, смотрит как я готовлюсь, иногда сам проверяет края клетки.

— Болит?

— Нет.

— Трет?

— Нет, мастер.

— Тогда сегодня полный ритуал.

У меня сразу подкашиваются ноги.

После ванной я одеваюсь. Мой обычный домашний костюм это кошко девочка горничная. Черное короткое платье с белым фартуком, чулки, иногда колготки, мягкие трусики поверх пояса, ошейник с колокольчиком, ушки на обруче, иногда хвостик-пробка. Сначала мне было стыдно даже смотреть в зеркало. Теперь, если я дома не в этом, мне чего-то не хватает. Платье напоминает, кто я для Димы. Чулки делают шаги мягче. Ошейник возвращает голову на место. Колокольчик звенит, когда я наклоняюсь, и Дима из кабинета сразу понимает, где его кошечка.

Перед "Ловушкой" я обычно успеваю приготовить кофе. Дима садится за стол, открывает ноутбук, проверяет задачи, а я ставлю чашку рядом с клавиатурой. Он пьет первый глоток, смотрит на меня поверх монитора и кивает вниз.

— В клетку.

Я сам становлюсь на колени у стола. Это важная часть. Дима любит, когда я сам забираюсь в девайс. Не потому что ему лень меня укладывать, а потому что ему нравится видеть, как я добровольно отдаю себя конструкции. Я опускаюсь грудью на мягкую площадку, развожу колени, кладу руки назад. Дима встает, закрывает ремни на запястьях, потом на локтях, потом фиксирует бедра. Каждая пряжка звучит как маленький приговор.

Потом он проверяет мой пояс. Проводит пальцем по клетке через трусики, видит как я сразу пытаюсь дернуться, и усмехается.

— Год, а все еще надеешься?

— Нет, мастер.

— Врешь.

Конечно вру. Член в клетке всегда надеется. Он тупой. Я уже умнее, а он нет.

Дима снимает с меня трусики, но пояс остается на месте. Попка уже подготовлена, но он все равно добавляет смазку, медленно вставляет насадку секс машины, проверяет угол. Я чувствую холодный силикон, потом давление, потом знакомую полноту. Машина пока молчит. От этого хуже. Я знаю, что она начнет, но не знаю когда.

Последним он опускает регулируемую планку у моей шеи. Она не душит, просто держит голову на правильной высоте. Я могу отвести лицо на несколько сантиметров, могу дышать, могу упереться подбородком. Но уйти от его члена не могу. Когда Дима садится в кресло, расстегивает домашние штаны и пододвигается ближе, мой рот сам приоткрывается.

— Хорошая кошечка, - говорит он и кладет ладонь мне на затылок.

Первое касание всегда сводит меня с ума. Его член теплый, тяжелый, пахнет им. Я беру головку губами, потом глубже, медленно. За год я научился держать горло расслабленным. Научился дышать через нос, не паниковать, не давиться сразу. Дима иногда называет это моей главной домашней профессией.

— Ты у меня не просто горничная, - говорит он. - Ты еще и подставка для члена.

От таких слов в клетке становится тесно. Пояс не дает даже намека на свободу, но внутри все равно вспыхивает. Я обожаю его грубость, когда она точная. Не крик ради крика, а фраза, которая кладет меня на мое место.

Дима надевает наушники, открывает рабочий чат и начинает писать код. А я под столом держу его во рту.

Иногда он почти не двигается. Просто сидит, а я удерживаю член губами, языком, горлом. Слюна медленно стекает по подбородку на подложенное полотенце. Челюсть начинает ныть, но приятно. В голове становится тихо. Нет задач, нет планов, нет вопросов. Есть дыхание, вкус Димы и тяжелая уверенность, что мой ротик занят правильно.

Потом он включает секс машину.

Первый толчок обычно медленный. Насадка входит глубже, давит на простату, и я издаю звук прямо вокруг его члена. Дима сразу смотрит вниз.

— Не выплевывать.

Я киваю настолько, насколько позволяет фиксация. Он возвращается к экрану. Пальцы бегут по клавиатуре, а второй толчок уже глубже. Третий попадает точно в простату. Я дергаюсь всем телом, но тело не двигается. Ремни держат плечи, бедра и руки. Единственное, что может отвечать, это горло и попка.

Это самая сильная часть "Ловушки". Я не могу выбрать, какое удовольствие важнее. Во рту член Димы, сзади секс машина, спереди пояс. Член закрыт и бесполезен. Руки связаны. Попка раскрыта. Голова держит ритм под его дыхание. Когда машина ускоряется, я стону в его член. Когда он глубже входит в рот, простата будто отвечает сама. Эти две вещи соединяются в голове: его удовольствие во мне сверху и мое удовольствие снизу.

Дима иногда работает спокойно часами. Может идти созвон, а я под столом с его членом во рту. В такие моменты он не двигает бедрами сильно, только держит меня на месте. Я слышу его голос в наушниках:

— Да, я посмотрел задачу.

Толчок машины.

— Там проблема не в API, а в обработке состояния.

Еще толчок, точнее в простату.

— Сейчас поправлю.

А я в это время уже на грани. Глаза мокрые, рот полный, попка принимает ровный ритм. Я слышу рабочие слова, обычные, скучные, и от этого сцена становится еще сильнее. Для всех Дима просто программист на удаленке. Для меня он мастер, который в этот же момент держит свою кошко жену в ловушке под столом и регулирует ее оргазмы с панели на втором мониторе.

Обычно первый оргазм приходит быстро. Не членом, конечно. Член в поясе только дергается и течет. Оргазм идет из попки, от простаты. Машина находит правильный угол, Дима слегка прижимает мой затылок, член уходит глубже в горло, я не могу отстраниться, тело пытается выгнуться, но рама держит. В какой-то момент внутри будто открывается горячая волна. Попка сжимается вокруг насадки, сперма вытекает из клетки, пачкая полотенце, а я стону прямо в Димин член.

Он обычно даже не останавливает работу.

— Первая, - спокойно говорит он, не отрываясь от экрана.

И ставит скорость чуть ниже, чтобы я не рассыпался сразу.

Иногда он кончает мне в рот в середине утра. Иногда держит себя до конца ритуала. Мне нравится оба варианта. Если он кончает рано, я глотаю, а потом продолжаю держать уже мягче, пока он снова твердеет. Если он не кончает, я весь утренний ритуал чувствую, как он становится все тверже от моих стонов, слюны и того, что я не могу никуда деться.

Второй и третий оргазмы от машины другие. Первый похож на взрыв. Второй больше на дойку. Тело уже слабое, простата набухшая, член в поясе мокрый и беспомощный. Дима любит в этот момент включать пульсацию: несколько быстрых ударов, пауза, глубокий толчок. Я почти плачу от этого. Не от боли, а от невозможности спрятаться. Рот занят, попка занята, член закрыт. Я весь используюсь.

Иногда Дима кладет руку мне на голову, будто гладит кошку.

— Моя бедная жена. Уже кончила?

Я не могу ответить нормально. Только мычу вокруг его члена.

— Значит еще можешь.

И скорость снова растет.

Я не знаю, сколько раз могу кончить так за утро. В дневнике я пытался считать, но потом сбился. Бывает три раза. Бывает пять. Бывает, что спермы уже почти нет, только прозрачная смазка и сухие волны, а тело все равно дергается от каждого попадания в простату. После таких утр я чувствую себя не мужчиной, не женщиной даже, а именно обконченной кошко девочкой. Использованной, слабой, счастливой.

Самое странное, что мне нравится не только оргазм. Мне нравится длительность. С утра до обеда. Часы под столом. Челюсть устает, шея ноет, слюна течет, попка становится слишком чувствительной, но в голове постепенно появляется сладкая пустота. Я не принимаю решений. Не выбираю позу. Не думаю, что делать дальше. Дима работает, а я служу. Его день идет вперед через задачи, письма и код. Мой день идет через его член во рту и ритм машины в попке.

К обеду Дима обычно снимает наушники, отодвигает клавиатуру и смотрит вниз. Я уже почти не понимаю время. У меня мокрое лицо, распухшие губы, красные глаза, под животом полотенце со следами спермы из моего запертого члена. Платье задрано, чулки сбились, хвостик от костюма где-то перекрутился на бедре. Машина все еще медленно двигается, будто не хочет отпускать.

— Ну что, кошечка, рабочий слот закончился.

Я всегда чувствую одновременно облегчение и разочарование. Хочу, чтобы он выключил. Хочу, чтобы не выключал никогда.

Дима нажимает кнопку. Машина останавливается. Он аккуратно выходит из моего рта, вытирает член салфеткой или, если в настроении, заставляет меня вылизать его чисто. Потом открывает ремни не сразу. Сначала гладит меня по спине, проверяет дыхание, трогает пальцами лицо.

— Цвет нормальный. Дышишь нормально. Боль?

Я хрипло отвечаю:

— Нет, мастер.

— Попка?

— Побаливает.

— Это не жалоба.

— Нет, мастер.

Только после этого он освобождает руки, бедра, плечи. Я почти всегда не могу подняться сам. Ноги ватные, тело дрожит. Дима подхватывает меня на руки. Мне нравится этот момент почти так же, как сама ловушка. Еще минуту назад он использовал меня как часть рабочего места, а теперь несет в спальню, как любимую. Кладет на кровать, снимает ушки, расстегивает ошейник или оставляет, если я сам прошу не снимать. Приносит воду.

После ритуала я обычно сплю. Иногда полчаса, иногда два часа. Дима возвращается к работе, а я лежу в постели, обконченный, с закрытым членом, и чувствую как внутри все еще пульсирует. Пояс мокрый, попка открытая и чувствительная, горло слегка першит. Это не неприятно. Это как следы того, что утром я был нужен.

Когда просыпаюсь, начинается вторая часть дня. Я принимаю душ, привожу себя в порядок, надеваю свежую одежду. Иногда снова костюм горничной, иногда домашнее платье, иногда чулки и фартук на голое тело, но пояс всегда на месте. В попку мне Дима обычно вставляет пробку. Не слишком большую, но достаточную, чтобы я весь день помнил утро. Иногда это пробка с хвостиком, если у него игривое настроение. Иногда вибропробка на пульте, если он хочет контролировать меня из кабинета.

— Ужин к семи, - говорит он.

— Да, мастер.

И я иду готовить.

Мне нравится домашняя работа. Раньше я считал ее скучной. Теперь она стала частью роли. Подмести пол в чулках. Разобрать посудомойку с хвостиком в попке. Наклониться за бельем и услышать звон колокольчика на ошейнике. Порезать овощи, чувствуя как пробка давит на простату при каждом шаге. Поставить перед Димой тарелку и получить короткое:

— Хорошая жена.

Иногда этого хватает, чтобы у меня в поясе снова потекло.

Дима любит давать задания. Не всегда сексуальные. Иногда просто список дел: стирка, ужин, заказ продуктов, вымыть ванную, разложить инструменты, проверить зарядку игрушек. Иногда более унизительные: весь день отвечать только "да, мастер"; ползать по квартире, если он звонит колокольчиком; носить кляп во время уборки; отправлять ему фото каждые полчаса, где видно, что пробка на месте. Я понимаю, что кому-то это показалось бы издевательством. Для меня это структура. Мне легче жить, когда я знаю, что от меня хотят.

Вечера бывают разными. Иногда Дима устает и просто забирает меня к себе на диван. Я лежу у него на коленях, он гладит мои волосы, смотрит что-то на планшете, а я тихо мурчу, потому что после такого дня больше ничего не нужно. Иногда он, наоборот, становится особенно голодным. Тогда ужин заканчивается быстро.

— В спальню. На колени.

Я иду.

Вечерний секс у нас не похож на утреннюю ловушку. Утром я часть его рабочего дня, закрепленная под столом. Вечером я уже его слейв целиком. Дима может связать меня на кровати, подвесить руки к раме, зафиксировать ноги распоркой, надеть кляп, оставить только попку доступной. Может снять с меня платье, но оставить чулки и пояс. Может трахать сам, а может снова подключить машину, пока он сидит рядом и пьет чай, наблюдая как я извиваюсь.

Больше всего я люблю, когда он трахает меня после длинного утра. Попка уже знает его, уже мягкая, уже послушная. Он входит медленно, но глубоко, и я сразу понимаю разницу между машиной и Димой. Машина точная, сильная, неутомимая. Дима живой. Он дышит, злится, смеется, меняет ритм не по программе, а по моим звукам. Он может остановиться внутри и просто держать меня на грани. Может наклониться к уху и сказать:

— Ты ведь понимаешь, что твой член уже год просто украшение в клетке?

Я киваю, хотя от этих слов стыдно.

— Чем ты кончаешь?

— Попкой, мастер.

— Чей у тебя рот?

— Ваш.

— Чья ты жена?

— Ваша.

После таких вопросов я обычно кончаю почти сразу. Не потому что он ускоряется. Потому что слова попадают глубже толчков. Я действительно так чувствую. Мой рот принадлежит ему. Моя попка принадлежит ему. Мой член заперт им. А я принадлежу не как раб без любви, а как человек, который наконец нашел форму своей любви.

Иногда он развязывает меня вечером. Иногда нет.

Если не развязывает, ночь становится продолжением сцены. Он проверяет ремни, подкладывает подушки, ставит воду рядом, оставляет мои руки так, чтобы я мог позвать его, но не мог снять фиксацию полностью. В попке может остаться пробка. Ошейник остается почти всегда. Пояс, конечно, тоже. Дима ложится рядом или чуть позже приходит после работы. Иногда я просыпаюсь от того, что он снова входит в меня ночью. Не резко, не пугая, а так, будто берет свое. Я сонный, связанный, в поясе, и сразу понимаю: мастер захотел.

Утром он может развязать меня нежно, а может сначала использовать рот. Бывает, я открываю глаза, а он уже сидит на краю кровати, держит меня за волосы и направляет.

— Доброе утро, жена.

Я беру его в рот и думаю, что для меня это действительно доброе утро.

Самое тяжелое в такой жизни не физика. Физически можно привыкнуть ко многому, если есть аккуратность, смазка, отдых и нормальный партнер. Тяжелее принять, что я правда хочу этого. Год назад я еще пытался объяснять себе, что это временная игра. Ну месяц в поясе. Ну пара сцен. Ну костюм горничной ради прикола. Ну анальный секс чаще, потому что Диме нравится. Но потом я понял, что вру.

Мне самому нравится быть таким.

Мне нравится, что ключи не у меня. Нравится, что Дима может запереть меня в девайсе собственной конструкции и спокойно работать, пока я под столом держу его член во рту. Нравится, что мой день расписан вокруг его удобства. Нравится, что в шкафу почти не осталось моей обычной домашней одежды, зато есть чулки, платья, фартуки, ушки, хвостики и несколько ошейников. Нравится, что я готовлю ему еду с пробкой в попке. Нравится, что если я плохо справился с заданием, он не кричит, а просто добавляет мне вечернюю тренировку.

Недавно я спросил его:

— Дим, а тебе не надоедает?

Он оторвался от платы, которую паял, и посмотрел на меня.

— Что именно?

— Я. Пояс. Все эти штуки. Ловушка. Кошко жена.

Он усмехнулся.

— Андрей, я год строю под тебя устройства, потому что ты каждый раз течешь от счастья, когда я защелкиваю ремень. Как ты думаешь, надоедает?

Я покраснел.

— Не знаю.

Он подозвал меня пальцем. Я подошел, платье тихо качнулось, колокольчик звякнул. Дима взял меня за ошейник и притянул ближе.

— Мне нравится, что ты мой. Мне нравится придумывать, как тебя использовать. Мне нравится трахать тебя, смотреть как ты кончаешь от попки, держать твой член закрытым, видеть тебя в костюме горничной. Но больше всего мне нравится, что ты честно хочешь быть таким. Не играешь для меня через силу, а сам раскрываешься.

Я тогда не выдержал и опустился на колени. Просто уткнулся лицом ему в бедро. Он положил руку мне на голову.

— Завтра снова "Ловушка", - сказал он.

И я почувствовал, как в поясе стало мокро.

Сегодня как раз такое утро. Я пишу это после душа, в свежих чулках, с ушками на голове и пробкой-хвостиком в попке. Дима в кабинете проверяет крепление новой насадки. Я слышу, как он щелкает инструментами и что-то тихо считает. На столе уже стоит кофе. В рабочем чате у него через двадцать минут планерка.

А я знаю, где буду через двадцать минут.

Под столом.

В "Ловушке для кошко девочек".

С его членом во рту.

С машиной в моей попке.

В поясе, который я не открывал уже год.

И если честно, я счастливее, чем был когда-либо до того, как стал Диминой кошко женой.