Наказание неверного жениха

Митько обещал. Клялся Акулине, что сватов пришлёт до Масленицы. А сам — перекинулся к Машке Коровьей, дочери богатого купца, и ходил за ней, как пёс за сахаром. Но этого было мало. По пьяни, на посиделках у Калины, он хвастался перед парнями, сколько девок он перепортил, но жениться пока не собирается - ему и так хорошо.

Слова дошли до девичьей. Акуля молчала три дня, потом собрала «череду».

— Пригласим жениха, — сказала она. — На последок. Попрощаемся.

Изба была тёплая, свечи горели. Митько пришёл в лучшей рубахе, с гармоникой — думал, ещё и Машку сюда приведут, или хоть потанцуют. А пришёл — а там одни девчата, но Машки не было. Семь человек. Акуля сидела у печи, в новом красном сарафане, и улыбалась так, как раньше никогда не улыбалась.

— Садись, Митенька, — подала она чарку. — Выпьем за встречу.

Они ластились. Танюшка тёрлась плечом, Марфа смеялась звонко, звонче, чем обычно, даже неразговорчиваяя Фекла подсела близко, и её рука блуждала по его колену. Они поили его водкой — не палёнкой, а настоящей, с хреном и мёдом. Чарка за чаркою, и Митько расслабился. Он рассказывал анекдоты, смеялся, и даже не заметил, как Акуля перестала улыбаться.

— Ещё по одной? — спросила она тихо.

— По одной! — Митько захохотал, развалившись на лавке.

Акуля медленно подняла руку, поправила косу — и незаметно кивнула.

Три девицы — Фекла, Прасковья и Настя-доярка — набросились одновременно. Тяжесть их тел, привыкших к коромыслам и вилам, свалила его с лавки. Он тяжело ударился о пол, успел только вскрикнуть, как лицо прижали к доскам настила.

— Что?! — попытался он повернуться, но на спину уже села Настя, её бёдра сомкнулись у него на лопатках, давя грудь. На ноги — тяжёлые Прасковья, на голову — Фекла сидела коленями, прижимая щёку к полу, так что он видел только её валенок и край юбки.

Руки вывернули за спину. Кисти обвил тонкий но прочный девичий пояс. Митько взвыл, но рот был приоткрыт, а в него тут же запихнули тряпку — сырой, мыльный лоскут.

— Снимайте порты, — приказала Акулина..

Порты стянули резко. Холодный воздух ударил по голым ягодицам. Митько почувствовал, как кровь приливает к лицу от стыда — лежать голым перед ними, перед всей «чередой», которые ещё минуты назад смеялись его шуткам и сальным анекдотам.

Но они смеялись и сейчас. Иначе. Звонко, хором, хлопая в ладоши.

— Голая жопа просит каши! — закричала Танюшка, и остальные подхватили:

— Берёзовой каши, да с крапивой!

— Накормим, накормим! — плясали они вокруг него, и юбки их вращались, как колёса мельницы.

— Щедро накормим! — Акуля стояла над ним, и в руках у неё уже были голики — жёсткие, высушенные веники, без листьев. — До отвала!

Она опустила голик в чан с солёной водой и мылом, потом подняла.

Митько вздрогнул, но не закричал — только выдохнул резко, когда первый удар пришёлся по левой ягодице. Второй — по правой. Жгучая полоса вспыхнула на коже.

— Эй, голая задница! — закричала Танюшка, и девки хором подхватили:

Голая задница лежит,

На девчонок глядит.

Хотел он нас перехитрить —

А сам в пол подсмотрит!

Смех был звонкий, хоровой. Акуля работала ритмично — удар, пауза, удар. Прутья голика врезались в мышцы, оставляя белые полосы, которые тут же налились красным.

Митько сжал зубы. Он решил не кричать. Думал, что если выдержит молча, они устанут, остановятся.

— Давайте, девки, подпевайте! — крикнула Марфа.

Угощайся, миленький,

Берёзовой кашей!

Будешь знать, как обещать

И дурить девчат наших!

Удары усилились. Две девки работали теперь — Акуля и Настя, с разных сторон. Митько почувствовал, как кожа на ягодицах горит огнём, как мышцы спазмируют от боли. Он всё ещё молчал, но дыхание стало прерывистым, хриплым.

— Молчит, — заметила Прасковья, сидящая на его ногах. — Герой наш молчит.

— Споём ему про сватов, — предложила Акуля.

Сватов ждали, сватов ждали,

А пришли мы сами.

Бить будем тебя, негодяй,

По голым-то ляжкам!

Удары пошли по бёдрам — с внутренней стороны, где кожа нежнее. Митько взвизгнул невольно, и девчата вскрикнули радостно:

— Ой, запел! Запел наш жених!

Но он всё ещё сдерживал слёзы. Глаза были широко открыты, вглядывались в пол. Он думал о Машке, о том, что завтра должен был идти свататься.

Акуля поняла. Она перестала бить. Положила голик.

— Смена, — сказала она. — Фекла, бери крапиву.

Свежий пучок, собранный ещё летом. Она подошла ближе.

— Сейчас, Митенька, — тихо сказала она. — Сейчас споём тебе другое.

Она прижала крапиву к его ягодицам — к уже высеченным, горящим полосам. Жгучие волоски впились в открытую кожу.

Митько взвыл. Звук вырвался из груди невольно, животный, искажённый. Тело дёрнулось, попыталось скрутиться, но шесть девок прижали его крепче.

— Плачет! — обрадовалась Танюшка. — Слышите, плачет!

И правда — из глаз потекли слёзы. Митько чувствовал, как они капают на пол, смешиваются с пылью. Он пытался их сдержать, но боль от крапивы была нестерпимой.

Девчата запели хором, перебиваясь хохотом:

Плачет, плачет молодец,

Слёзы льются горько.

Обещал он девке ввек,

А сам шагнул к другой-ка!

— Просит пощады, — заметила Акуля, наклоняясь. — Слышишь, Митенька? Ты просишь?

Он мотал головой, бормотал что-то в пол. Слёзы текли уже ручьями, нос забился, дыхание превратилось в судорожные всхлипы.

— Недостаточно, — сказала Акуля. — Продолжаем.

Она взяла голик снова, обмакнула в щёлок. И удары возобновились. Митько плакал открыто, безудержно. Он чувствовал, как тело перестаёт слушаться, как мышцы спазмируют от боли.

Девчата пели, не останавливаясь:

Баю-бай, баю-бай,

Ты, Митек наш, не болтай!

Не ходи к девчонкам в сад

Получай-ка в голый зад!

Мы Митька покачаем,

Мы крапивой увенчаем,

Будет наш Митек реветь,

Будет жопушка гореть...»

Удары становились чаще. Три девки работали теперь — Акуля, Настя и Марфа. Акуля и Настя голиками, Марфа крапивой. Митько чувствовал, как что-то внутри него сдаётся — не воля, а что-то глубже, физиологическое.

И тогда случилось.

Тёплая влага хлынула между ног, растеклась по настилу, под ним. Сначала он сам не понял, что произошло — только почувствовал облегчение и тут же — ужас, стыд, бездонный позор.

Девчата замолчали на секунду. Потом взорвались смехом.

— О-о-о! — вскричала Танюшка. — Обмочился! Жених наш обмочился!

Смех был безумный, хоровой, как на свадьбе, но перевёрнутой. Акуля бросила голик, схватила пучок крапивы.

— Прижимайте!

Девки навалились и прижали крапиву к его ягодицам — к уже высеченным, горящим, покрытым полосками. Жгучие волоски впились в открытую кожу. Митько изогнулся, как змея, взвыл — звук прорвался сквозь тряпку, искажённый, животный.

— Лижи, — Акуля схватила его за волосы, прижала лицо к полу, к луже. — Лижи свою мочу, хвастун. Пробуй, на вкус, что ты там натворил. А не то крапиву внутрь засунем.

Его наказывали как нашкодившего щенка. Она придавила лицо к полу, и он почувствовал влагу на губах, солёный вкус. Он сдавленно всхлипнул, но не послушался — тогда по знаку Акули пук крапивы прижали к его анусу.

— Лижи, тварь, — прошептала она. — А то всю крапиву внутрь натолкаем.

Он лизал. Пол, пыль, моча. Смешанный вкус унижения и боли. Девчата смеялись, топали ногами, пели снова:

«Едет невеста с ремешком,

Бить жениха по голому...»

— Достаточно, — сказала Акуля вдруг. — Украшать пора.

Митька перевернули на спину.

Акуля взяла крапиву, оставшуюся в пучке, и подошла к его бёдрам. Митько попытался сжаться, но руки были связаны, ноги разведены и прижаты. Она обвязала крапиву вокруг его члена — туго, так что жгучие листья и стебли впились в нежную кожу, обжигали, сжимали.

Он завыл, изогнулся дугой, но девки держали крепко.

— Теперь, — Акуля отошла, оглядела своё творение. — Гуляй, жених.

Его подняли. Руки за спиной, порты до колен, выпоротый до крови зад, крапива между ног — пульсирующий, жгучий венец. Дверь открылась. Морозный воздух января ударил по телу, заставил вздрогнуть. Они вытолкнули его на крыльцо, на улицу, во двор.

— Беги домой! — крикнула Акуля. — И пусть твоя Машка тебя таким увидит! Пусть вся деревня посмотрит на нашего героя!

Митько побежал, спотыкаясь, по снегу. Связанные руки не давали балансировать, спущенные штаны сковывали шаги, а крапива — крапива жгла с каждым движением, с каждым толчком крови. Он бежал через деревню, плача, с лицом, обмазанным собственной мочей, с ягодицами в в кровавых полосах, с обвязанным членом, который ныл огнём.

А за окнами — уже зажигались свечи, и слышался смех. Завтра вся деревня узнает. И будет знать всегда.