Вольный перевод рассказа: «Police Partners», на русский язык. Автор рассказа: iluv2knot. 2026 год.

Калифорнийское солнце безжалостно палило шоссе 99, пока лейтенант Консуэла «Конни» Волкова вела свой патрульный внедорожник «Dodge Durango», сквозь мерцающие волны жары. Черно-белый автомобиль преследования сверкал в послеполуденном свете, его краска оставалась безупречной, несмотря на пыль с дороги, глянцевый черный капот и передние крылья переходили в белоснежные двери и задние крылья — классическая цветовая схема Калифорнийского дорожного патруля, которая внушала уважение любому водителю, заметившему его в зеркале заднего вида. 5, 7-литровый двигатель «Hemi V8 Durango», рычал под ней, 370 лошадиных сил, готовых рвануться вперед при малейшем нажатии на педаль газа, способных догнать любого лихача, достаточно глупого, чтобы проехать по этому участку асфальта. В тридцать лет она была молода для своего звания: «Русское происхождение матери наделило ее пышными бедрами и полной, тяжелой грудью, которая едва помещалась, под формой Калифорнийского дорожного патруля, а мексиканское происхождение отца одарило ее загорелой кожей, припорошенной нежными веснушками на носу и плечах, и поразительными ледяными голубыми глазами, которые прекрасно контрастировали с ее длинными, иссиня-черными волосами, собранными в строгий пучок на затылке.

Конни была одета в хаки-форму, выбранную командованием, для службы в пустыне, с добавлением лейтенантских знаков отличия — двух золотых прямоугольников, прикрепленных к воротнику. Рубашка с короткими рукавами была светло-бежевого цвета, почти цвета пустынного песка, скроена так, чтобы подчеркнуть ее пышную грудь, сохраняя при этом профессиональный вид. Ткань представляла собой дышащую смесь хлопка и полиэстера, более легкую, чем стандартная шерстяная форма ВМФ, с эполетами на плечах, украшенными знаками различия, и гербом штата Калифорния, вытисненным на золотых пуговицах спереди. Рубашка была заправлена в соответствующую хаки-юбку длиной, до середины бедра, практичную в жару, но требующую ношения нижнего белья под ней, хотя это вскоре изменится. Широкий коричневый кожаный пояс «Sam Browne» подчеркивал ее талию, поддерживая с одной стороны ее снаряжение, а с другой — рацию. Ее значок, семи конечная звезда, из полированного золота, был прикреплен над левой грудью, а над правым карманом печатными буквами висела табличка с надписью «ВОЛКОВА». Светлые веснушчатые ноги были обтянуты телесными чулками, которые сливались с начищенными черными армейскими ботинками на шнуровке, до щиколоток. Завершала форму хаки-фуражка с черной лентой, которая сейчас лежала на пассажирском сиденье.

На водительской двери золотая эмблема дорожной полиции Калифорнии отражала солнечный свет, двенадцать лучей расходились, от центрального изображения калифорнийского медведя гризли, а над ней золотой надписью, слегка потрескавшейся от многолетнего воздействия пустынного солнца, было выгнуто «CALIFORNIA HIGHWAY PATROL». Номер подразделения 4-15 был нанесен золотой трафаретом на передние крылья, чуть выше бампера, изготовленного из толстостенной стали, окрашенной в матовый черный цвет, и оснащенного красными и синими светодиодными аварийными огнями, которые могли превратить день в мигающую ночь одним нажатием кнопки.

— Боже, как жарко, — пробормотала она, поправляя вентиляционное отверстие, из которого ей в лицо дул только теплый воздух. Она взглянула на радиостанцию «Motorola APX 6500», установленную справа, от центральной консоли, на ее оранжевом светодиодном дисплее отображалось время и канал. Ручной микрофон висел на зажиме, а витой шнур тянулся к трансиверу, установленному в багажнике, способному связаться с диспетчерской службой, из любой точки ее сектора. Она слышала редкие звуки машин, аварии на 5-й трассе, задержание за вождение в нетрезвом виде на 99-й трассе в северном направлении, но ее канал был тих, уже целый час.

Рядом с ней, в специально оборудованном отсеке, для служебных собак, заменившем стандартные задние сиденья, тяжело дышал Гюнтер, огромный бельгийский малинуа с гладкой черно-подпалой шерстью, высунув язык. Стальная перегородка отделяла его, от передней кабины, его черное порошковое покрытие было поцарапано годами, от возбужденных лап. Механик отдела беспомощно пожал плечами тем утром, объяснив, что компрессор кондиционера полностью вышел из строя, и запчасти прибудут, только через неделю.

В центральной консоли между передними сиденьями в быстросъемной кобуре лежала «Beretta 92FS», калибра 9 мм, полностью заряженная, а также дробовик «Remington 870», закрепленный в вертикальном креплении на приборной панели, со стороны пассажира, 12-калиберный, помповый, с удлиненным магазином на семь патронов картечи 00. Вооружение «Durango», дополняла патрульная винтовка «AR-15», закрепленная в запирающемся отсеке в багажнике, наряду со снаряжением кинологического подразделения: «Аптечками, запасами воды и тренировочным снаряжением Гюнтера».

Майор Моррисон, взглянув на покрасневшее, вспотевшее лицо лейтенанта Волковой, сделал исключение, из протокола. Как командир кинологического подразделения, он имел право изменять стандарты формы в зависимости, от оперативной необходимости. «Носите форму с юбкой», — сказал он, избегая зрительного контакта. «Только пока не починят кондиционер. Нельзя допустить, чтобы мои лейтенанты падали в обморок от теплового удара. Подавайте пример сослуживцам».

Спустя восемь часов смены Конни была благодарна, за юбку цвета хаки, которая позволяла легкому ветерку ласкать ее бедра. Ее трусики были насквозь мокрыми, от пота, вызывая возбуждение, которое нарастало весь день в жару, кожа была чувствительной и покалывала, а мысли уносились в темные, тайные уголки души.

Она сбавила скорость на «Дуранго», тормоза сработали на полную мощность, она включила поворотник и свернула на уединенную служебную дорогу возле заброшенной зоны отдыха. Двигатель затих, когда она выключила зажигание, и автомобиль затих. Она потянулась к рации, нажала кнопку, чтобы сообщить диспетчеру, что уходит на перерыв с собакой.

— 4-15, 10-7 на отметке 147 мили, — сказала она ровным голосом, несмотря на пульсирующую жару.

—10-4, 4-15, вас поняла, — прозвучал ответный треск диспетчера.

— Ну же, Гюнтер, — вздохнула она, открывая заднюю дверь, чтобы собака могла размяться и справить нужду.

Но у Гюнтера были другие планы. В тот же миг, как он выскочил, он протиснулся мимо нее, и его мокрый нос тут же скользнул к краю ее хаки-юбки. Прежде чем Конни успела среагировать, его морда оказалась под ней, холодная и настойчивая, прижавшись к внутренней стороне ее бедра.

— Гюнтер, что ты задумал, — выдохнула она, отшатнувшись назад и ударившись о раскаленную черную краску переднего крыла «Дуранго», металл прожег ее тонкую хаки-рубашку.

Пёс был неумолим, его мощные плечи раздвигали ей ноги, а нос прижимался к влажной хлопчатобумажной ткани ее трусиков. У Конни перехватило дыхание. Она знала, что должна оттолкнуть его, но жара сводила ее с ума, ее влагалище пульсировало от желания, которое она игнорировала весь день, и когда грубый язык Гюнтера скользнул по ткани, прикрывающей ее волосатую щель, из ее губ непроизвольно вырвался стон.

— О боже, — прошептала она, откинув голову на лобовое стекло «Дуранго», ее темные волосы рассыпались по стеклу.

Гюнтер воспринял её капитуляцию как разрешение, его язык настойчиво работал, отодвигая её трусики, пока не нащупал обнажённую, скользкую плоть. Колени Конни подкосились, когда эта тёплая, влажная мышца тянулась от её входа к клитору, грубая, текстурированная и абсолютно грязная в самом изысканном смысле этого слова. Собака жадно лизала её, его энтузиазм компенсировал любую нехватку техники, его нос касался её набухшего клитора с каждым движением.

Руки Конни нащупали багажник на крыше «Дуранго», она крепко сжала его и раздвинула ноги шире, предоставляя ему доступ. Хаки-юбка задралась до бедер, послеполуденное солнце обжигало ее бледные бедра, а язык Гюнтера жгло между ними. Она вся была мокрая, она чувствовала это, ее возбуждение покрывало морду пса, пока он лакомился ею, непристойные влажные звуки смешивались с ее прерывистым дыханием.

— Молодец, — выдохнула она, глядя вниз и видя эти темные, умные глаза, устремленные на нее из-под ее ног, а также его бешено виляющий хвост. «Какой же он, блядь, хороший мальчик».

Она была так близко, совсем близко, ее бедра покачивались, прижимаясь к его лицу, она терлась, о его умелой язык. Табуированность ситуации, тот факт, что она была лейтенантом Калифорнийского дорожного патруля в своей безупречной хаки-форме с золотыми полосами на воротнике, прислонившись к своей машине преследования стоимостью 50 000 долларов, что она позволяла своему служебному псу ласкать ее средь бела дня на обочине шоссе, только усиливали ее возбуждение. Страстная кровь ее отца и стоическая сдержанность ее матери боролись внутри нее, и в этот момент страсть одержала полную победу.

Когда язык Гюнтера изогнулся, точно надавливая на ее клитор, Конни кончила с криком, эхом разнесшимся, по пустой дороге. Ее тело содрогнулось, влагалище сжалось в пустоту, когда волна за волной наслаждения прокатилась по ней, а пёс вылизывал ее, продлевая оргазм до тех пор, пока она не начала хныкать, становясь сверхчувствительной и дрожащей.

Она сползла по борту «Дуранго», пока не оказалась сидящей на горячем асфальте, широко расставив ноги и тяжело дыша. Гюнтер ласково погладил ее носом, его мордочка блестела от ее запаха, а Конни засмеялась, задыхаясь и ликуя, почесывая его за ушами.

— Кто тут хороший мальчик? — прошептала она, ее ледяные голубые глаза потемнели от удовлетворения. «Ты хороший, Гюнтер. Ты самый лучший мальчик».

Кондиционер может простоять сломан еще неделю, решила она, дрожащими руками поправляя свою хаки-юбку. За некоторые вещи стоило попотеть.

Два дня спустя жара только усилилась, как и то, что пробудилось между Конни и ее служебной собакой. Во время патрулирования она искала укромные места, ее тело пульсировало от потребности, которая с каждым часом становилась все настойчивее. В тот же день она заметила обветшалый рекламный щит казино, закрывшегося много лет назад, его массивная деревянная задняя стенка обеспечивала идеальное укрытие, от шоссе.

Конни повела свой «Durango», за рекламный щит, внедорожные шины хрустели по сухой траве и гравию, пока полностью не скрылись, от проезжающих машин. 5, 7-литровый двигатель Hemi тихонько зарычал, когда она выключила зажигание, а выхлопная труба тикала, остывая. Послеполуденное солнце палило на белую крышу, превращая салон в печь, но она почти этого не замечала. Ее кожа была слишком стянута, хаки-форма стесняла движения, а вагина болела от пустоты, которая требовала наполнения.

— Пошли, мальчик, — позвала она хриплым голосом, выходя на невыносимую жару.

Она поставила миску с водой Гюнтера рядом с передним колесом «Дуранго», наклонившись вперед, чтобы вылить теплую воду, из фляги. Ее юбка цвета хаки задралась, обнажив заднюю часть бедер, и под ней не было ничего, кроме служебного пояса с оружием и простых белых хлопчатобумажных трусиков — практичного, полностью закрывающего тело белья, которое одобрила бы ее мать, — такого, какое дресс-код департамента рекомендовал, для женщин-офицеров, носящих юбку. Это были уродливые, бабушкины трусики, мешковатые и не сексуальные, но это было все, что у нее было.

Конни совершенно не ожидала этого. В один момент она поливала водой, в следующий — вес Гюнтера обрушился ей на спину, его передние лапы с поразительной силой вцепились ей в бедра. Она пошатнулась вперед, ухватившись, за крыло «Дюранго», сердце бешено колотилось, когда она почувствовала, как собака отчаянно пытается трахнуть ее.

— Гюнтер, подожди, — выдохнула она, падая на колени, но слова застряли у нее в горле, когда она почувствовала, как его твердый, тупой член, покрытый красными венами, возбужденный и невероятно твердый, впивается в хлопчатобумажные трусики.

Ей следовало оттолкнуть его. Ей следовало приказать ему встать, остановиться, лечь. Вместо этого Конни потянулась назад, дрожащими пальцами зацепившись, за пояс этих уродливых белых трусиков. Она резко стянула их вниз и в сторону, обнажив свою влажную вагину, для послеполуденного воздуха, и Гюнтеру больше не нужно было приглашение.

Он полностью забрался на неё, его вес прижимал её грудь к раскалённому металлу «Дуранго», его лапы царапали края её хаки-рубашки, пока он не нашёл свою цель. Его член вонзился в неё одним жестоким толчком, растягивая её вокруг своего собачьего члена. Конни закричала, её кулаки побелели от напряжения, когда она опустила плечи на землю, запрокинув голову назад в смеси шока и экстаза.

— Ох, чёрт, ох, чёрт, ох, чёрт, — повторяла она, голос её дрожал от возбуждения.

Гюнтер не стал ждать, пока она привыкнет. Он трахал её с целеустремлённой интенсивностью животного в период гона, его бёдра долбили её ягодицы короткими, быстрыми толчками, вбивая его член глубоко в её сжимающуюся промежность. Каждый толчок шлёпал его тяжёлые яички, по её клитору, посылая искры удовольствия, пронизывающие её позвоночник. Дыхание пса было горячим и прерывистым, обжигая её шею, его зубы скользили по её плечу сквозь ткань её хаки-рубашки.

Конни отталкивалась от него, встречая его толчки, ее вагина издавала непристойные влажные стоны, когда он снова и снова входил в нее. Ее никогда так не трахали, так грубо, так первобытно, так без всяких притворств. Гюнтер не занимался с ней любовью, он использовал ее тело, чтобы удовлетворить свою собственную потребность, и это осознание подтолкнуло ее к оргазму быстрее, чем она когда-либо могла себе представить.

— Да, да, да, — простонала она, ноги дрожали, когда первый оргазм захлестнул её.

— Оплодотвори меня, Гюнтер. Оплодотвори!

Словно поняв её слова, Гюнтер ускорил шаг, его толчки стали неистовыми и отчаянными. Конни почувствовала, как железная твёрдость набухает у основания его члена, что-то увеличивалось с каждым движением, невероятно растягивая её вход. Она поняла, что происходит, за долю секунды до того, как узел застрял внутри неё.

— О боже, о боже, о боже мой, — прошептала она, когда узел Гюнтера раздулся, до размеров теннисного мяча, связывая их вместе, пока он в последний раз двигался вперед и застревал в этом положении.

Первый выброс его семени ударил в ее шейку матки, словно раскаленное клеймо, и второй оргазм пронзил Конни с такой силой, что у нее потемнело в глазах. Это было обжигающе жарко, каждый импульс его оргазма ощущался так, словно кто-то впрыскивал расплавленный воск прямо в ее матку, наполняя ее, завладевая ею, помечая ее как свою. Бедра Гюнтера дергались, о ее ягодицы, его член дергался внутри нее, когда он изливал свою сперму, порция за порцией густой собачьей спермы заливая ее внутренности.

И тут они застряли. Запутались. Соединились.

Конни обмякла, прислонившись к «Дуранго», прижавшись щекой к теплому песку рядом со своей патрульной машиной, ее тело дрожало от бесконечных волн наслаждения. Гюнтер стоял над ней, тяжело дыша, его член нежно пульсировал внутри нее, а узел сжимал их вместе. Она чувствовала каждый пульсирующий толчок, каждое подергивание, каждую каплю его семени, оседающую глубоко внутри нее.

Пятнадцать минут. Они оставались в таком состоянии пятнадцать минут, хотя это казалось вечностью блаженства. Конни сбилась, со счета своих оргазмов: «Три, четыре, пять? Каждый сменялся следующим, вызванный постоянным давлением его члена на ее точку «G», ощущением полного наполнения, абсолютного подчинения». Ее вагина инстинктивно выжимала из него все соки, ее мышцы сжимались вокруг его глубоко засунутого члена, вытягивая каждую последнюю каплю его спермы.

Когда узел наконец начал сдуваться, когда Гюнтер осторожно развязал его с влажным, непристойным звуком, Конни рухнула на гравий. Она лежала там, ее хаки-юбка задралась, до пояса, ее уродливые бабушкины трусики запутались вокруг одной лодыжки, а бедра были покрыты смешанными выделениями. Сперма Гюнтера вытекала, из ее распухшей, покрасневшей вагины, скапливаясь, под бедрами в грязи.

Пёс уткнулся носом ей в промежность, облизывая лобковые волосы, и Конни повернула голову, чтобы встретиться с его взглядом — взглядом в эти темные, преданные, умные глаза, которые только что наблюдали, как она была, под ним.

— Хороший мальчик, — прошептала она хриплым голосом. Она протянула руку, чтобы погладить его мордочку, ее рука дрожала. «Какой же он хороший мальчик».

Она все еще чувствовала его внутри себя, это горячее, маслянистое ощущение, покрывающее ее стенки влагалища, отмечающее ее как его сучку. И пока она лежала там, в грязи за рекламным щитом, ее хаки-форма была испорчена, ее тело принадлежало ему, лейтенант Волкова улыбнулась и поняла, что завтра она снова припаркуется здесь.

После первой недели Конни вообще перестала носить трусики. Какой в этом смысл? Они только мешали, а у Гюнтера развился ненасытный аппетит к ней, требующий постоянного доступа. Уродливые белые хлопчатобумажные бабушкины трусики отправились в мусор, а под юбкой хаки лейтенант Волков ходила без нижнего белья, ее вагина постоянно была влажной, слипшейся и готовой к встрече, со своим служебным псом.

Их распорядок дня стал религией плоти и инстинкта. Дважды в день, а иногда и трижды, если на шоссе было тихо и жара доводила их обоих до отчаяния, Конни вела «Дуранго» к их уединенным местам. За рекламными щитами, по заброшенным служебным дорогам, в тени эстакад, где бетон все еще излучал тепло, но обеспечивал уединение, от проезжающих грузовиков. Она оставляла рацию «Motorola» включенной, с низкой громкостью, готовая ответить, если диспетчер вызовет её, но в большинстве дней их оставляли в блаженном покое.

Утренние ласки стали, для неё так же важны, как и кофе. Она находила укромное место в течение первого часа смены, выходила из «Дюранго» и едва успевала ухватиться за бампер, как Гюнтер уже набрасывался на неё, оседлав с яростной решимостью альфа самца, завладевшего своей сучкой. Его член теперь с отработанной лёгкостью находил её вход, без неуклюжих движений, без колебаний, просто жестокое, прекрасное растяжение его толщины, разрывающее её, быстрые толчки, от которых её грудь колыхалась и дрожала, а ноги превращались в желе, а затем набухание, фиксация, долгие минуты рая, когда она была полностью в его власти.

Обеденные перерывы приобрели новый смысл. Она парковала «Дуранго», за старой заправкой на 147-м километре, открывала заднюю дверь и расстилала одеяло в багажном отделении, позволяя Гюнтеру отвезти её туда в душную жару, с расстегнутой рубашкой цвета хаки, бюстгальтером, приподнятым над раскачивающимися грудями, с твердыми, как алмазы, сосками, пока пёс снова и снова её трахал. Иногда он трахал её дважды, если у неё был достаточно длинный перерыв, его выносливость была безгранична, его яички были полны спермы, которую он впрыскивал в неё, пока она не переполнялась, его сперма стекала по её бёдрам, пачкая салон «Дуранго». Теперь она хранила полотенца в отсеке для оборудования, необходимые, для уборки.

Но именно дома она по-настоящему стала его.

Конни жила одна в маленьком домике на окраине Фресно, в окружении цитрусовых рощ, которые обеспечивали ей уединение, от соседей. Каждый вечер, как только они переступали порог, нос Гюнтера тут же находил ее юбку цвета хаки, и он просовывал нос под подол, чтобы попробовать то, чего ему не хватало по дороге домой на «Дуранго».

В выходные она почти совсем перестала заморачиваться с одеждой. Зачем притворяться? Она была рабыней Гюнтера, и ей это нравилось. Конни ходила по дому голой, ее бледная, покрытая веснушками кожа сияла в послеполуденном свете, ее пышная грудь покачивалась при каждом движении, ее вагина была обнажена и доступна. Гюнтер следовал за ней, из комнаты в комнату, облизывая ее языком всякий раз, когда она останавливалась, когда наклонялась, чтобы достать что-то, из низкого шкафчика, когда стояла у кухонной стойки, готовя ему ужин, когда разваливалась на диване, чтобы посмотреть телевизор.

Он доводил её, до оргазма за оргазмом, его грубый язык скользил, по её складкам, обводил клитор, проникал в её влагалище, чтобы попробовать возбуждение, которое, казалось, никогда не угасало. Конни вцеплялась в подушки дивана, запрокинув голову, её тёмные волосы рассыпались по ткани, и кричала от удовольствия, пока её собака лакомилась между её ног. А когда он заканчивал её ласкать, когда её влагалище набухало, становилось чувствительным и влажным, он садился на неё на полу в гостиной, узел растягивал её, его семя наполняло её, пока она не опьянела им, пока не начинала чувствовать, как оно плещется внутри неё при ходьбе.

Она принимала его в каждой комнате дома. Она стояла на коленях, под кухонным столом, пока ее кофе остывал. Она стояла на четвереньках на кафельном полу в ванной, прижавшись щекой к холодному полу, пока он вбивался в нее. Ночью она лежала в своей постели, где он будил ее в 2 часа ночи, просунув нос между ее ног и требуя доступа, а она сонно раздвигала бедра, принимая его вес, пока он не завладевал ею в темноте, узел сковывал их, пока она снова не засыпала, а он все еще пульсировал внутри нее.

Конни пристрастилась к полноте, к жару, к ощущению полной собственности. Она была лейтенантом Волковой на шоссе: «Профессиональной, спокойной, уверенной в себе за рулем своего «Dodge Durango», с золотой звездой Калифорнийского дорожного патруля на двери, в безупречной хаки-форме, с нашивками, отражающими свет, и рацией «Motorola», потрескивающей от долга. Но за закрытыми дверями она была покорной сукой Гюнтера, его дырой для размножения, сосудом для его бесконечной потребности.

Спустя три недели после начала их отношений Конни оказалась за тем же обветшалым рекламным щитом казино, где все и началось. День был невыносимо жарким, кожа под хаки-формой была влажной от пота, а вагина ныла от знакомой пустоты, которую мог заполнить, только Гюнтер.

Она аккуратно припарковала «Дуранго», расположив черно-белый внедорожник так, чтобы номер подразделения 4-15 был скрыт от дороги, а золотая звезда Калифорнийского дорожного патруля была обращена в сторону, от любопытных глаз. Двигатель автомобиля тихонько стучал, остывая, выхлопная система тихонько позвякивала. Она, уже включила рацию, чтобы сообщить диспетчеру, что уходит на длительный перерыв на работу с собаками: «10-7 на техобслуживание, вернусь через тридцать», зная, что они не будут допрашивать лейтенанта.

Но сегодня что-то было не так. Сегодня, когда она вышла из «Дуранго», и Гюнтер тут же засунул свой нос под её хаки-юбку, чтобы оценить её возбуждение, Конни почувствовала пробуждающееся новое желание. Она думала об этом несколько дней, с тех пор как случайно задела половой орган Гюнтера во время одной, из их утренних встреч и почувствовала, какой он горячий, какой тяжёлый, какой отчаянно твёрдый.

Она хотела попробовать его на вкус.

— Ещё нет, мальчик, — прошептала она, мягко отталкивая его назад. В её ледяных голубых глазах читалась новая, неутолимая жажда. «Позволь мне позаботиться о тебе сегодня».

Конни отвела его в затененное место, за рекламным щитом, где трава была примята после их предыдущих встреч. Она расстегнула свой служебный пояс с пистолетом «Beretta 92FS», тяжелым и знакомым, в черной кожаной кобуре, и положила его на капот «Дуранго», подальше от того места, где они могли бы играть. Затем медленно, обдуманно, она расстегнула свою хаки-рубашку, позволив ей распахнуться и обнажить свои пышные груди, выпирающие, из бюстгальтера. Гюнтер смотрел на нее, высунув язык, виляя хвостом, и его огромный член уже начал выходить, из меховых ножен.

Она опустилась на колени на землю, ее хаки-юбка ниспадала на бедра, а голые ягодицы покоились на пятках. Гюнтер нетерпеливо шагнул вперед, но Конни положила руки ему на бедра, направляя его, чтобы он повернулся. Она хотела увидеть его всего, поклониться члену, который так основательно оплодотворял ее последние несколько недель.

— Хороший мальчик, — прошептала она, ее дыхание обжигало его шерсть. «Позволь мне попробовать тебя на вкус. Позволь мне показать тебе, что ты со мной делаешь».

Его член был полностью вытянут, красный, с венами, блестящий на кончике от пред семенной жидкости. Он был длиннее любого мужского члена, который она когда-либо видела, тупой на конце, узелок уже начал набухать у основания. Она нащупала тонкую ленточку, за узелком и инстинктивно пережала эту тонкую красную ленточку между большим и указательным пальцами. Запах был интенсивным, мускусным, животным, абсолютно мужским, и Конни почувствовала, как у нее потекли слюни, от его аромата.

Она обхватила пальцами его член, восхищаясь его жаром, твердостью, окутанной бархатистой кожей. Гюнтер заскулил, инстинктивно дернувшись бедрами вперед, и Конни открыла рот.

Первый вкус взорвался на ее языке: «Соленый, горький, совершенно первобытный. Она застонала, обхватив его, от вибрации ноги Гюнтера задрожали. Она приняла его глубже, ее губы обхватили его жилистый член, язык скользил по уплощенному кончику, улавливая непрерывный поток его возбуждения».

— Так вкусно, — пробормотала она, отстраняясь, чтобы погладить его рукой, снова восхищаясь тем, как его член дергается и выделяет смазку в ее хватке. «Ты чертовски вкусный, Гюнтер».

Она снова взяла его, на этот раз глубже, покачивая головой в ритме неглубоких движений его бедер. Угол был неудобным, он был большим псом, и ей приходилось вытягивать шею, чтобы приспособиться к нему, но дискомфорт только усиливал унижение, восхитительную мерзость того, что она делала. Лейтенант Калифорнийского дорожного патруля, с золотыми полосами на воротнике, на коленях в грязи за рекламным щитом, ее патрульный внедорожник «Dodge Durango», с золотой звездой и заряженным ружьем припаркован всего в нескольких метрах от нее, сосет член своего служебного пса.

Конни протянула свободную руку, нащупала свою влажную вагину и начала потирать клитор круговыми движениями, одновременно посасывая член пса. Она была так возбуждена, что чувствовала, как влага покрывает ее бедра, а возбуждение капало на сухую траву под ней. Мысль о том, как она, должно быть, выглядит: «Рот, полный собачьего члена, пальцы, работающие над собственной вагиной, хаки-форма, растрепанная и отчаянная, — все это вызвало у нее новую волну возбуждения».

Движения Гюнтера стали более интенсивными, дыхание у него стало прерывистым. Конни почувствовала, как его член начинает набухать у её губ, и слегка отстранилась, не готовая взять его в рот, но продолжала ласкать его, её рука совершала тугие, скручивающие движения, по его члену.

— Иди ко мне, — уговаривала она, глядя на него своими невероятными ледяными голубыми глазами, ее темные волосы падали на веснушчатое лицо. «Дай мне это, Гюнтер. Я хочу попробовать это на вкус. Я хочу проглотить каждую каплю».

Эти слова, казалось, вывели его из себя. Бёдра Гюнтера задергались, его член дёрнулся в её хватке, и тут он кончил, густые струи собачьей спермы брызнули ей на язык, подбородок, хаки-форму. Это было горячо, обжигающе горячо, и этого было так много, гораздо больше, чем мог бы произвести любой мужчина. Конни жадно сглотнула, вкус был ошеломляющим, текстура густой и мускусной, ощущалась как жидкая покорность, скользящая по её горлу.

Она продолжала ласкать его член, во время оргазма, выжимая из него все соки, а ее собственные пальцы лихорадочно работали между ног. Когда член Гюнтера наконец перестал подергиваться, когда последние капли были выжаты из его яичек, Конни откинулась назад и довела себя до оргазма, не отрывая глаз от его, ее рот был открыт и покрыт его семенем.

Она пришла с криком, эхом отразившимся от рекламного щита, ее влагалище сжалось в пустоту, тело дрожало от силы этого крика. И когда ее сотрясали остаточные толчки, когда она сидела в грязи, с засохшей спермой Гюнтера на подбородке и собственным возбуждением на пальцах, лейтенант Волкова улыбнулся и поняла, что она уже никогда не будет прежней.

Теперь она была полностью его. Офицер полиции и сука, дрессировщица и напарница, партнёры во всех смыслах этого слова.

Но в последующие недели что-то изменилось, чего Конни не ожидала. После того, как они с Гюнтером окончательно сплотились, после того, как его семя так тщательно и часто оставляло на ней метки, другие служебные собаки в её подразделении начали это замечать. Началось всё незаметно: «Немецкая овчарка, по кличке Рекс, из подразделения 4-22 тянула поводок, когда она проходила мимо, поднимая нос, чтобы учуять воздух, и издавая низкий скулеж. Затем Бруно, огромный бладхаунд, приписанный к офицеру Дэвис, начинал лаять и рваться к ней, во время переклички, а его дрессировщик изо всех сил старался удержать его на месте, пока собака с пристальным вниманием смотрела на лейтенанта Волкову».

На утренней перекличке в комнате для брифингов участка игнорировать это стало невозможно. Когда Конни стояла в своей отглаженной хаки форме, юбка касалась ее бедер, а знаки отличия лейтенанта отражали свет люминесцентных ламп, она чувствовала на себе взгляды, вернее, носы, всех служебных собак. Макс, энергичный голландский овчарка, даже нарушил команду «Cидеть», и подбежал к ней, зарывшись мордой между ее ног, прежде чем его смущенный дрессировщик успел его оттащить. Другие офицеры отмахнулись от этого как от странности, но Конни знала. Они чувствовали запах Гюнтера на ней, чувствовали, кем она была, кем она стала. Она была помечена, захвачена, и каким-то образом этот сигнал передался каждой собаке в подразделении.

Она научилась стоять на перекличке, слегка расставив ноги, почти неосознанно, чувствуя их внимание, и ее влагалище увлажнялось, под хаки-юбкой. Собаки тяжело дышали и скулили, некоторые открыто пытались спариться с ногами своих дрессировщиков, не отрывая от нее глаз. Майору Моррисону пришлось начать проводить перекличку служебных собак отдельно, поскольку это нарушение было слишком постоянным, чтобы его игнорировать, хотя он не мог понять, почему собаки вдруг стали такими непослушными рядом с его лейтенантом.

Затем наступил день, который изменил всё.

Конни только что закончила смену, ее «Durango», стоял на отведенном для него месте в автопарке. Она шла к своей личной машине, Гюнтер идеально шел рядом с ней, когда услышала шаги позади себя.

— Лейтенант. Подождите.

Она обернулась и увидела приближающуюся сержанта Салли Коултрейн, рядом с которой бесшумно шел ее собственный служебный пёс, огромный доберман, по кличке Шэдоу. Салли была на пять лет старше, блондинка, спортивного телосложения, с тремя шевронами на рукаве и способной справиться с любой собакой, которую ей предложат в департаменте. На ней была та же хаки форма, хотя она предпочитала брюки юбке, а ее полевая шляпа была засунута под мышку.

Конни напряглась, внезапно осознав, как она, должно быть, выглядит: «Волосы слегка растрепанные после долгого дня, на хаки-рубашке пятно, которое она раньше не замечала, и запах спермы Гюнтера, чернильный и мускусный, наверняка еще оставался на ней, несмотря на быструю уборку, которую она успела сделать в туалете на автозаправке».

Но Салли лишь улыбнулась, в ее глазах читалась понимающая, заговорщическая улыбка. Она остановилась в нескольких шагах от него, ее взгляд опустился на Гюнтера, который нюхал руку Конни, а затем снова поднялся, чтобы встретиться взглядом с ледяными голубыми глазами Конни.

— Не волнуйся, — тихо сказала Салли, подойдя ближе. Она оглядела почти пустой автопарк, затем наклонилась ближе, понизив голос до шепота. «Шэдоу ведет себя со мной так же уже два года. С тех пор, как он впервые на меня набросился».

У Конни перехватило дыхание. Она смотрела на сержанта, на теплоту в ее выражении лица, на полное отсутствие осуждения.

Улыбка Салли стала шире, почти голодной. Она протянула руку и сжала плечо Конни, ее пальцы, теплые сквозь ткань цвета хаки, не отступили. Вместо этого она подошла ближе, ее голос стал еще тише, задыхаясь и выражая тревогу.

— Лейтенант... Конни... Мне нужно кое-что спросить у тебя. Глаза Салли расширились, щеки покраснели. «Я видела, как Гюнтер смотрит на тебя и как он себя ведет. Я чувствую это по вашему запаху. Боже, я наблюдала за вами двумя во время смены, как он держится так близко, как ты двигаешься ради него».

Она тяжело сглотнула, ее рука скользнула вниз по руке Конни и схватила ее за запястье.

— Я хочу, чтобы он меня оплодотворил, — прошептала Салли, почти умоляя.

— Пожалуйста. Я хочу почувствовать этот узел, это растяжение, это жжение. Шэдоу потрясающий, но я видела выносливость Гюнтера, его размеры. Мне нужно узнать, каково это, — быть его сучкой. Просто почувствовать, как он наполняет меня так же, как он наполняет тебя.

Глаза Конни расширились, ее влагалище мгновенно запульсировало от этой мысли, от отчаяния в голосе Салли.

— И это еще не все, — продолжала Салли, слова ее вырывались все быстрее, а хватка на ее руке усиливалась. «В эти выходные у меня выходные: «Cуббота и воскресенье. Мой дом, за городом. Соседей на многие километры вокруг нет. А что, если мы... Что, если мы сделаем это вместе? Мы обе, они оба. Четверка. Ты и я, Гюнтер и Шэдоу. Мы могли бы взять их обоих, позволить им оплодотворять нас снова и снова, связать нас бок о бок. Наблюдать друг за другом. Никакой формы, никаких званий, просто... Просто две суки и два пса».

Она дрожала от нетерпения, ее глаза были полны мольбы.

— Пожалуйста, лейтенант. Дайте мне почувствовать его. Давайте будем все вместе. Скажите, что вы придете ко мне.

Дыхание Конни участилось, сердце бешено колотилось в груди, влагалище было мокрым и болело от картины, которую нарисовала Салли: «Обе женщины лежали, обнажив грудь и подняв ягодицы, Гюнтер и Шэдоу садились на них сверху, по очереди сцепляя их узлом, пока те полностью подчинялись друг другу.

— Да, — прошептала Конни, голос её дрожал от возбуждения. Она протянула руку и взяла руку Салли, крепко сжимая её. «В субботу. Пришли мне адрес. Мы приедем. Гюнтер оплодотворит тебя, а Шэдоу — меня, и мы посмотрим, кто из нас сможет выдержать ещё больше узлов, прежде чем мы больше не сможем ходить».

Лицо Салли озарилось лучезарной улыбкой, в её выражении смешались облегчение и вожделение. Она сжала руку Конни в ответ, затем отошла, поправляя свой служебный пояс. Её Шэдоу сидел идеально рядом, но смотрел на Конни с тем же пристальным вниманием, что и другие собаки.

— Я вышлю тебе подробности, как добраться сегодня вечером, — сказала Салли, снова приняв обычный, официальный тон, но в ее глазах горел тайный обещание. «Увидимся на перекличке завтра. И... спасибо».

Конни смотрела, как она уходит, сердце бешено колотилось, а влагалище внезапно возбудилось с новой силой. Она посмотрела на Гюнтера, который смотрел на нее с абсолютным обожанием, собственническим, любящим взглядом.

— Ну же, мальчик, — прошептала она дрожащим голосом.

— Пойдем домой. Впереди у нас насыщенные выходные.

Ей нужно было привести себя в порядок, прежде чем вернуться к службе завтра. В отсеке для оборудования «Дуранго», хранились вода и полотенца, и ей нужно было протереть руль и микрофон рации, прежде чем она сможет безопасно к ним прикоснуться. Но сейчас она просто держала на руках свою собаку, своего возлюбленного, своего хозяина и слушала далекий гул машин на шоссе «99», зная, что завтра она направит свой черно-белый автомобиль преследования к тому же месту и снова отдастся ему, а в выходные уже не одна...