Утро после того вечера наступило тихое и странное. Карина проснулась первой. Она лежала на старом диване, прижатая к широкой, горячей спине отца, и первое, что почувствовала, — тёплая, густая влага, медленно вытекающая из неё между ног. Она не шевелилась. Просто лежала, прислушиваясь к его ровному дыханию и к тихому, влажному ощущению внутри себя. «Я больше не девственница... Папа был внутри меня. Он кончил в меня. И я хотела этого. Боже, я сама просила его не останавливаться».

Ей было немного больно — не сильно, но глубоко внутри, там, где он растянул её вчера. И одновременно — странно пусто и полно одновременно. Она осторожно сдвинула бёдра и почувствовала, как ещё одна тёплая капля вытекла и скользнула по внутренней стороне бедра. Щёки вспыхнули. Она зажмурилась, но не от стыда. От того, как сильно это её возбуждало даже сейчас, утром, когда всё должно было казаться неправильным.

Сергей проснулся чуть позже. Сначала он просто почувствовал маленькое, тёплое тело, прижатое к его спине. Потом уловил запах её волос — яблочный шампунь смешался с лёгким, тяжёлым ароматом пота и секса. И только потом до него дошло. Он замер. На секунду сердце остановилось. «Что я наделал...»

Медленно повернулся. Карина уже смотрела на него. Очки слегка съехали на нос, длинные чёрные волосы растрепались по подушке. Глаза — спокойные, но очень серьёзные. Ни слёз, ни паники. Только тихая, новая для неё зрелость.

— Доброе утро, папа, — тихо сказала она. Голос был чуть хрипловатым после сна и вчерашних стонов.

Он не нашёл слов. Только протянул руку и очень осторожно провёл ладонью по её волосам, убирая прядь с лица. Пальцы дрожали. Потом притянул её ближе и поцеловал — медленно, без вчерашней жадности. Просто прижался губами к её губам, будто проверяя, что она здесь, что не исчезнет. Карина ответила сразу. Раскрыла рот, впустила его язык. Поцелуй был долгим, влажным, чуть неуклюжим с её стороны, но искренним. Когда они отстранились, она прижалась лбом к его лбу.

— Мне... немного больно внутри, — честно призналась она шёпотом. — Но не так, чтобы плохо. Просто... я чувствую, что ты там был. Весь вечер и всю ночь.

Сергей закрыл глаза. Вина накрыла его тяжёлой волной.

— Прости меня, доченька...

— Не надо, — быстро перебила она и поцеловала его в уголок губ. Потом ещё раз — уже в губы, медленно и серьёзно. — Я сама хотела. Я до сих пор хочу. Просто... давай не будем сейчас об этом говорить. Давай просто побудем. Вместе.

Сергей смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Внутри всё ещё кипела вина, но рядом с ней, под её маленькой горячей ладошкой, лежащей у него на груди, эта вина становилась чуть тише. Он кивнул. Один раз. Потом осторожно провёл большим пальцем по её нижней губе, будто стирая остатки поцелуя, и вдруг тихо сказал:

— Пойдём в душ. Вместе. Мне... не хочется отпускать тебя даже на несколько минут.

Карина слегка покраснела, но не отвела глаз. Просто взяла его за руку и встала первой. Они прошли в ванную молча. Дверь закрыли. Включили воду — сначала холодную, потом горячую. Пар быстро заполнил маленькое пространство. Карина первой шагнула под струи. Вода сразу намокла её чёрные волосы, потекла по плечам, по маленьким грудям, по животу. Она стояла спиной к нему, чуть наклонив голову, и Сергей смотрел, как вода смывает вчерашние следы с её кожи.

Он вошёл следом. Прижался к ней сзади — голый, тёплый, уже возбуждённый. Его член упёрся ей в поясницу. Карина не отстранилась. Наоборот, чуть выгнула спину и прижалась ягодицами к нему. Он обхватил её руками, провёл ладонями по мокрой коже, намылил грудь. Пальцы скользили по соскам, и она тихо застонала, откидывая голову ему на плечо.

— Папа... — прошептала она. — Я всё ещё чувствую тебя внутри. Даже сейчас.

Сергей не ответил словами. Он опустил руку между её ног. Нашёл её щёлку — горячую, скользкую даже под водой. Провёл двумя пальцами по всей длине, от клитора до входа, потом медленно ввёл средний палец. Карина вздрогнула, расставила ноги шире. Он двигал пальцем внутри неё, большим пальцем крутил вокруг клитора. Вода стекала по его руке, смешиваясь с её соками.

— Ты уже мокрая... — хрипло проговорил он ей в ухо. — Не только от душа.

— Из-за тебя... — ответила она дрожащим голосом. — Я не могу думать ни о чём другом. Только о том, как ты входил в меня вчера. Как кончил... глубоко.

Он не выдержал. Развернул её к себе, прижал спиной к прохладной плитке. Подхватил одну её ногу под колено и поднял, прижимая к своей талии. Карина обхватила его шею руками. Он приставил головку члена к её входу и медленно, но уверенно вошёл.

Она резко вдохнула. Даже после вчерашнего раза вход был тугим. Вода делала всё скользким, но внутри она всё равно сильно сжимала его. Сергей начал двигаться — короткими, глубокими толчками. Каждый раз, когда он входил до конца, Карина тихо вскрикивала и прижималась к нему сильнее.

— Вот так... — шептала она, глядя ему в глаза сквозь мокрые ресницы и запотевшие стёкла очков. — Глубже... пожалуйста... я хочу чувствовать, как ты меня заполняешь...

Вода лилась им на головы, стекала между их телами. Его член входил и выходил из её киски с влажными, чавкающими звуками. Он смотрел вниз — на то, как толстый ствол исчезает в её маленьком, розовом отверстии, как её половые губки обхватывают его, как вода смывает белую пену, которая уже начала появляться у основания.

Карина целовала его в шею, в плечо, в губы. Иногда просто прижималась лбом к его груди и стонала. Когда он ускорился, она начала дрожать.

— Папа... я сейчас... я сейчас кончу... не останавливайся...

Он прижался к ней всем телом, вошёл как можно глубже и остался там. Карина кончила первой — тихо, но сильно. Её киска резко сжалась вокруг него, внутренние стенки пульсировали. Он почувствовал это и не выдержал. С тихим, надломленным рычанием начал кончать прямо в неё — длинными, тяжёлыми струями. Горячая сперма била глубоко, заполняя её. Часть вытекала наружу и сразу смывалась водой, стекая по её бедру.

Они стояли так несколько долгих секунд — он всё ещё внутри неё, она прижата к стене, нога обхвачена его рукой. Вода продолжала лить. Дышали тяжело, в унисон.

Сергей осторожно опустил её ногу. Вынул член. Сразу же увидел, как из её красной, слегка припухшей киски вытекает густая белая жидкость и сразу же уносится струями воды. Карина посмотрела вниз, потом снова на него. В глазах была смесь смущения, возбуждения и какой-то новой, взрослой нежности.

— Теперь я точно чистая... — тихо сказала она и слабо улыбнулась.

Он не улыбнулся в ответ. Просто притянул её к себе и поцеловал — долго, медленно, с языком. Потом взял душ гель и очень бережно намылил её между ног. Пальцы скользили по чувствительной коже, и она тихонько постанывала, прижимаясь к нему.

— Я не могу тебя отпустить, — признался он шёпотом, продолжая мыть её. — Даже зная, что это неправильно. Даже понимая, что я должен быть лучше. Я просто... не могу.

Карина прижалась щекой к его мокрой груди.

— Тогда не отпускай. Я и сама не хочу, чтобы ты отпускал.

Они вышли из душа уже другие. Более спокойные. Более связанные.

За завтраком они почти не разговаривали, но молчание было уже не неловким. Карина сидела в старой белой футболке без лифчика и коротких домашних шортах. Каждый раз, когда она наклонялась над тарелкой, Сергей видел, как ткань обтягивает маленькую грудь, как набухают соски. Он ловил себя на том, что хочет снова подойти, задрать футболку и взять сосок в рот. Ругал себя за это — и всё равно смотрел.

Карина тоже смотрела. На его широкие плечи, на то, как майка обтягивает живот, на большие руки, которые всего полчаса назад держали её ногу и входили в неё под водой. Она вспоминала, как его член скользил в ней, как вода текла по месту их соединения, как он кончил, не вынимая. От этих мыслей между ног снова становилось тепло и влажно. Она слегка сдвинула бёдра под столом и почувствовала, как остатки его спермы медленно вытекают и впитываются в трусики.

Днём она сидела за кухонным столом с тетрадями. Сергей иногда проходил мимо. Напряжение между ними было густым, почти осязаемым. Один раз он остановился у неё за спиной, положил руки ей на плечи и начал медленно, глубоко массировать шею и плечи. Карина закрыла глаза, откинула голову назад и тихо застонала — уже не притворяясь, что это от усталости.

— Папа... — прошептала она.

Он наклонился, поцеловал её в висок, потом в шею, потом провёл языком по мочке уха. Рука скользнула под футболку, нашла грудь, сжала сосок двумя пальцами.

— Если ты не будешь готовиться, я остановлюсь, — хрипло сказал он, но пальцы продолжали мять и крутить сосок.

Карина выгнулась, прижалась спиной к его животу. Почувствовала, что он снова твёрдый.

— Тогда не останавливайся... — прошептала она. — Я всё равно не могу сосредоточиться.

В ту ночь они снова сделали это. Уже в кровати, при выключенном свете.

Сергей вошёл в неё медленно, глядя ей прямо в глаза. Она лежала на спине, ноги широко обхватила его бёдра. Он двигался осторожно — помнил про утренний душ и про то, что она может быть чувствительной. Но Карина сама подалась ему навстречу, обхватила его шею руками и прошептала:

— Не бойся... я хочу чувствовать тебя полностью. Весь. Глубоко. Как утром в душе.

Он вошёл глубже. Она слегка поморщилась, но сразу же расслабилась и обхватила его внутренними мышцами. Когда он начал двигаться, она закрыла глаза и сосредоточилась на каждом ощущении: как толстая головка раздвигает её стенки, как ствол скользит по чувствительным местам, как его тяжёлые яйца шлепают о её ягодицы при каждом толчке. Влажные, чавкающие звуки заполнили комнату. Её киска была очень мокрой — после душа и после всех этих часов возбуждения.

— Папа... — выдохнула она, когда он ускорился. — Мне так хорошо... когда ты внутри... я чувствую себя такой... полной... твоей...

Он целовал её лицо, шею, грудь. Шептал ей прямо в ухо, голос низкий и надломленный:

— Моя хорошая девочка... моя Кариночка... как я тебя люблю. Как сильно я тебя хочу. Каждый раз, когда я вхожу в тебя, я понимаю, что уже не смогу остановиться. Прости меня за это...

Она прижала его лицо к своей шее, обхватила ногами крепче.

— Не проси прощения. Я хочу, чтобы ты кончил в меня. Опять. Пожалуйста... я хочу чувствовать, как ты заполняешь меня. Хочу, чтобы твоя сперма была во мне как можно дольше.

Когда он начал кончать, она обхватила его ногами так сильно, что он не мог выйти. Чувствовала, как его член пульсирует внутри, как горячие густые струи бьют глубоко, заливая матку. Это ощущение — быть полностью наполненной отцом — вызвало у неё второй, более сильный оргазм. Она тихо застонала ему в плечо, сжала внутренние мышцы и подрагивала всем телом.

После он не вышел сразу. Лежал на ней, тяжело дыша, и она гладила его по спине, по волосам, целовала в висок, в висок, в висок.

— Оставайся во мне, — прошептала она. — Хоть немного. Мне нравится чувствовать, как ты там... даже когда уже кончил.

Он остался внутри неё, пока не начал мягчать. Потом очень осторожно, почти бережно вышел. Карина сразу почувствовала, как горячая, густая сперма начала медленно вытекать из её растянутой, пульсирующей киски. Тёплые струйки стекали по промежности, оставляя мокрый след на простыне. Она не стала вставать. Просто тихо повернулась на бок и прижалась спиной к отцу. Сергей обнял её сзади одной рукой, положив большую тёплую ладонь ей на ещё плоский живот. Вторая рука легла ей на грудь. Он уткнулся носом в её мокрые от пота волосы и долго лежал так, тяжело дыша. В голове у него крутилась одна мысль: «Я уже не просто отец. Я её мужчина. И она это знает».

Карина лежала тихо. Ей было хорошо. Но где-то глубоко внутри, в самой тёмной части сознания, уже начинало шевелиться что-то другое — болезненное, запутанное, нездоровое. Она не хотела об этом думать. Не сейчас.

Экзамены прошли в тяжёлом, вязком тумане. Карина сидела за партой, смотрела в билеты, отвечала, но мысли постоянно уносились прочь. Она вспоминала, как ночью отец гладит её между ног, пока она пытается читать учебник. Как она сама, не выдержав, подходит к нему на диване, молча забирается сверху, целует, пока он не начинает дышать чаще и не кладёт руки ей на бёдра. Эти воспоминания были ярче любого билета.

Но были и другие воспоминания. Более тёмные. Те, которые она старалась прятать даже от самой себя.

За неделю до последнего экзамена она сделала то, чего никогда раньше не делала. После тяжёлого дня, когда отец опять жаловался на спину, а она чувствовала себя виноватой и возбуждённой одновременно, Карина вышла после уроков за спортивный зал. Достала из сумки пачку сигарет, которую купила в киоске у вокзала. Руки дрожали. Она не курила никогда. Просто хотела почувствовать себя взрослой. Хотела хоть на минуту перестать быть «папиной девочкой», которая тайком трогает себя по ночам и мечтает о руках отца. Хотела почувствовать что-то другое. Что-то своё. Хоть и неправильное.

Она закурила. Затянулась. Закашлялась. И именно в этот момент из-за угла вышел физрук — сорокапятилетний, крепкий, с тяжёлым взглядом.

— А ну-ка, иди сюда, — сказал он спокойно, но так, что спорить было нельзя.

Карина испугалась до дрожи. Она знала, что за курение в школе могут вызвать родителей, а отец и так ходил как тень. Если он узнает... Она не могла этого допустить.

Физрук посмотрел на неё сверху вниз. На её школьную форму, на маленькую грудь под блузкой, на длинные чёрные волосы.

— Значит, куришь. И не хочешь, чтобы я доложил директору и твоему папаше?

Карина отрицательно замотала головой. Глаза уже были на мокром месте. Она стояла в своей школьной форме: белая блузка, слегка помятая после долгого дня, с двумя верхними пуговицами расстёгнутыми от жары — грудь была маленькая, но под тонкой тканью всё равно заметно поднималась и опускалась от частого дыхания. Короткая клетчатая юбка сидела низко на узких бёдрах, чуть задравшись сзади, когда она прислонилась к стене. Белые гольфы плотно облегали стройные ноги до колен, на одном из них была маленькая зацепка от зацепившегося за парту. Длинные чёрные волосы были распущены и слегка влажные у корней от школьной духоты. Очки слегка съехали на переносицу.

Физрук — сорокапятилетний, крепкий, с тяжёлым животом и толстыми, жилистыми руками — посмотрел на неё сверху вниз. На лице застыла смесь раздражения и чего-то более тёмного. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони и кивнул в сторону тени за складом спортивного инвентаря.

— Тогда давай так. На колени. Быстро. И сделай всё как надо. Тогда я забуду, что видел.

Карина стояла несколько секунд. Внутри всё обрывалось. Она понимала, что это неправильно. Что это грязно. Что она не хочет. Но страх за отца, за их тайну, за то, что всё рухнет, оказался сильнее. Она медленно опустилась на колени прямо на бетон. Коленки сразу заболели от жёсткой поверхности. Юбка задралась выше, открыв полоску белой кожи между гольфами и краем ткани. Она сидела на коленях, слегка расставив ноги, руки лежали на бёдрах. Голова была опущена, но она всё равно видела, как физрук расстёгивает брюки.

Он вынул член — уже наполовину стоячий, толстый, тяжёлый, с толстой пульсирующей веной вдоль всего ствола. От него шёл резкий, тяжёлый запах пота, табака и мужского тела. Карина посмотрела на него снизу вверх и почувствовала, как внутри всё резко сжимается от отвращения... и от чего-то ещё, тёмного и стыдного. От страха. От понимания, что она сейчас сделает то, о чём до сих пор только мечтала с отцом. Только с ним. А теперь будет делать это чужому мужику на коленях за школьным складом.

— Бери в рот, — приказал физрук низким, хриплым голосом, слегка подрагивая членом перед её лицом. — И не вздумай кусаться или плакать громко. Быстро, школьница.

Карина взяла его член двумя руками. Он был горячий, тяжёлый, с грубой, чуть влажной кожей. Она медленно провела языком по головке, слизывая первую каплю прозрачной смазки. Привкус был неприятный — солоноватый, горьковатый, с лёгкой кислинкой. Потом она открыла рот пошире и медленно, с видимым усилием, взяла его в губы.

Слюны стало очень много сразу. Она начала двигать головой взад-вперёд, стараясь не задевать зубами. Но глубоко взять не получалось — толстая головка упиралась ей в горло, вызывая сильный рвотный рефлекс. Она давилась, из глаз сразу потекли слёзы. Физрук положил тяжёлую, мозолистую руку ей на затылок и начал прижимать, заставляя брать глубже.

— Вот так... глубже, хорошая девочка, — хрипло говорил он, слегка покачивая бёдрами и вгоняя член ей в рот. — Смотри, как быстро научилась. А ведь только-только восемнадцать стукнуло, да? Маленькая сучка в школьной форме сосёт взрослому мужику за то, чтобы не попасться.

Карина всхлипнула носом. Слюна текла ручьём — по уголкам губ, по подбородку, длинными блестящими нитями капала на белую блузку и на бетон между её коленями. Она облизывала ствол языком, стараясь, как могла, но он был слишком толстый для её маленького рта. Каждый раз, когда головка входила глубже, она давилась, издавая мокрые, булькающие, чавкающие звуки. Из глаз текли слёзы, а из носа — немного слизи от напряжения. Она работала рукой у основания члена, пытаясь ускорить, чтобы всё быстрее закончилось, но физрук держал её крепче и продолжал медленно, но настойчиво трахать ей рот.

Карина чувствовала всё очень остро: как член пульсирует у неё на языке, как он становится всё горячее и твёрже, как его яйца иногда касаются её подбородка. Ей было страшно, унизительно и... мокро между ног. Это стыдило её ещё сильнее. Она не хотела этого хотеть. Но тело предательски реагировало — киска пульсировала и намокала, несмотря на отвращение и страх.

Физрук начал двигаться жёстче. Крепче сжал пальцы в её волосах и стал трахать рот короткими, резкими толчками. Карина давилась сильнее, из глаз текли слёзы, но она не отстранялась. Просто старалась дышать носом и не давать зубами, пока он входил и выходил из её рта с влажными, грязными звуками.

— Сейчас кончу, — предупредил он хрипло, ускоряясь. — И ты всё проглотишь. До последней капли. Поняла, маленькая сучка?

Она не смогла ответить — только всхлипнула, когда он глубже вошёл ей в горло. Через несколько секунд он резко прижал её голову к себе и начал кончать. Горячая, густая сперма ударила сильными, обильными толчками прямо в горло — вязкая, солоноватая, с тяжёлым привкусом. Карина закашлялась и подавилась, но он не выпускал её голову. Сперма заполнила рот, потекла по языку. Она судорожно глотала — один раз, второй, третий. Было очень много. Часть всё равно вытекла из уголков губ, потекла по подбородку и шее, оставляя блестящие, густые дорожки на коже и на белой блузке.

Физрук держал её крепко, пока не вылил всё до последней капли. Потом медленно вытащил член. Несколько последних капель упало ей на губы и на блузку. Карина тяжело дышала открытым ртом, со спермой и слюной, стекающими с подбородка. Во рту остался густой, противный, солоноватый привкус. Она проглотила остатки, которые ещё были во рту, и тихо всхлипнула.

Он вытер головку о её белую блузку, специально проводя по ткани, чтобы оставить заметные следы.

— Молодец, — сказал он спокойно, заправляясь. — Забыл, что видел. Но если ещё раз поймаю с сигаретой — будешь делать это каждый день. И не только в рот.

Карина встала. Ноги дрожали. Коленки были красные, болели и покрылись мелкими ссадинами от бетона. Во рту остался противный солоноватый привкус спермы, смешанный со слюной и чем-то горьким. Часть спермы ещё стекала по подбородку и шее. Она не стала тщательно вытираться — просто провела тыльной стороной ладони, размазав влажные следы, и пошла домой, не глядя по сторонам. Вся дорога она чувствовала, как густая сперма медленно высыхает на блузке, оставляя жёсткие пятна, и как неприятный привкус не уходит изо рта. А ночью, когда отец уже спал, она снова опустила руку между ног и кончила — быстро, нервно, тихо плача от стыда, отвращения и от того, что это её всё равно возбудило.

Это был тот самый момент, когда она окончательно поняла, что с её головой что-то не так. Что она уже не просто дочь. Что внутри неё поселилось что-то тёмное, больное, и теперь она тянется к отцу не только от любви, но и потому, что он — единственный человек, который может её «починить». Или хотя бы не сломать сильнее.

Экзамены она сдала. Аттестат без троек. В день последнего экзамена они вернулись домой ближе к вечеру. Карина была уставшая, глаза красные от недосыпа и постоянного внутреннего напряжения. Но в глубине глаз горел какой-то новый, почти лихорадочный огонь — смесь желания, вины и отчаянной нужды быть рядом с ним.

Она не стала ждать. Сразу в спальне сняла лёгкое платье, которое надела «для удачи». Осталась в одних белых трусиках и простом бюстгальтере. Подошла к отцу, пока он стоял у окна и смотрел во двор. Обняла его сзади, прижалась грудью к его спине, потом обошла и встала перед ним. Сама расстегнула ремень на его брюках.

— Я хочу сделать тебе приятно, — сказала она тихо, но с какой-то отчаянной уверенностью. — Ты всегда всё делаешь для меня. Сегодня... я хочу для тебя. Покажи мне, как лучше. Я... я хочу быть хорошей для тебя. Настоящей.

Она опустилась на колени. Взглянула снизу вверх — через очки, с длинными чёрными волосами, упавшими на одно плечо. В глазах была смесь любви, вины и той самой нездоровой, болезненной нужды, которую она уже не могла скрывать. Потом взяла его член обеими руками. Он уже был наполовину твёрдым от одного её вида. Она провела языком по головке, слизывая первую каплю прозрачной смазки, потом медленно, старательно взяла в рот.

Сергей резко выдохнул. Положил руку ей на голову, но не давил — просто держал, гладя по волосам. Она сосала неумело, но с огромным, почти отчаянным желанием угодить. Глубоко взять не могла — давилась, когда толстая головка упиралась ей в горло, — но старалась изо всех сил. Облизывала ствол снизу вверх, целовала венки, брала в рот снова. Слюны было очень много. Она не вытирала её, позволяла стекать по подбородку, капать на грудь и на пол. Иногда поднимала на него глаза — мокрые, в слюнях, с расплывшейся тушью под очками.

— Вот так... медленно, доченька... — хрипло направлял он её, голос дрожал. — Ты хорошая девочка... моя хорошая Кариночка... боже, как я тебя люблю...

Когда он уже не мог больше сдерживаться, она сама легла на кровать, сняла трусики и развела ноги. Сергей вошёл в неё одним долгим, глубоким движением. Карина выгнулась и тихо вскрикнула — сегодня было легче, чем в первый раз. Её киска уже начинала привыкать к его размеру. Она обхватила его бёдра ногами и потянула ближе.

Он трахал её медленно, глубоко, глядя ей прямо в лицо. Она смотрела в ответ — без стеснения, но с какой-то отчаянной открытостью. Периодически касалась его лица ладонью, гладила щёку, как будто проверяла, что он настоящий.

— Я люблю тебя, папа, — сказала она вдруг, прямо во время движения. Голос дрожал, но был твёрдым. — Не как дочь... а как женщину. Я хочу быть с тобой. Не в университете. Не с кем-то другим. Только с тобой. Потому что... потому что я уже не могу быть нормальной. После всего. После того, что случилось в школе... после того, что я сделала... я чувствую себя грязной. Сломанной. А с тобой... с тобой я хотя бы чувствую, что меня любят по-настоящему. Даже если это неправильно.

Сергей замер на секунду. Член всё ещё был глубоко внутри неё. Его лицо изменилось — на мгновение там промелькнула настоящая, холодная ярость. Он представил, как этот мужик держит её за голову, как она плачет и давится на коленях в школьной форме, как чужая сперма течёт по её подбородку. Внутри него всё сжалось от злости и отчаяния.

— Какой физрук? — хрипло спросил он, не двигаясь. Голос был низким и опасным. — Кто это был?

Карина закрыла глаза. Слёзы потекли из уголков глаз, стекая по вискам на подушку.

— Физрук... тот, что на последних уроках. Застал меня, когда я курила за складом. Сказал, что доложит тебе и директору. Я испугалась... что ты узнаешь. Что всё рухнет. Он заставил меня встать на колени и... сделать ему в рот. Я боялась, что он расскажет. Я сделала. Я... я сосала ему. Плакала, давилась, а он держал меня за волосы и двигал бёдрами. И мне было так стыдно... но потом ночью я всё равно кончила, думая об этом. Я знаю, что со мной что-то не так. Я знаю, что я больная. Но я хочу быть больной только с тобой. Только ты можешь меня... исправить. Или хотя бы любить такой.

Сергей не двигался несколько долгих секунд. Внутри него бушевала ярость — он хотел найти этого мужика, сломать ему челюсть, сделать так, чтобы он больше никогда не смог смотреть на неё. Но одновременно с этим он чувствовал, как член внутри неё становится ещё твёрже от её слов. И это вызывало у него новую волну вины и отвращения к самому себе.

Он начал медленно двигаться снова — глубоко, тяжело, почти жёстко.

— Почему ты не сказала мне сразу? — спросил он низким, надломленным голосом, продолжая входить в неё. — Почему сейчас?

Карина обхватила его крепче, прижимаясь к нему всем телом. Её голос дрожал от слёз и от удовольствия одновременно.

— Потому что... только сейчас я могу это сказать. Когда ты внутри меня. Когда я чувствую, что ты мой. Я боялась, что если скажу раньше, ты оттолкнёшь меня. Или пойдёшь к нему. А если пойдёшь — всё откроется. Наша тайна. И тогда меня заберут. Тебя заберут. Я не могла этого допустить. Я... я хотела, чтобы ты знал, какая я грязная. Чтобы ты всё равно меня хотел. Чтобы ты меня не бросил.

Сергей закрыл глаза. Его лицо исказила боль. Он прижался лбом к её лбу, продолжая медленно, глубоко трахать её.

— Я не могу пойти к нему, доченька, — хрипло проговорил он. — Понимаешь? Если я пойду, если начну спрашивать, если что-то сделаю — он начнёт копать. Почему я так реагирую. Почему моя дочь так боится, что я узнаю. И тогда всё вылезет. Наша связь. То, что мы делаем. Меня посадят. Тебя заберут от меня. Я... я не могу тебя потерять. Даже если мне хочется убить этого ублюдка. Даже если я ненавижу себя за то, что не защитил тебя. Я не могу рисковать тобой.

Карина посмотрела ему в глаза. Слёзы продолжали течь, но она кивнула.

— Я знаю... — прошептала она. — Поэтому и не сказала раньше. Я не хочу, чтобы нас разлучили. Я хочу только тебя. Даже такого... сломанного.

Сергей застонал — от боли, от возбуждения, от любви и вины одновременно. Он начал двигаться быстрее, глубже, почти отчаянно. Карина обхватила его крепче, прижимаясь маленьким телом к его животу, и стонала ему в шею.

— Тогда будь со мной, — сказал он ей в губы, голос дрожал от эмоций. — Будь моей. Полностью. Я тоже больной. Мы будем больными вместе. И я никогда не отпущу тебя в этот нормальный мир, если ты сама этого не захочешь. Я буду заботиться о тебе. Буду любить тебя. Даже зная, что ты сделала. Даже зная, какая ты теперь. Потому что ты — моя.

Она кончила первой — с тихим, надломленным стоном, прижимаясь к нему всем телом и сжимая его член внутри себя так сильно, что он почувствовал, как её внутренние мышцы пульсируют. Сергей кончил следом, глубоко, заливая её горячей спермой длинными, тяжёлыми толчками. Он прижимал её к кровати всем весом, словно боялся, что она исчезнет. Они лежали так долго, тяжело дыша, пока его сперма не начала медленно вытекать из неё, стекая по промежности и оставляя мокрый след на простыне.

Карина гладила его по спине — медленно, устало, но нежно. Глаза были мокрыми. Она смотрела в потолок и тихо, почти шёпотом, повторила то, что уже говорила раньше:

— Я не пойду в университет. Я останусь с тобой. Буду работать. Буду любить тебя. И если будет ребёнок... я рожу его. От тебя. Потому что это единственное, что у меня осталось настоящего. Я больше не могу притворяться, что хочу нормальную жизнь. После всего, что случилось... после того, что я сделала... я уже не та девочка, которой была.

Сергей поцеловал её в мокрые от слёз виски, потом в висок, потом в губы — долго и медленно. Он не сразу ответил. Просто лежал, обнимая её, и чувствовал, как внутри него смешиваются любовь, вина и страх.

— Тогда мы будем вместе, — наконец сказал он хрипло. — Как бы тяжело ни было. Я не отпущу тебя. Даже если это меня погубит. Даже если я знаю, что должен был отправить тебя учиться и дать нормальную жизнь. Но я... я уже не могу без тебя. И не хочу.

Работу она нашла быстро — продавщицей в небольшом продуктовом магазине неподалёку от дома. Форма была простая: синяя рубашка с небольшой эмблемой на груди и чёрные брюки, которые слегка облегали её бёдра. Она собирала длинные чёрные волосы в аккуратный хвост, надевала очки и уходила на смену. Возвращалась уставшая, но с каким-то новым, тихим спокойствием. Иногда приносила продукты со скидкой для сотрудников и молча клала их на кухонный стол, будто это был её маленький, но важный вклад в их странную семью.

Сергей тоже нашёл работу. Охранником в том же торговом центре, где находился её магазин. Ночные смены, иногда дневные. Форма, рация, тяжёлые ботинки. Возможность иногда видеть её через стекло входа, когда она стояла за кассой и улыбалась покупателям. Он знал, что это неправильно — устраиваться туда только ради того, чтобы быть ближе. Это было эгоистично и опасно. Но он не смог отказать себе. Ему нужно было видеть её. Нужно было знать, что она рядом, что она его, даже когда они были на работе.

Их дни сложились в странный, но уже почти привычный ритм.

Утром Карина уходила первой. Сергей провожал её до двери, целовал в губы и тихо говорил: «Не забывай, чья ты». Она кивала, слегка краснела и уходила. Днём он иногда заходил в магазин под видом обычного посетителя — брал воду или сигареты и ловил её взгляд. Она смотрела на него быстро, но так, что у него внутри всё сжималось. Вечером, когда она возвращалась с работы, он уже был дома или приходил чуть позже. Они ужинали, иногда смотрели что-то по телевизору. А потом почти всегда происходило одно и то же.

Они трахались часто. Почти каждый день.

Дома — после её смены, когда она приходила уставшая, но уже возбуждённая от одной мысли о нём. Она сразу шла в душ. Он входил за ней через несколько минут. Вода была горячей. Он прижимал её мокрое тело к прохладному кафелю, одной рукой держал её за талию, второй — гладил по животу и груди. Она стонала, упираясь ладонями в стену, и просила хриплым, дрожащим голосом:

— Глубже... пожалуйста... я хочу чувствовать тебя весь день. Хочу, чтобы твоя сперма была во мне, пока я стою за кассой и улыбаюсь покупателям... чтобы я помнила, чья я.

Сергей входил в неё сзади медленно, но глубоко. Вода лилась по их телам, смывая пену. Он двигался размеренно, сильно, прижимаясь животом к её ягодицам. Карина выгибалась, тихо стонала и иногда сама подталкивала бёдрами назад, требуя больше. Когда он кончал, она замирала и слушала, как он пульсирует внутри неё, как горячая густая сперма заполняет её. Любила это ощущение больше всего — быть наполненной им, чувствовать, как часть его остаётся в ней надолго.

Иногда она сама садилась сверху. После душа они ложились в кровать, и она забиралась на него. Брала его член рукой, медленно наводила на себя и опускалась, глядя ему прямо в глаза. Училась двигаться. Училась брать то, что хочет. Садилась глубоко, выгибала спину и двигалась медленно, почти лениво, наслаждаясь каждым миллиметром. Сергей лежал снизу, держал её за бёдра и смотрел, как она теряет контроль. Каждый раз, когда он кончал в неё, она замирала, прижималась к нему всем телом и тихо стонала, чувствуя, как его сперма течёт глубоко внутрь.

В магазине было опаснее и потому острее.

Они назначали встречи в подсобке после закрытия. Она приходила первой, запирала дверь изнутри и ждала. Он приходил через десять-пятнадцать минут, уже в форме охранника. Она снимала синюю рубашку, оставалась в простом бюстгальтере и чёрных брюках, которые он спускал до колен. Иногда она оставалась в одних трусиках. Он прижимал её к стеллажу с коробками или к старому металлическому столу, на котором лежали накладные и ценники.

Один раз он взял её стоя, прижав грудью к стеллажу. Один раз — на столе, раздвинув ей ноги и войдя глубоко, пока она кусала ему плечо или шею, чтобы не кричать. Ей нравилось, когда он входил особенно глубоко и резко — тогда она тихо всхлипывала и крепче сжимала его. После он всегда помогал ей одеться: поправлял волосы, застёгивал пуговицы рубашки, целовал в висок и говорил шёпотом, почти нежно:

— Иди домой. Я приду через час. Не забывай, что ты моя. Даже когда стоишь за кассой и улыбаешься другим.

Она шла по тёмному торговому залу уже после закрытия, чувствуя, как его тёплая сперма медленно вытекает и впитывается в трусики. Это возбуждало её снова — идти так, с его семенем внутри, зная, что он где-то рядом, охраняет этот же центр и думает о ней. Иногда она специально не надевала трусики после таких встреч, чтобы чувствовать, как сперма стекает по внутренней стороне бедра.

Сергей после таких встреч возвращался к себе на пост с тяжёлым, тёплым чувством в груди. Он понимал, что рискует. Что если их заметят — всё рухнет. Но не мог остановиться. Ей было нужно это. И ему было нужно это. Нужно было напоминать ей — и себе — что она принадлежит ему, даже если весь мир об этом не должен знать.

Иногда после особенно долгой смены она возвращалась домой и сразу шла к нему. Без слов забиралась на колени, расстёгивала ему брюки и брала в рот — медленно, устало, но старательно. Он гладил её по волосам и шептал:

— Моя хорошая девочка... даже после работы... даже уставшая... ты всё равно хочешь меня.

А потом они ложились в кровать, и он уже входил в неё медленно и бережно, целуя лицо, шею, грудь, повторяя шёпотом, как сильно её любит и как боится потерять. Карина обнимала его за шею, прижимала к себе и тихо стонала ему в ухо:

— Не отпускай меня... кончай в меня... я хочу чувствовать тебя внутри как можно дольше...

Их дни были похожи друг на друга, но внутри каждого дня было это — постоянное, тяжёлое, сладкое и опасное напряжение. Любовь, вина, страх и непреодолимое желание быть вместе. Даже когда они молчали. Даже когда просто лежали рядом после работы.

Четыре месяца пролетели странно и быстро.

Они жили как настоящая пара — только втайне. Вечерами смотрели сериалы, она готовила, он чинил то, что ломалось. Иногда ссорились из-за мелочей — она уставала после смены и была раздражительной, он злился на себя за то, что не может дать ей больше, чем эту скрытую жизнь. Но потом всегда мирились. Иногда мирились сразу в постели — жадно, почти грубо. Он входил в неё глубоко и резко, прижимая к кровати, а она обхватывала его ногами и шептала:

— Сильнее... я хочу чувствовать, что ты меня трахаешь... что я твоя...

А потом лежали обнявшись и говорили шёпотом о будущем, которого боялись.

Карина иногда смотрела на себя в зеркало. На тело, которое уже не было телом школьницы. Груди стали чуть полнее и чувствительнее. Бёдра — мягче. На коже иногда оставались лёгкие синяки от его пальцев — следы того, как он сжимал её бёдра или талию во время секса. Она видела эти следы и не прятала их. Иногда нарочно оставляла рубашку расстёгнутой на одну пуговицу, когда он приходил с работы, и смотрела, как он ловит себя на том, что смотрит на её грудь.

Сергей смотрел на неё и думал: «Я украл у неё нормальную жизнь. Но она сама отдала её мне. И я не знаю, как теперь жить без этого. Без неё. Без того, как она смотрит на меня, когда я кончаю в неё».

Постепенно начали появляться и другие проблемы. Соседи стали что-то подозревать.

Сначала это были просто взгляды. Бабушка с третьего этажа, которая всегда сидела на лавочке, начала слишком долго смотреть на них, когда они вместе выходили из подъезда. Потом — вопросы. «А где же отец ребёнка, когда он появится?» «Вы так часто вместе... вы же не просто отец и дочь живёте?» Карина отшучивалась, говорила, что «молодой человек уехал работать в другой город» или что «семейные обстоятельства сложные». Сергей кивал и добавлял, что «дочка сейчас одна, я помогаю». Но ложь становилась всё тяжелее. Они чувствовали, как за их спинами шепчутся. Как в подъезде замолкают разговоры, когда они вместе спускаются.

Это добавляло напряжения. Иногда после особенно долгого дня Карина приходила домой и сразу прижималась к нему, почти дрожа:

— Они смотрят... они всё понимают... Что если кто-то скажет?

Сергей обнимал её крепче и шептал в волосы:

— Пусть смотрят. Пусть говорят. Главное — мы вместе. Я не отдам тебя никому.

А потом наступил день, когда она пришла домой раньше обычного. Бледная. С пакетиком из аптеки в руке.

Она не стала ничего говорить. Просто положила тест на стол перед ним.

Две полоски.

Сергей смотрел на него долго. Потом медленно сел. Руки дрожали.

— Сколько...?

— Я думаю, уже около двух месяцев, — тихо сказала она. Голос не дрожал, но глаза были серьёзными. — Я пропустила... и чувствую себя странно по утрам. Тошнит. Груди болят.

Он закрыл лицо руками. Долго молчал. Потом тихо, почти беззвучно, проговорил:

— Боже... Карина. Что я наделал... Что я сделал с тобой...

Она подошла, встала перед ним на колени, как тогда, в первый раз. Взяла его руки в свои и крепко сжала.

— Папа. Посмотри на меня.

Он поднял глаза. В них стояли слёзы — впервые за много лет.

— Я не жалею, — сказала она твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Ни о чём. Ни о первом разе. Ни о том, что осталась. Ни о том, что работаю здесь. И я не жалею об этом ребёнке. Это наш. Наш с тобой. И я хочу его родить. Я хочу, чтобы у нас было что-то своё. Что-то настоящее. Даже если соседи будут шептаться. Даже если нам будет тяжело.

— Ты ещё ребёнок сама... — хрипло возразил он.

— Нет, — покачала она головой. — Я уже не ребёнок. Я твоя женщина. И скоро буду матерью твоего ребёнка. И я не боюсь этого. Я боюсь только одного — что ты меня оттолкнёшь.

Он обнял её. Крепко. Так, что она почти не могла дышать. И заплакал — тихо, надломленно, прижимаясь лицом к её животу, которого ещё почти не было видно.

— Я не оттолкну, — прошептал он. — Никогда. Но мне страшно. Мне страшно за тебя. За нас. За то, что будет дальше. За то, что люди начнут копать.

Она гладила его по волосам и шептала:

— Всё будет хорошо. Мы справимся. Вместе. Я не одна. У меня есть ты.

Следующие месяцы были трудными и удивительно светлыми одновременно.

Она уволилась из магазина, когда живот стал заметен. Сергей работал больше — брал дополнительные смены. Приходил домой уставший, но всегда сначала целовал её в живот, потом в губы. Они больше не прятались дома. Стали осторожнее на улице, но внутри квартиры уже не притворялись.

Секс стал другим — более осторожным, но от этого не менее напряжённым и страстным. Гормоны сделали Карину особенно чувствительной. Любое прикосновение отдавалось в ней ярче, чем раньше. Иногда от одного его низкого голоса или тяжёлого взгляда у неё между ног становилось мокро и горячо, трусики быстро намокали.

Он входил в неё теперь почти всегда лёжа на боку, прижимаясь к её спине. Одна рука лежала на её округлившемся животе, вторая — обнимала грудь, сжимая набухший сосок. Он двигался медленно, глубоко, но уже не так жёстко, как раньше. Каждый толчок был осознанным. Он боялся навредить ребёнку, но не мог отказаться от неё полностью.

Карина часто стонала тише, но глубже, чем раньше. Ей нравилось чувствовать, как он внутри, даже когда живот уже заметно выпирал и слегка мешал.

Сергей прижимался к ней сзади, приподнял её верхнюю ногу и медленно, очень медленно подвёл головку своего члена к её влажной щёлке. Она была горячей и сильно мокрой — беременность сделала её киску ещё более чувствительной и обильно текущей. Он провёл головкой вверх-вниз по её полным, набухшим губкам, размазывая её соки, а потом начал медленно входить.

Карина тихо всхлипнула, когда толстая головка стала растягивать её вход. Даже сейчас, на пятом-шестом месяце, она всё ещё была довольно тугой. Член входил медленно, сантиметр за сантиметром. Он видел, как её розовые, набухшие половые губки растягиваются вокруг его толщины, как они плотно обхватывают ствол, облепляя его. Внутри было жарко, мокро и очень тесно — беременность сделала её влагалище уже и чувствительнее. Каждый раз, когда он входил глубже, Карина тихо стонала и слегка выгибалась.

— Папа... — прошептала она дрожащим голосом. — Он такой толстый... я чувствую, как он меня растягивает... даже сейчас...

Сергей застонал ей в шею. Он продолжал медленно входить, пока не вошёл почти полностью. Его член был полностью обхвачен её горячей, мокрой киской. Он чувствовал, как её стенки пульсируют и сжимаются вокруг него. Одна рука лежала на её животе, вторая — на груди. Он начал двигаться — медленно, глубоко, но контролируемо. Каждый раз, когда он выходил почти до головки и снова входил до упора, Карина издавала тихий, влажный стон.

— Смотри, как твоя киска его ест... — хрипло проговорил он ей в ухо, продолжая медленно трахать её. — Даже беременная, ты всё равно так сильно меня сжимаешь... боже, как мокро... сперма будет вытекать из тебя ещё долго...

Карина дрожала. Ей нравилось слышать эти грязные слова. Ей нравилось чувствовать, как его толстый член медленно, но уверенно входит в неё, растягивая чувствительные стенки. Иногда она сама просила его кончать на живот:

— Хочу видеть... как ты меня заполняешь... как твоя густая сперма стекает по моему животу... пожалуйста...

Иногда — внутрь. Потому что уже было поздно что-то менять. И потому что ей сильно нравилось ощущать его сперму глубоко внутри даже сейчас, когда внутри неё уже рос их ребёнок.

Сергей ускорялся совсем немного, но движения оставались глубокими и тяжёлыми. Он прижимался к её спине животом, одна рука всё время лежала на её округлившемся животе, вторая сжимала грудь. Член медленно, но уверенно входил и выходил из её мокрой, горячей киски. Карина кончила первой — тихо, но сильно, сжимая его внутри себя и прижимаясь спиной к его груди. Сергей кончил следом, глубоко, заливая её горячей спермой длинными, тяжёлыми толчками. Он прижимался к её спине и шептал ей в ухо, пока кончал:

— Моя... моя беременная девочка... я заполняю тебя... даже сейчас, когда внутри уже наш ребёнок...

Однажды, когда ей было уже около пяти месяцев, они лежали в полумраке. Он медленно входил в неё сзади, одной рукой гладя её живот, второй — сжимая грудь. Карина тихо стонала, прижимаясь к нему спиной.

— Папа... — прошептала она дрожащим голосом. — Мне так хорошо... даже сейчас... когда я уже такая... толстая. Ты всё равно меня хочешь...

Сергей поцеловал её в шею, потом в плечо и тихо, хрипло ответил, продолжая медленно двигаться внутри неё:

— Я хочу тебя ещё сильнее, чем раньше. Твоя киска стала уже и горячее... она так сильно сжимает меня каждый раз, когда я вхожу. Я чувствую, как ты течёшь. Даже когда я просто глажу твой живот, у меня сразу встаёт. Я боюсь тебя потерять. Боюсь, что кто-то отнимет тебя у меня. Но я не могу перестать трахать тебя. Не могу.

Карина всхлипнула — от удовольствия и от его слов. Она взяла его руку, которая лежала на её животе, и прижала сильнее к себе.

— Тогда не останавливайся... кончай в меня... Я хочу, чтобы даже сейчас, когда внутри уже наш ребёнок, ты всё равно заполнял меня своей спермой. Я хочу чувствовать, что я всё ещё твоя... полностью. Даже если соседи шепчутся за спиной.

Он застонал и чуть ускорился. Движения стали глубже, но всё ещё контролируемыми. Его ладонь гладила её живот, пока толстый член медленно входил и выходил из её мокрой, горячей киски. Каждый раз, когда он входил до упора, Карина чувствовала, как головка упирается глубоко, а его яйца прижимаются к ней. Она стонала тише, но протяжно, сжимая внутренние мышцы вокруг него.

— Смотри, как твоя беременная киска ест папин член... — хрипло проговорил он ей в ухо. — Даже сейчас ты так мокро и туго меня обхватываешь... боже, как сильно я тебя люблю.

Карина кончила первой — тихо, но сильно, сжимая его внутри себя и прижимаясь к его руке на животе. Сергей кончил следом, глубоко, прижимаясь к ней и шепча ей в ухо:

— Моя... моя беременная девочка... боже, как сильно я тебя люблю...

После он долго не выходил. Просто лежал, прижимаясь к её спине, и гладил её живот, пока его горячая сперма медленно вытекала из её растянутой, пульсирующей киски, стекая по внутренней стороне бедра.

Иногда она сама садилась на него сверху — медленно, осторожно. Брала его член рукой, наводила на себя и опускалась. Садилась не полностью, но достаточно глубоко, чтобы чувствовать его. Живот уже заметно мешал, но это только сильнее возбуждало их обоих. Она двигалась плавно, держась руками за его грудь, слегка выгибаясь назад. Сергей смотрел снизу вверх на её округлившееся тело, на то, как её грудь стала тяжелее и тяжелее, на то, как она медленно поднимается и опускается на его члене.

— Ты такая красивая сейчас... — говорил он хрипло, держа её за бёдра. — Даже с животом. Особенно с животом. Моя женщина. Моя беременная женщина. Смотри, как твоя киска обхватывает меня...

Карина плакала во время таких слов. От счастья, от страха и от того, как сильно она его любила. Иногда во время секса она вдруг начинала тихо всхлипывать:

— А если соседи узнают... если увидят, что живот растёт, а «отца ребёнка» нет... Что они подумают? Они уже смотрят на нас так странно...

Сергей притягивал её ближе и шептал, не останавливаясь, продолжая медленно входить в неё:

— Пусть думают что хотят. Ты — моя. Ребёнок — мой. И я буду защищать вас обоих, даже если весь дом будет шептаться. Никто тебя у меня не отнимет.

Соседи действительно становились всё настойчивее. Однажды соседка снизу прямо спросила у неё на площадке, глядя на уже заметный живот:

— А отец ребёнка-то где? Вы с папой так близко живёте... странно как-то. Он что, совсем не помогает?

Карина улыбнулась вежливо, но холодно:

— Он далеко. А папа помогает. Семья есть семья.

Сергей, услышав об этом вечером, обнял её особенно крепко, прижал к стене в коридоре и поцеловал жадно. Потом повёл в спальню и долго трахал медленно и глубоко, шепча ей в ухо:

— Пусть говорят. Ты — моя. И ребёнок — мой. Никто нас не разлучит. Даже если весь подъезд будет лезть в нашу жизнь.

Роды начались ночью. В конце марта.

Сергей отвёз её в роддом. Держал за руку всю дорогу, пока она дышала через схватки. В палате он остался — сказал, что отец, и сестра не стала спорить. Сидел рядом, вытирал ей пот со лба, давал пить маленькими глотками, шептал, когда она кричала от боли:

— Дыши, доченька... я здесь. Я никуда не уйду. Ты справишься. Мы справимся.

Она толкала почти четыре часа. Когда услышала первый крик ребёнка, заплакала — громко, без стеснения, от усталости и облегчения.

— Девочка, — сказала акушерка, кладя мокрое тёплое тельце ей на грудь. — Здоровая. 3200 грамм.

Карина смотрела на крошечное личико. На чёрные, как у неё, волосы. На маленький нос. Потом подняла глаза на Сергея.

Он стоял, не двигаясь. Слёзы текли по его щекам. Он не вытирал их.

— Папа... — прошептала она. — Посмотри. Это наша дочь.

Он подошёл. Осторожно, как к чему-то самому хрупкому в мире, коснулся пальцем крошечной ручки. Девочка сжала его палец.

Сергей опустился на стул рядом с кроватью. Взял Карину за руку. Другой рукой — всё так же осторожно — погладил голову ребёнка.

— Прости меня, — сказал он тихо. — За всё. За то, что не защитил тебя. За то, что довёл до этого. За то, что люблю тебя так, как не должен был. За то, что мы теперь будем жить с этим всю жизнь... и за то, что я до сих пор не могу перестать хотеть тебя, даже сейчас.

Карина покачала головой. Устало, но спокойно и твёрдо.

— Не надо. Мы сделали это вместе. И теперь... теперь у нас есть она. И мы будем любить её. Оба. По-настоящему. Как сможем. Даже если весь подъезд будет шептаться. Даже если будет тяжело. Ты — мой. Она — наша. И я ни о чём не жалею.

Он наклонился и поцеловал её в мокрый от слёз и пота лоб. Потом — в губы. Долго. Не прячась от медсестры, которая вошла, посмотрела на них и тихо вышла обратно.

За окном уже светало.

Где-то далеко, в их квартире, лежала школьная форма Карины — та самая, в которой всё началось. Белая блузка с расстёгнутыми пуговицами. Короткая клетчатая юбка. Белые гольфы.

Теперь там лежала ещё и маленькая розовая кофточка. Купленная впрок.

Карина закрыла глаза, прижимая дочь к груди. Сергей сидел рядом, не отпуская её руку.

Больше рассказов - https://boosty.to/bavial