Мне было восемнадцать лет, когда я по-настоящему испытал страсть к женщине. Моей сестре тогда было четырнадцать, отцу — сорок четыре, а маме — тридцать четыре. Мама была моложе отца ровно на десять лет. Она всегда казалась моложе своих лет — высокая, стройная, с длинными загорелыми ногами и упругой грудью третьего размера. Но в последнее время в её движениях появилась какая-то тихая усталость, а в глазах — мягкая, почти незаметная грусть. Отец пропадал в командировках месяцами, и мама всё чаще оставалась одна в большой квартире. Я только что вернулся из трудового лагеря — загорелый, с непривычно широкими плечами и руками, огрубевшими от работы. Девчонки из ПТУ, с которыми я успел переспать за последние месяцы, научили меня, что женщина — это не просто «мама» или «тётя». Это запах, тепло, влажность и звук, от которого перехватывает дыхание.

В начале августа отца срочно отправили на Урал на шесть месяцев. Отказаться он не мог. Мы остались с мамой вдвоём. В пятницу, получив отпускные, она после обеда сказала коротко: «Собирайся. Поедем на дачу». Голос был спокойный, но я заметил, как она быстро отвела взгляд.

Дачный домик встретил нас жарой и густым ароматом переспелых яблок и груш. Пока я растапливал баню и носил воду, мама переоделась в старый цветной купальник — тот самый, который она обычно надевала, когда работала в саду. Она всегда выглядела моложе своих тридцати четырёх. Высокая, стройная, с длинными загорелыми ногами и узкой талией, которая плавно переходила в довольно широкие бёдра. Даже в старом, слегка выцветшем купальнике было видно, насколько упругой осталась её грудь третьего размера — тяжёлая, но всё ещё высокая, с тёмными, чётко очерченными сосками, которые сейчас проступали сквозь тонкую ткань. Волосы она собрала в небрежный пучок, из которого выбивались несколько прядей, прилипших к влажной от жары шее. За последние месяцы в её фигуре появилась едва заметная мягкость — не полнота, а именно женская, зрелая округлость бёдер и живота, которая делала её ещё более притягательной. Я невольно ловил себя на том, что смотрю дольше, чем нужно. Я отгонял эти мысли. Это же мама. Но тело уже не слушалось.

Проработав на чердаке бани почти два часа, я сел отдохнуть у открытого смотрового окошка. Жара стояла тяжёлая, в воздухе плавился запах нагретого дерева, смолы и пота. Я вытер лоб и случайно посмотрел в сторону флигеля.

Мама стояла на его чердаке. Дверь, выходящая на нашу сторону, была распахнута. Я видел её длинные ноги, цветной треугольник плавок, стянутый шнурками, и голый живот, блестевший от пота. Грудь тяжело поднималась и опускалась. Лица не было видно, но по тому, как она застыла, я понял — она смотрит куда-то в сторону соседей.

Я прищурился.

За кустами сирени, на их участке, соседка — пышная женщина лет сорока — стояла раком, опираясь о старую скамейку. Муж, крепкий, с татуировками на плечах, жёстко входил в неё сзади. Каждый толчок отдавался громким, влажным звуком. Женщина стонала открыто, не стесняясь дачного воздуха, выкрикивая: «Да, еби меня... глубже, сука...». Он шлёпал её по широким ягодицам, оставляя красные следы, и она только сильнее выгибала спину, подставляясь. Потом он вытащил член, развернул её и посадил сверху. Она сама начала двигаться, тяжело опускаясь на него, а он держал её за бёдра и смотрел, как входит и выходит его мокрый хуй.

Даже на расстоянии было видно, насколько красиво она сложена. Длинные ноги, слегка напряжённые от того, что она стояла на цыпочках, узкая талия и тяжёлая, округлая грудь, которая тяжело поднималась и опускалась. Купальник плотно облегал её лобок, обозначая чёткий треугольник, а когда она чуть повернулась, стало видно, насколько упругими остались её ягодицы — широкие, но подтянутые, с красивой ложбинкой между ними. Кожа на животе и бёдрах блестела от пота, и я невольно отметил, насколько гладкой и бархатистой она была — без единого лишнего движения, просто женское, зрелое тело, которое последние месяцы явно не хватало мужских рук. Я смотрел, не дыша. Член мгновенно налился кровью, стал тяжёлым и горячим, упёрся в шорты. Я почувствовал, как из головки вытекла первая капля, и ткань стала липкой. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно на всём участке.

И тут я снова посмотрел на маму.

Она всё так же стояла у открытой двери. Но теперь одна рука лежала на балке, а вторая... вторая была глубоко засунута в плавки. Пальцы двигались быстро, жадно. Она чуть согнула ноги в коленях, приподнялась на цыпочки и начала двигать бёдрами навстречу собственной руке. Плавки мешали — она резко дёрнула шнурок на правом бедре. Узел распустился. Цветная ткань сползла, и я увидел чёрный, густо заросший треугольник её лобка. Мама уже не сдерживалась. Два пальца уходили в неё по самые костяшки, выходили мокрые, блестящие, и снова входили. Даже с этого расстояния было видно, как по внутренней стороне бедра стекает густая белая слизь. Она прикусывала губу, глаза полуприкрыты, а бёдра мелко дрожали. Иногда она замирала, сильно надавив пальцами внутрь, и тогда её живот напрягался, а грудь вздрагивала.

Я не мог отвести взгляд. Внутри всё перевернулось. Это была моя мама. Та самая, которая готовила мне обед, гладила рубашки, целовала на ночь в лоб. И сейчас она стояла с задранным купальником, трахала себя пальцами и смотрела, как трахают соседку. От этого зрелища у меня кружилась голова. Я хотел отвернуться — и не мог. Хотел спуститься и сделать вид, что ничего не видел — и не мог. Член пульсировал так сильно, что было больно. Я невольно сжал его через шорты и тут же отдёрнул руку, будто обжёгся. «Это же мама... — стучало в висках. — Мама. Что со мной? Что со мной происходит?»

Но тело отвечало честнее. Я представил, как подхожу к ней сзади, обнимаю за талию, провожу рукой по мокрому от пота животу, опускаю ниже... и тут же отогнал эту мысль с такой силой, что даже дёрнулся. Но она вернулась. Снова и снова. Я видел, как мама ускоряет движения, как её бёдра начинают подрагивать крупной дрожью. Она уже не просто трогала себя — она ебала себя рукой, жадно, глубоко, с тихими, сдавленными стонами, которые долетали до меня вместе с ветерком. Её голова откинулась назад, губы приоткрылись, и я увидел, как по щеке скатилась одинокая слеза — то ли от напряжения, то ли от долгого, слишком долгого одиночества.

Она кончила внезапно. Всё тело резко выгнулось, колени подогнулись, а рука замерла глубоко внутри. Из неё вырвался низкий, грудной стон, который она попыталась заглушить, прикусив губу. Несколько долгих секунд она стояла так — дрожащая, с пальцами по самые костяшки в собственной пизде, пока по ногам не потекло несколько густых капель. Потом медленно вытащила руку, поднесла пальцы к лицу и, глядя куда-то в пространство, облизала их. Один за другим. Жадно. Будто это было самое вкусное, что она пробовала за последние годы.

И только тогда она открыла глаза.

Прямо на меня.

Увидев меня, она резко присела, схватила плавки и прижала их к себе, сидя на корточках. В глазах был настоящий ужас, стыд и что-то ещё — тёмное, испуганное и одновременно голодное. Секунду мы смотрели друг на друга. Воздух между нами будто сгустился.

— Мама... баня уже готова, — тихо сказал я. Голос сорвался. — Пошли мыться.

Она чуть заметно кивнула. Я развернулся и спустился, чувствуя, как дрожат ноги. Взял в домике мыло, мочалки, полотенца и пошёл в баню. Подложил ещё дров, нагнал густого, тяжёлого пара. Минут через пять скрипнула дверь в предбаннике. Мама закрыла её на крючок и задвинула деревянный засов. Я понял — мы будем мыться вместе. И не только мыться.

Я сидел на полке, когда она вошла в предбанник. В углу, где стояли мешки с пшеницей и сеном, она села, всё ещё в купальнике. Подняла на меня глаза — умоляюще-испуганный взгляд. Я понял: она боится, что я расскажу отцу. Боится, что теперь буду смотреть на неё как на грязную женщину. Боится самой себя.

Я подошёл, присел рядом и обнял её за плечи.

— Ну что ты, мама... — голос вышел хриплый. — Я же люблю тебя. То, что знаешь ты и то, что видел я — это знаем только мы двое. Это наша вечная тайна. Никто никогда не узнает. Никто.

Она вдруг крепко обхватила меня за шею, прижалась лицом к моей груди и прошептала дрожащим, надломленным голосом:

— Спасибо, родной... Это позор... Если кто-то узнает... Я не знаю, что со мной происходит. Я так давно никого не чувствовала... Но я верю тебе. И я... я в большом долгу перед тобой...

Она начала пылко целовать мою шею, щеки, потом губы — отчаянно, жадно, будто боялась, что я оттолкну. Я ответил. Поцелуи становились глубже, мокрее, с тяжёлым дыханием. Я обнял её за талию и прижался всем телом. Она сидела на мешке, чуть откинувшись назад. Я стоял между её раздвинутых ног, и мой твёрдый, пульсирующий член упёрся прямо в её лобок через тонкую ткань плавок. Она почувствовала это и тихо, почти беззвучно застонала мне в губы.

Я развязал лифчик и снял его. Передо мной открылись две тяжёлые, но всё ещё упругие груди. Они слегка обвисали под собственным весом, но соски смотрели вверх — тёмно-коричневые, уже твёрдые и набухшие. Кожа на груди была светлее, чем на плечах и руках, с едва заметными голубыми венками. Я опустил взгляд ниже. Чёрный, густо заросший треугольник лобка контрастировал со смуглой кожей бёдер. Полные половые губы уже разошлись, и между ними блестела прозрачная густая смазка. Бёдра у мамы были широкими, сильными, с красивой округлостью, которая переходила в довольно упругие ягодицы. Всё её тело сейчас говорило о желании — от напряжённых сосков до слегка подрагивающих коленей. Я наклонился и стал целовать их, сосать, слегка покусывать. Мама запрокинула голову и прижала мою голову к груди обеими руками.

— Сынок... — прошептала она дрожащим голосом.

Я потянул за шнурки плавок с обеих сторон. Ткань упала на пол. Чёрный треугольник её лобка, влажные, набухшие половые губы, из которых уже стекала смазка. Она была готова. Совершенно открыта для меня.

Я быстро стянул шорты. Мой член выскочил наружу — восемнадцать сантиметров твёрдой, толстой плоти с набухшей багровой головкой. Мама посмотрела на него снизу вверх и облизнула губы.

— Такой большой... — тихо сказала она.

Я лёг на неё, поймал её губы своими и, целуя, направил член к входу. Головка упёрся в горячие, мокрые складки. Я начал осторожно входить. Мама ойкнула и прошептала мне прямо в ухо, голос дрожал от напряжения и желания:

— Родной... потихоньку, пожалуйста. У меня очень узкая... Я давно никого не принимала... Давай я сама.

Она обхватила меня ногами за спину, пятками упёрлась мне в ягодицы и начала медленно, осторожно поднимать бёдра, насаживаясь на мой член. Я стоял почти неподвижно, чувствуя, как её тугая, горячая, невероятно узкая пизда медленно, сантиметр за сантиметром поглощает меня. Она была мокрой, но всё равно очень тесной. Каждый сантиметр давался с усилием. Когда я вошёл наполовину, она застонала громче и начала вращать бёдрами. Мой член упёрся во что-то внутри — в самую глубину. Она продолжала двигаться, и головка нежно тёрлась об эту чувствительную точку. Мама уже стонала без всякого стеснения.

— Охх... сынок... какой ты большой... я чувствую тебя всей пиздой...

Я начал помогать ей движениями бёдер. Темп вырос. Она держала меня за талию, направляла мои толчки, смотрела мне в глаза. Вдруг она резко задрожала, выгнулась дугой и закричала:

— Оххх, сынок... я кончаю... я кончаю тебе в пизду!

Её пизда сильно сжалась, и из неё хлынула горячая струя — она кончила фонтаном. Это меня добило. Я вонзил член до самого конца и начал кончать. Струи спермы били мощно, глубоко, я заполнял её матку. Спермы было так много, что она сразу начала вытекать наружу, густо стекая по моим яйцам и на мешки. Мама стонала и дрожала подо мной, получая удовольствие от каждого толчка.

Мы не остановились. Член остался твёрдым. Через минуту я снова начал двигаться. Мама, обессиленная, всё равно ответила мне встречными движениями. Я взял её за ягодицы и стал жёстче насаживать. Она смотрела вниз, между наших тел, и видела, как мой толстый хуй входит и выходит из её пизды, как белая густая сперма вытекает и растекается по её лобку и бёдрам.

— Смотри, как ты меня обкончал... — прошептала она дрожащим голосом. — Как много... вся пизда в твоей сперме...

От этого вида она снова возбудилась. Мы кончили почти одновременно второй раз. На этот раз она испытала сразу несколько оргазмов подряд — тело билось в конвульсиях, она кричала моё имя, а из её пизды продолжало вытекать.

Я взял её на руки — голую, покрытую потом, спермой и её собственными соками — и понёс в баню.

В бане мы мылись долго и молча. Я намыливал её тело, она — моё. Руки скользили по мокрой коже, но уже без той отчаянной спешки. Когда я проводил ладонью по её животу и ниже, мама тихо всхлипнула и прижалась спиной к моей груди.

— Не сейчас, сынок... — прошептала она. — Я ещё не пришла в себя.

Я обнял её за талию и просто постоял так, чувствуя, как дрожит её тело. Вода смывала с нас всё — пот, сперму, её соки. Но внутри всё равно оставалось ощущение, что мы перешли какую-то черту, с которой уже не вернуться.

Мы вытерлись и вернулись в домик уже ближе к полуночи. Мама достала из шкафа чистые простыни и расстелила два матраца на полу в спальне. Я закрыл все ставни. Она поставила на стол бутылку домашнего вина и два стакана. Мы ели молча, но наши взгляды постоянно встречались. Каждый раз, когда она поднимала глаза, в них было что-то новое — не просто желание, а какая-то тихая, почти болезненная благодарность.

После ужина она встала, подошла к зеркалу и начала наносить крем на лицо и шею. Совершенно голая. Я смотрел, как движется её спина, как напрягаются ягодицы, когда она наклоняется. Член снова начал твердеть.

Мама заметила это в отражении зеркала. Она медленно повернулась ко мне, опустилась на колени прямо на деревянный пол и взяла мой уже твёрдый член в руку. Помедлила. Её пальцы слегка дрожали. Она посмотрела снизу вверх — в глазах была смесь стыда, голода и какой-то тихой мольбы. Потом наклонилась и обхватила набухшую головку горячими, влажными губами.

Запах был тяжёлый — смесь мыла, которое мы использовали в бане, и её собственной слюны. Она сосала медленно, жадно, но неумело, будто давно не делала этого. Я чувствовал, как её язык облизывает уздечку, как она старается взять глубже, и каждый раз, когда головка упиралась ей в горло, она тихо давилась, но не отстранялась. Слюна текла обильно, стекала по стволу, смачивала мои яйца и капала на пол. Я положил руку ей на затылок, не сильно, но достаточно, чтобы она поняла — я не собираюсь останавливаться.

— Мама... — выдохнул я хрипло.

Она оторвалась на секунду, облизала губы и прошептала, глядя мне прямо в глаза:

— Хочу, чтобы ты кончил мне в рот, сынок. Прямо в горло. Хочу проглотить всё... до последней капли. Сегодня. И завтра. И каждый день, пока мы здесь.

Я не выдержал. Схватил её за волосы и начал двигать бёдрами, входя ей в рот глубже. Она не сопротивлялась. Наоборот — положила руки мне на бёдра и подставлялась. Когда я кончил, она действительно глотала. Я чувствовал, как её горло сокращается вокруг головки, как она судорожно сглатывает струю за струей. Несколько капель вытекло из уголка рта и потекло по подбородку. Она не вытерла их сразу. Только когда я перестал кончить, она медленно вытащила член, облизала головку ещё раз, собрала пальцем то, что вытекло, и облизала палец. Потом поцеловала уже мягкую головку и тихо сказала:

— Вкусно... Твой вкус.

— Ложись, — сказала она чуть громче, поднимаясь.

Я лёг на матрац. Мама забралась сверху, развела ноги и взяла мой ещё пульсирующий член в руку. Она медленно опустилась. Даже после всего, что было в бане, её пизда была тугой и горячей. Я вошёл в неё сантиметр за сантиметром, чувствуя, как её стенки растягиваются, обхватывая меня. Когда я упёрся в самое дно, мама запрокинула голову и громко, дрожащим голосом выдохнула:

— Боже... Как же ты глубоко... Я чувствую тебя всей пиздой...

Она начала двигаться. Сначала медленно, круговыми движениями бёдер, будто пыталась привыкнуть к размеру. Каждый раз, когда она полностью насаживалась, из неё вытекала белая густая смесь — наша сперма и её соки. Это стекало мне на яйца и на простыню. Запах секса стоял тяжёлый, сладковато-кислый. Мама положила одну руку себе на лобок и начала тереть клитор, а второй опиралась мне на грудь. Я смотрел, как прыгают её тяжёлые груди, как напрягается живот, как она прикусывает губу, когда мой член полностью входит в неё.

— Я так давно мечтала об этом... — прошептала она, не открывая глаз. — Чтобы меня трахал сильный, молодой хуй. Чтобы меня наполняли глубоко, до матки. Твой отец уже годы не делает мне даже этого. Он приходит, быстро кончает и отворачивается. А я... я остаюсь мокрая и пустая.

Я положил руки ей на бёдра и начал двигать её сильнее. Темп вырос. Мама уже не стеснялась. Она стонала открыто, иногда всхлипывая, когда мой член особенно глубоко входил в неё. Я чувствовал, как её пизда пульсирует и сжимается вокруг меня.

— Смотри на меня, — сказал я. — Смотри мне в глаза, когда кончаешь.

Она открыла глаза. В них стояли слёзы. Она кончила резко, выгнувшись назад, и закричала:

— Оххх, сынок... я кончаю... я кончаю на твой толстый хуй!

Её пизда сильно сжалась, и из неё хлынула новая порция жидкости, обдав мне яйца и живот. Я не выдержал. Вонзил член до упора и начал кончать второй раз за вечер — глубоко, мощно, заполняя её уже и без того залитую пизду. Спермы было много. Она переполнилась, и белая густая жидкость сразу начала вытекать наружу, стекая по моему стволу.

Я лежал на ней, всё ещё глубоко внутри, чувствуя, как последние толчки спермы вытекают в её пульсирующую пизду. Мама тяжело дышала мне в шею. Несколько секунд было тихо — только наши сердца стучали вразнобой.

И вдруг её тело напряглось. Не от удовольствия. По-другому.

Она резко всхлипнула и толкнула меня в грудь обеими руками.

— Нет... нет, стой... — голос сорвался, стал хриплым и испуганным. — Сынок, вынь... пожалуйста, вынь сейчас же.

Я замер. Она снова толкнула сильнее, уже почти в панике. Я медленно вышел из неё, и из её раскрытой, красной щели сразу потекла густая белая струя. Мама посмотрела вниз — и лицо у неё исказилось.

— Боже... что я наделала... — прошептала она дрожащим шёпотом. Глаза быстро наполнились слезами. — Это же ты... мой сын... Господи, что со мной... Я только что... я кончила на член собственного сына... и разрешила ему кончить в меня...

Она попыталась закрыть ноги, но сперма продолжала вытекать, стекая по внутренней стороне бедра и капая на мешки. Мама зарыдала — тихо, надломленно, прижимая ладони к лицу.

— Я чудовище... Я больная... Ты только вернулся, а я... я сразу раздвинула ноги... Как я теперь буду смотреть тебе в глаза? Как я буду готовить тебе еду? Как я буду... — она всхлипнула сильнее, — как я буду жить, зная, что мой собственный сын трахал меня и наполнял меня своей спермой?

Она отодвинулась от меня, села, прижимая колени к груди, будто пытаясь спрятаться. Слёзы текли по щекам, капали на колени. Голос стал совсем тихим, почти беззвучным:

— Это неправильно... Это грех... Я должна была остановиться... Я должна была оттолкнуть тебя, когда ты только вошёл в предбанник. А я... я сама тебя обнимала. Я сама насаживалась на тебя. Я кричала тебе «кончай в меня»...

Она замолчала. Её плечи дрожали. Но через несколько секунд я заметил, как её взгляд невольно скользнул вниз — на мой всё ещё твёрдый, мокрый от её соков и моей спермы член. Она быстро отвела глаза, но тело выдало: бёдра чуть раздвинулись, а из раскрытой пизды снова вытекла новая порция белой жидкости.

Мама закрыла лицо руками и прошептала уже совсем тихо, почти без сил:

— Но я не могу... Я не могу перестать хотеть тебя. Это страшно. Я ненавижу себя за это... но я всё равно хочу. Хочу, чтобы ты снова вошёл в меня. Хочу, чтобы ты кончил в меня ещё раз. Я... я уже не могу себя остановить.

Она убрала руки. Глаза были красные от слёз, но в них теперь было что-то другое — отчаянное, голодное и совершенно беспомощное.

— Если ты сейчас уйдёшь... я, наверное, смогу себя заставить. Но если ты останешься... я опять тебя пущу. И я знаю это. И это самое страшное.

Она смотрела на меня и дрожала. Не от холода. А от того, что уже не могла соврать даже самой себе.

Я молчал. Просто протянул руку и осторожно провёл ладонью по её щеке, стирая слезу. Мама на секунду закрыла глаза, а потом вдруг резко придвинулась ко мне, уткнулась лицом в мою грудь и тихо зарыдала. Не громко. Надломленно. Её тело сотрясалось.

— Я боюсь... — прошептала она мне в кожу. — Боюсь, что завтра проснусь и не смогу смотреть на тебя. Боюсь, что ты будешь смотреть на меня как на грязную женщину. Боюсь, что мы уже не сможем остановиться...

Я обнял её крепче и просто лежал, давая ей выплакаться. Сперма всё ещё медленно вытекала из неё, стекая мне на бедро. Мы лежали так долго. Постепенно её рыдания стали тише. Она начала дышать ровнее. Иногда всхлипывала, но уже без слёз.

Через какое-то время она тихо, устало прошептала:

— Ложись... Давай просто ляжем. Я не могу больше сегодня... Я выжата. Но не уходи. Пожалуйста. Просто обними меня.

Мы легли на матрац. Мама прижалась ко мне спиной, я обнял её за талию. Мой всё ещё полутвёрдый член упёрся ей между ягодиц. Она не отодвинулась. Наоборот — чуть выгнула спину, будто сама подставляясь. Мы лежали в темноте и молчали.

Я чувствовал, как она постепенно успокаивается. Её дыхание становилось глубже. Где-то через двадцать минут она тихо, почти шёпотом, сказала в темноту:

— Пока мы здесь... я буду твоей. Я не знаю, что будет, когда вернётся отец. Но пока мы одни... я не буду больше себя обманывать. Я уже не просто твоя мама. Я женщина, которая трахается со своим сыном и хочет, чтобы он кончал в неё. И я... я принимаю это. На эти несколько месяцев. Пока мы здесь.

Она взяла мою руку, которая лежала у неё на животе, и медленно опустила ниже — прямо на свою липкую, всё ещё мокрую пизду. Подержала мою ладонь там несколько секунд, будто показывая мне, что теперь это тоже моё.

— Спокойной ночи, сынок... — прошептала она и через минуту заснула, прижав мою руку к своей мокрой щели.

Я проснулся от тяжёлого, густого запаха.

Это был запах вчерашнего секса. Спермы, которая вытекала из неё всю ночь и засохла на внутренней стороне её бёдер, смешанной с её собственными соками. Воздух в комнате был плотным, сладковато-кислым. Я почувствовал тёплое, влажное давление на головку своего члена. Что-то горячее, тугое и скользкое медленно, очень медленно натягивалось на меня.

Я открыл глаза.

Мама уже сидела на мне верхом. Полностью голая. Утренний свет падал ей на спину. Она смотрела вниз, между наших тел, и медленно опускалась на мой твёрдый утренний стояк. По внутренней стороне её бедра тянулась засохшая белая дорожка. Когда она опустилась ещё ниже, из её пизды вытекла свежая густая капля и упала мне на лобок.

Я почувствовал, как её горячие, набухшие половые губы медленно растягиваются вокруг головки. Она была невероятно мокрой — не просто влажной, а именно текучей. Вчерашняя сперма, смешанная с новой смазкой, делала вход скользким и грязным. Раздавалось тихое, влажное чмоканье, когда она садилась глубже. Каждый сантиметр давался ей с усилием — её пизда после вчерашнего была чуть припухшей, чувствительной и очень тесной. Я чувствовал, как её стенки обхватывают меня, как они пульсируют и слегка сопротивляются, будто ещё не до конца готовы снова принять меня.

Мама опустилась до конца и замерла, полностью насаженная. Мой член упёрся в самое дно. Она тихо, хрипло застонала и закрыла глаза.

— Не двигайся... — прошептала она. — Дай мне просто посидеть на тебе. Я хочу почувствовать, как ты внутри меня с утра.

Она начала двигаться очень медленно. Круговыми движениями бёдер. Иногда полностью замирала, когда я был в ней по самые яйца, и тогда я чувствовал, как её пизда слегка сокращается вокруг меня — то ли от удовольствия, то ли от того, что она всё ещё не до конца смирилась с собой.

Я лежал и смотрел на неё. Она проснулась раньше. Я понял это по её глазам. Она сидела надо мной, смотрела на мой стояк, на засохшую сперму на своих бёдрах, на свою красную, набухшую пизду... и боролась. Потом всё-таки взяла меня рукой и медленно направила в себя.

Мама открыла глаза и посмотрела на меня. В них была усталость и тихая, горькая покорность.

— Я проснулась... и почувствовала, как из меня до сих пор вытекает твоя сперма, — тихо сказала она. — И вместо того чтобы ужаснуться, я только сильнее возбудилась. Я лежала рядом с тобой, чувствовала, как твоя сперма вытекает на простыню, и поняла... что уже не хочу быть просто твоей мамой. Пока мы здесь — я твоя женщина. Твоя пизда. Твоя дыра, в которую ты можешь кончать когда захочешь.

Она начала двигаться чуть быстрее. Из неё с каждым толчком вытекала белая густая смесь и стекала мне на яйца.

— Я хочу, чтобы ты кончал в меня каждое утро, — сказала она, глядя мне в глаза. — Пока мы здесь. Пока нас никто не видит. Я хочу просыпаться с твоей спермой внутри себя. Хочу, чтобы она вытекала из меня, когда я буду готовить тебе завтрак. Хочу чувствовать себя... твоей.

Я положил руки ей на бёдра и начал медленно двигать её на себе. Мама застонала и прижалась ко мне сильнее. Мы двигались долго, спокойно, глядя друг другу в глаза. Когда она кончила, то сделала это тихо — просто крепко прижалась ко мне грудью, задрожала всем телом и всхлипнула мне в шею. Я кончил следом — глубоко, мощно, заполняя её уже в третий раз за несколько часов.

Мама осталась сидеть на мне даже после того, как я перестал кончать. Просто сидела, чувствуя, как сперма переполняет её и медленно вытекает наружу.

После этого мы долго лежали обнявшись. Она гладила мою грудь и говорила очень тихо, почти шёпотом:

— Ты не представляешь, как я боялась, что ты меня возненавидишь. Или будешь презирать. Что будешь смотреть на меня как на грязную женщину, которая трахнула собственного сына. А ты... ты смотришь на меня так, будто я всё ещё желанная. Будто я — твоя женщина.

— Ты и есть моя женщина, — сказал я, проводя рукой по её спине. — Теперь уже не только мама. Ты — моя. И я не собираюсь делиться тобой.

Она поцеловала меня в грудь, прижалась сильнее и не ответила. Но я почувствовал, как по моей коже скатилась её слеза.

Днём мы вышли в сад. Мама надела лёгкое хлопковое платье без белья. Я это сразу понял, когда она наклонилась собирать груши. Платье задралось, и я увидел её голые ягодицы и влажную щель между ними. Она специально делала это медленно, зная, что я смотрю.

Я не выдержал. Подошёл сзади, прижал её к стволу яблони, задрал платье до пояса и вошёл в неё одним движением. Мама ойкнула и упёрлась руками в дерево.

— Сынок... здесь же можно увидеть... — прошептала она, но бёдрами уже двигалась мне навстречу.

Я взял её за талию и начал трахать жёстко, глубоко. Каждый толчок отдавался влажным звуком. Она прижималась спиной к моему животу и тихо стонала, стараясь не кричать. Я одной рукой дотянулся до её клитора и начал тереть. Она кончила быстро, прикусив руку, чтобы не кричать. Я кончил следом, не вынимая, и сперма сразу начала вытекать, стекая по её бёдрам.

Когда я вышел, она повернулась, присела на корточки и взяла член в рот — облизала остатки спермы и своих соков. Потом встала, поправила платье и поцеловала меня в губы — уже по-другому. Не жадно. Нежно.

— Спасибо, — прошептала она.

Вечером мы снова пошли в баню. На этот раз я долго вылизывал её на полке — она сидела, разведя ноги, и держала меня за волосы. Кончила два раза, один раз — фонтаном, обдав мне лицо. Потом я поставил её раком и трахал, держа за бёдра. Она просила кончить ей на спину и на ягодицы. Я сделал так. Она осталась стоять, пока сперма стекала по её коже, потом обернулась и поцеловала меня.

Ночью, когда мы лежали уже в домике, она вдруг тихо заплакала. Я обнял её.

— Что случилось?

— Ничего... Просто я поняла, что когда вернётся отец, мне придётся снова притворяться. Спать с ним. Терпеть его. А я теперь хочу только тебя. Только так, как ты меня трахаешь. Только твою сперму внутри себя.

Я молчал. Не знал, что ответить. Она прижалась сильнее.

— Я знаю, что это неправильно. Знаю, что ты мой сын. Но я не могу остановиться. И не хочу.

— Я тоже не хочу, — сказал я. — Ты теперь не только мама. Ты — моя женщина. И я не отдам тебя никому.

Она поцеловала меня — долго, глубоко, со слезами на губах. Потом легла на спину, развела ноги и взяла меня за руку.

— Ещё раз. Пожалуйста. Перед сном.

Я вошёл в неё медленно. На этот раз мы двигались долго и спокойно. Без криков. Она смотрела мне в глаза и гладила меня по лицу. Когда я кончил, она обхватила меня ногами и не отпустила несколько минут.

— Оставайся во мне, — прошептала она. — Хочу уснуть с тобой внутри.

Больше рассказов - https://boosty.to/bavial