Лёша Морозов никогда не считал себя человеком, которому везёт в любви. В двадцать семь лет он уже успел понять: настоящая близость — это не про секс и не про общие увлечения. Это про что-то гораздо более глубокое и страшное — про ощущение, что тебя наконец-то увидели до самого дна и не отвернулись. Он жил в Санкт-Петербурге, работал senior-разработчиком в небольшой IT-компании, снимал однокомнатную квартиру в спальном районе и почти не пил. Девушки появлялись, иногда оставались на несколько месяцев, но всегда уходили. «Ты слишком закрытый», — говорили они на прощание. Лёша не спорил. Он и сам не понимал, чего именно не хватает. Будто внутри него зияла тихая, но постоянная пустота, которую невозможно было заполнить ни работой, ни случайными телами, ни даже редкими разговорами по душам.

Отец, Виктор Морозов, никогда не рассказывал о матери. Только однажды, когда Лёше было четырнадцать, он, уже изрядно пьяный после очередной ссоры с очередной женщиной, бросил сквозь зубы: «Твоя мать — сука. Ушла к другому, когда ты был маленький. И не вздумай её искать, понял? Она нас бросила». О сестре отец никогда не упоминал. Лёша смутно помнил, что в доме когда-то был младенец, который постоянно плакал по ночам. Он помнил розовое одеяльце, запах детской присыпки и чьи-то тонкие, жалобные крики, от которых у него внутри всё сжималось. Но отец говорил, что «это была ошибка, и она не выжила». Лёша привык не задавать вопросов. В семье Морозовых молчание было единственным способом сохранять хоть какое-то подобие мира.

Виктор Морозов был человеком тяжёлым и замкнутым. Высокий, широкоплечий, с крупными, грубоватыми чертами лица, которые с годами стали ещё жёстче. Он работал мастером на заводе, а после смены часто пил — не в компании, а дома, один, молча. Пил не для веселья, а чтобы заглушить что-то внутри себя, что не давало покоя. Когда он пил, лицо его становилось красным и отёкшим, а взгляд — мутным и одновременно очень тяжёлым. Лёша с детства научился узнавать этот взгляд. Он означал, что сегодня лучше не подходить, не задавать вопросов и стараться быть как можно тише. Иногда отец смотрел на сына так, будто хотел что-то сказать — что-то важное, что давно лежало у него на языке, — но вместо этого просто отворачивался, наливал себе ещё и бормотал под нос что-то невнятное.

Лёша вырос в этом молчании. Оно было густым, как стоячая вода. В их двухкомнатной квартире на окраине города почти никогда не звучал смех. Только телевизор, работающий фоном, да редкие, короткие фразы за ужином. Отец не бил его и не кричал. Он просто... отсутствовал. Даже когда был рядом. Лёша помнил, как в двенадцать лет начал читать всё подряд — фантастику, детективы, старые журналы, которые находил на балконе. Книги стали его способом не сходить с ума от тишины. Иногда он забирался с книгой в шкаф в своей комнате и сидел там часами, прижавшись спиной к стенке, будто в этом узком пространстве было безопаснее, чем в большой пустой квартире.

О сестре он почти не думал. Точнее, старался не думать. Но иногда, особенно в подростковом возрасте, когда отец напивался особенно сильно, к Лёше возвращались обрывки воспоминаний. Розовое одеяльце. Тонкий, жалобный плач по ночам. Запах детской присыпки, который почему-то до сих пор вызывал у него странное, щемящее чувство. Он помнил, как однажды, уже будучи подростком, спросил отца напрямую: «А у меня была сестра?» Виктор долго молчал, глядя в пол, потом тихо, почти зло сказал: «Была. Ошибка. Не выжила. И хватит об этом». После этого Лёша больше никогда не спрашивал.

Он вырос человеком, который умел читать других, но не умел читать себя. По тому, как человек отводит глаза, как напрягаются его плечи, как меняется голос на середине фразы — Лёша мог понять очень многое. Но когда дело касалось его собственных чувств, внутри была только пустота и смутное, постоянное ощущение, что где-то далеко от него есть что-то или кто-то, кого он потерял, не успев понять, что это было.

Настя Смирнова приехала в Петербург из Краснодара два года назад. Ей было двадцать четыре. Она работала младшим дизайнером в небольшой студии на Васильевском острове, снимала комнату в старой коммуналке на Лиговском проспекте и жила довольно замкнуто. Мать, Елена, воспитывала её одна. С раннего детства она повторяла одну и ту же фразу, как молитву: «Мы с тобой против всего мира, Настенька. Никому нельзя доверять, особенно мужчинам». Говорила это спокойно, но с такой внутренней напряжённостью, что у Насти ещё в детстве возникло ощущение, будто за этими словами скрывается что-то очень тяжёлое и страшное.

Отец, по словам матери, был «животным». Бил её, пил, не хотел ребёнка. Когда Настя в четырнадцать лет осторожно спросила, был ли у неё брат или сестра, Елена резко, почти зло отмахнулась: «Ты у меня одна. И слава богу, что так вышло». Настя почувствовала тогда, что мать врёт. Не всю правду, но врёт. Слишком нервно она реагировала на любые вопросы о прошлом. Слишком быстро закрывала тему. Но Настя не настаивала. В их семье тоже умели молчать — только молчание это было другим. Не пустым, как у Лёши, а тяжёлым, пропитанным горечью и постоянным страхом, что «всё может рухнуть в любой момент».

Елена работала бухгалтером в небольшом магазине, приходила домой уставшая и раздражённая. По вечерам пила чай с валерьянкой и смотрела сериалы. Иногда, когда выпивала лишнего, начинала говорить о том, как «все мужики — сволочи» и как «лучше уж одной, чем с кем попало». Настя слушала, кивала и молча уходила к себе в комнату. Ей было страшно не столько за себя, сколько за мать. За ту боль, которая сидела в ней так глубоко, что уже не отпускала.

В восемнадцать Настя поступила в Краснодарский колледж на дизайнера. Училась хорошо, но без особого энтузиазма. Ей нравилось рисовать, нравилось, когда что-то получалось красиво и аккуратно. Но внутри всё время было ощущение, что она живёт не своей жизнью. Будто где-то есть другой вариант её существования, и она его упускает. В двадцать два, после окончания колледжа, она собрала вещи, купила билет на поезд и уехала в Петербург. Мать плакала, кричала, умоляла не ехать. Говорила, что там «все чужие», что «мужчины там ещё хуже», что «она пропадёт». Настя слушала, обнимала её и всё равно уехала. Ей было нужно хотя бы попробовать дышать без этого постоянного страха, который мать носила в себе и пыталась передать ей.

Первые полгода в Петербурге были тяжёлыми. Комната в старой коммуналке на Лиговском — высокие потолки, потрескавшийся паркет, сквозняки из окон — казалась Насте чужой и слишком большой для одной. Соседка-пенсионерка постоянно стучала в стену, если Настя включала музыку после десяти, а парень из соседней комнаты по ночам тихо перебирал струны гитары, словно боялся, что кто-то услышит. Настя работала младшим дизайнером в небольшой студии на Васильевском, делала баннеры, оформляла соцсети, иногда брала логотипы. Денег едва хватало, но она не жаловалась. Просто жила. Ходила на работу, возвращалась домой, иногда гуляла одна по набережным, когда становилось особенно тяжело дышать в четырёх стенах.

По вечерам она часто сидела у окна, обхватив колени руками, и смотрела на огни города. Пустота внутри не исчезла. Она просто стала привычной, как старый шрам. Иногда, особенно по ночам, Настя ловила себя на мысли, что не знает, кто она на самом деле. Мать всегда говорила ей, какая она должна быть: осторожная, недоверчивая, «против всего мира». Но Настя уже не была уверена, что это правда про неё. Внутри жило какое-то тихое, упрямое ощущение, будто она — не только «дочь Елены». Будто где-то далеко от неё осталась другая часть, и если она когда-нибудь найдёт её, то, возможно, наконец-то перестанет чувствовать себя наполовину пустой.

Они познакомились в конце мая на дне рождения общего знакомого.

Саша — высокий, шумный, всегда немного растрёпанный парень лет тридцати — работал в той же компании, что и Лёша, только в отделе продаж. Они не были близкими друзьями, скорее «приятель по пятницам»: иногда вместе выпивали после работы, обсуждали сериалы и жаловались на начальство. Когда Саша отметил тридцатилетие, он разослал приглашения почти всем, кого хотя бы раз видел в офисе или в общих чатах. Квартира на Петроградской была большая, старая, с высокими потолками и огромными окнами, выходящими на Неву. К десяти вечера там уже было тесно, шумно и жарко. Кто-то включил инди-рок, кто-то громко смеялся у самодельного бара из старого кухонного стола, пара танцевала в углу, несмотря на то, что места едва хватало. Воздух был густым — от духов, сигаретного дыма, который просачивался с балкона, и алкоголя.

Лёша уже собирался уходить. Он стоял у большого окна в гостиной, держал в руке бокал красного вина и смотрел на огни Невы, чувствуя привычную, тупую пустоту в груди. Эта пустота была с ним давно — с тех пор, как он научился не задавать отцу лишних вопросов. Он уже мысленно прикидывал, как незаметно исчезнуть, когда дверь в комнату открылась и в гостиную вошла она.

Настя остановилась у порога, слегка растерянно оглядывая комнату. На ней было простое чёрное платье чуть выше колен и кожаная куртка, которую она уже сняла и держала на руке. Волосы собраны в низкий хвост, несколько прядей выбились и обрамляли лицо. Она явно не привыкла к таким вечеринкам — это было видно по тому, как она сжимала ремешок сумки.

Их взгляды встретились через несколько секунд.

Лёша почувствовал, как внутри что-то резко сжалось — не просто от её красоты, а от странного, почти физического ощущения узнавания. Будто эти серо-голубые глаза он уже где-то видел. Она быстро отвела взгляд, но он успел заметить, как её пальцы нервно сжались на ремешке сумки.

Настя пересекла гостиную и подошла к столу с закусками. Лёша продолжал смотреть в окно, но краем глаза видел, как она наливает себе вина и стоит в нерешительности, не зная, куда приткнуться. В этот момент из другой комнаты её громко позвал кто-то из знакомых. Она ответила коротко и осталась стоять у окна, в метре от него.

Лёша заметил, что в её руках была тонкая книга в мягкой обложке. Он узнал обложку — редкое издание эссе о одиночестве. Сам когда-то искал эту книгу и не нашёл.

— Вы тоже его любите? — тихо спросила она, заметив его взгляд на книге.

Голос был мягкий, чуть хрипловатый от волнения.

Лёша повернул голову. Обычно он отвечал коротко, особенно на таких вечеринках. Но на этот раз почему-то не захотел.

— Люблю, — ответил он спокойно. — Хотя «люблю» — слишком громкое слово. Скорее... узнаю себя в нём. Иногда до дрожи.

Настя чуть улыбнулась уголком губ. Не весело, а скорее с пониманием.

— Да. У меня такое же ощущение. Будто автор подсмотрел, как я иногда просыпаюсь среди ночи и понимаю, что внутри меня есть место, которое никто никогда не сможет заполнить. И это не про романтику. Это про что-то более... базовое.

Она сделала маленький глоток вина и добавила уже тише:

— Иногда мне кажется, что я ищу кого-то, кого даже не помню. Звучит глупо?

Лёша посмотрел на неё чуть внимательнее. В её глазах было то же самое, что и в нём — тихая, застарелая боль, которую они оба научились прятать за обычными фразами.

— Не звучит, — сказал он. — Я сам иногда думаю, что где-то есть человек, который меня уже знает. По-настоящему. И мне просто нужно его найти.

Настя повернула голову и посмотрела на него. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Вокруг шумела вечеринка, но между ними уже возникло какое-то странное, почти осязаемое пространство тишины.

— Вы из Питера? — спросила она наконец.

— Да. А вы приехали недавно?

— Два года назад. Из Краснодара. — Она чуть поморщилась. — Мама до сих пор считает, что я сошла с ума.

Лёша улыбнулся уголком губ.

— А вы сами считаете?

Настя подумала секунду, потом честно ответила:

— Иногда да. А иногда думаю, что если бы не уехала, то сошла бы с ума по-настоящему.

Лёша кивнул, будто понял без лишних слов. Он сделал глоток вина и тихо сказал:

— У меня похожая история. Только я никуда не уезжал. Просто... научился жить внутри своей головы. Там тише.

Настя посмотрела на него с любопытством, которое уже не было просто вежливым.

— И как там? В голове.

— Тесно, — честно ответил он. — И иногда очень одиноко.

Она тихо рассмеялась — коротко, почти про себя.

— Звучит знакомо.

Разговор продолжался. Они говорили не о погоде и не о работе. Говорили о вещах, о которых обычно не говорят даже с близкими людьми. Настя рассказала, что мать воспитывала её одна и с детства повторяла: «Мы с тобой против всего мира, Настенька. Никому нельзя доверять, особенно мужчинам». Сказала это спокойно, без жалости к себе. Просто как факт.

Лёша в ответ рассказал о том, как отец после развода почти не разговаривал с ним, только пил и смотрел тяжёлым взглядом. О том, как в доме когда-то был младенец, который постоянно плакал по ночам, и как отец потом сказал, что «это была ошибка, и она не выжила».

Когда он закончил, Настя долго молчала, глядя на огни за окном. Потом тихо произнесла:

— Знаете... иногда мне кажется, что мы с вами говорим на одном языке. Языке людей, у которых что-то важное отобрали очень давно. И они до сих пор не понимают, что именно.

Лёша посмотрел на неё. Внутри было тепло и тревожно одновременно.

— Может быть, — тихо сказал он. — Или мы просто оба очень устали притворяться, что всё нормально.

Настя повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде уже не было только грусти. Там появилось что-то ещё — лёгкое, осторожное любопытство. И что-то похожее на интерес.

— Вы не похожи на тех, кто любит притворяться, — сказала она тихо.

Лёша чуть улыбнулся. Улыбка получилась чуть кривоватой, но искренней.

— А вы не похожи на тех, кто верит, когда им говорят, что «всё будет хорошо».

Настя тоже улыбнулась — уже теплее, с едва заметной искоркой.

— Кажется, мы с вами только что сделали комплименты друг другу в самой депрессивной форме из возможных.

— Зато честно, — ответил Лёша.

Они оба тихо рассмеялись. И в этот момент вокруг них уже почти не было вечеринки. Был только они двое у окна, бокалы в руках и ощущение, что разговор ещё только начинается.

Когда Саша подошёл к ним с бутылкой вина, они даже не сразу заметили его. Он был уже заметно навеселе, но всё ещё в хорошем настроении.

— Ого, вы тут о чём-то серьёзном, я смотрю, — сказал он, широко улыбаясь. — Лёша, ты же обычно после часа на таких тусовках уже в режиме «я просто постою у окна и уйду». А тут... — он многозначительно посмотрел то на Лёшу, то на Настю. — Может, всё-таки присоединитесь к остальным? У нас тут спор про то, кто хуже всех в офисе врёт про дедлайны.

Лёша ответил вежливо, но коротко:

— Мы уже почти закончили. Спасибо.

Настя улыбнулась Сашину, но в улыбке было что-то вежливо-отстранённое.

— Мы уже собираемся расходиться. Спасибо за приглашение. Было... неожиданно приятно.

Саша посмотрел на них ещё секунду, потом понимающе кивнул, будто что-то понял без слов.

— Ладно. Не буду мешать. Берегите себя.

Он отошёл, бросив на Лёшу быстрый, почти заговорщицкий взгляд.

Они вышли из квартиры вместе. На лестничной площадке было прохладно и тихо после гулкой квартиры. Настя надела куртку, пытаясь попасть рукой в рукав. Лёша, не думая, помог ей поправить воротник. Жест вышел немного неловким — пальцы на секунду задержались на ткани. Настя не отстранилась. Наоборот, чуть наклонила голову, будто принимая этот жест.

Они стояли несколько секунд, не зная, как прощаться. Воздух между ними был густым, каким-то тяжёлым и одновременно хрупким.

— Я... пожалуй, пойду, — тихо сказала Настя. Голос чуть дрогнул. — Спасибо за разговор. Он был... настоящий. Я давно не говорила так с кем-то.

Лёша кивнул. Хотел что-то сказать — что-то важное, — но слова застряли в горле. Вместо этого он достал телефон. Руки были чуть холодными.

— Может, оставим номера? — сказал он, глядя не на неё, а на экран. — На случай, если... ну, если захочется ещё поговорить. Без давления. Просто... если вдруг.

Настя посмотрела на него несколько секунд. В её глазах мелькнуло что-то тёплое и одновременно настороженное. Потом она тихо, чуть грустно улыбнулась.

— Хорошо.

Она продиктовала номер. Лёша сохранил. Она сохранила его.

— Спокойной ночи, Лёша.

— Спокойной ночи, Настя.

Они разошлись в разные стороны. Лёша шёл пешком почти час, хотя до дома было далеко. Холодный ветер с Невы бил в лицо, но он почти не чувствовал его. В голове всё ещё звучал её голос и те слова про «разделённые части». Он не понимал, что с ним происходит. Просто чувствовал, что внутри что-то сдвинулось — не сильно, но необратимо. Будто кто-то тихонько толкнул его с места, на котором он стоял много лет.

Три дня он не писал.

Первый день он убеждал себя, что так будет правильно. Что она, скорее всего, просто вежливо дала номер, чтобы не было неловко. Второй день он ловил себя на том, что постоянно проверяет телефон. Третий день пустота внутри стала особенно громкой. Он сидел у себя в квартире, смотрел на экран телефона и наконец написал. Сообщение было коротким, но он перечитывал его несколько раз, прежде чем отправить:

«Иногда пустое место внутри становится особенно громким. Вы тоже это чувствуете?»

Она ответила через семь минут. Сообщение пришло, когда он уже почти решил, что не стоит было писать.

«Да. Особенно по ночам. Когда все спят, а ты лежишь и понимаешь, что не знаешь, к кому можно повернуться.»

Лёша смотрел на эти слова долго. Потом написал:

«Я думал, что это только у меня так. Что все остальные как-то... справляются.»

Настя ответила почти сразу:

«Я тоже так думала. Мама всегда говорила, что это нормально — быть одной. Что лучше уж одной, чем с кем попало. А я иногда думаю... а что, если это не нормально? Что, если я просто привыкла к этому чувству?»

Они переписывались почти до трёх ночи.

Сначала осторожно, почти формально. Потом — всё чаще и глубже. Лёша рассказал о том, как отец после развода почти не разговаривал с ним, только пил и смотрел тяжёлым взглядом. Как иногда казалось, что отец хочет что-то сказать, но вместо этого просто отворачивается и наливает себе ещё. Настя написала о матери, которая воспитывала её в постоянном страхе, что «мужчины всегда уходят или ломают». О том, как иногда ловила на себе мамин взгляд — полный любви и одновременно тревоги — и понимала, что мать видит в ней не только дочь, но и напоминание о своей боли.

Они не флиртовали. Не было ни «как ты выглядишь», ни намёков. Они просто были честны. И с каждым днём Лёша ловил себя на том, что ждёт её сообщений с таким нетерпением, которого давно не испытывал. Когда она не отвечала полчаса, внутри начинало тревожно сжиматься. А когда приходило сообщение, он ловил себя на лёгкой, почти детской радости.

Однажды ночью она написала:

«Знаете, я никогда не рассказывала никому про то, как иногда смотрю на старые балконы и думаю: а вдруг там кто-то стоит и смотрит на меня? И мы оба не знаем, что в этот момент смотрим друг на друга.»

Лёша долго смотрел на это сообщение. Потом ответил:

«Я иногда думаю о том же. Только у меня это про книги. Сижу в библиотеке и думаю: а вдруг кто-то когда-то держал в руках эту же книгу и думал точно о том же, о чём думаю я сейчас.»

Она ответила через минуту:

«Кажется, мы с вами оба немного странные.»

Лёша улыбнулся в темноте своей квартиры.

«Кажется, да. Но мне почему-то не хочется это исправлять.»

Она не ответила сразу. Потом пришло короткое сообщение:

«Мне тоже.»

И Лёша понял, что уже не сможет просто так перестать с ней переписываться.

Через две недели они наконец договорились встретиться. Решили просто погулять. Без кафе, без ресторанов — просто по набережной.

Вечер был тёплый. Они шли рядом, иногда задевая друг друга плечами. Сначала говорили мало. Потом Настя вдруг тихо рассмеялась над какой-то его колкой фразой про отцов и детей в литературе. Смех у неё был тихий, чуть сдавленный, будто она давно не смеялась вслух. Лёша поймал себя на том, что хочет услышать этот смех ещё раз.

Они сели на скамейку напротив Петропавловской крепости. Город отражался в воде тёплыми огнями. Настя долго молчала, глядя на реку, потом тихо сказала:

— С тобой легко молчать. Это странно. Обычно мне нужно постоянно что-то говорить, чтобы не чувствовать неловкость.

Лёша посмотрел на неё. В свете фонарей её профиль казался особенно мягким.

— Мне тоже, — ответил он. — Обычно я быстро устаю от людей. А с тобой... не хочется уходить.

Она повернула голову и посмотрела на него. В её глазах было что-то новое — лёгкая, осторожная теплота. Они сидели близко. Лёша почувствовал лёгкий запах её духов — что-то свежее, с ноткой ванили. Он вдруг поймал себя на мысли, как было бы, если бы сейчас наклонился и поцеловал её. Но не сделал этого. Не хотел торопить. Не хотел испортить то редкое, что между ними уже начало появляться.

Настя вдруг, будто решившись, положила голову ему на плечо. Лёша замер на секунду, потом медленно обнял её за плечи. Она не отстранилась. Наоборот, чуть плотнее прижалась, и он почувствовал тепло её тела даже сквозь одежду. В груди у него разлилось что-то тёплое и одновременно тревожное.

— Мне спокойно с тобой, — тихо сказала она. Голос дрожал чуть заметно. — Это пугает. Я не привыкла чувствовать себя в безопасности рядом с мужчиной. Обычно я всё время жду подвоха.

Лёша не ответил сразу. Просто крепче прижал её к себе, положив подбородок ей на макушку. Он чувствовал, как её сердце бьётся — быстро, неровно. В этот момент он понял: это уже не просто симпатия. С каждым часом, проведённым с ней, пустота внутри становилась тише. А когда она была рядом, он впервые за много лет не чувствовал себя одиноким.

Они сидели так почти час. Иногда обменивались короткими фразами. Иногда просто молчали, глядя на отражение огней в воде. Когда Настя наконец подняла голову, их лица оказались очень близко. Она посмотрела ему в глаза, и Лёша увидел в них то же самое, что чувствовал сам — растущую, ещё не до конца осознанную тягу. Но никто из них не сделал первого шага. Они просто посмотрели друг на друга и тихо улыбнулись.

— Я хочу увидеть тебя снова, — тихо сказала она.

— Я тоже, — ответил он, не отводя взгляда. — Очень хочу.

На следующий день Лёша долго думал, как написать. Не хотелось сразу предлагать «погулять» — это звучало слишком обычно. В итоге он отправил сообщение ближе к вечеру:

«Помнишь, ты говорила, что любишь старые улочки, где нет туристов? У меня есть несколько таких мест. Если захочешь, могу показать. Без спешки, просто пройтись.»

Она ответила не сразу. Через полтора часа:

«Хочу. Когда?»

Они договорились на субботу. Лёша предложил встретиться у станции метро «Горьковская», чтобы начать оттуда и постепенно уйти в более тихие районы.

День выдался тёплым, но не жарким. Лёша пришёл на десять минут раньше. Стоял у выхода из метро и нервно крутил в руках телефон. Когда она появилась, он почувствовал, как внутри что-то мягко дрогнуло. Настя была в светлых джинсах, белой рубашке и той же кожаной куртке. Волосы распущены. Она улыбнулась, увидев его, и подошла ближе, чем в прошлый раз.

— Привет, — сказала она чуть тише, чем обычно.

— Привет. Рад, что пришла.

Они не обнялись. Просто постояли секунду, глядя друг на друга, и начали идти.

Сначала шли вдоль набережной, потом свернули в сторону Кронверкского проспекта и углубились в старые дворы и узкие улочки Петроградской стороны. Лёша вёл её через места, где почти не было людей: мимо старых доходных домов с потрескавшейся лепниной, через арки, где пахло сыростью и старым деревом, мимо маленьких двориков с детскими площадками и скамейками, на которых сидели только пожилые люди.

Разговаривали не сразу. Сначала просто шли рядом. Иногда Лёша что-то коротко комментировал — про архитектуру, про то, как в этих дворах когда-то снимали фильмы. Настя слушала, иногда задавала вопросы. Постепенно разговор стал глубже.

— Ты часто здесь ходишь один? — спросила она, когда они свернули в особенно тихий переулок.

— Иногда. Когда нужно подумать. Или когда не хочется быть дома.

Она кивнула, как будто понимала.

— А я... когда мне плохо, я обычно просто сижу у себя в комнате. Или иду на набережную. Но не в центр. Там слишком много людей.

Они остановились у старого здания с красивой, но полуразрушенной балюстрадой. Лёша прислонился к стене, Настя встала напротив.

— Расскажи про Краснодар, — попросил он. — Не про то, почему уехала. А про то, что там было хорошего.

Она удивилась вопросу. Потом тихо рассмеялась.

— Там было солнце. И очень много фруктов. Я каждое лето ела черешню прямо с дерева у бабушки. И ещё там был большой старый парк с каруселями, которые уже не работали. Мы с подругами туда лазили и сидели на ржавых сиденьях, болтая ногами.

Она говорила спокойно, но в голосе было что-то тёплое. Лёша слушал и ловил себя на том, что хочет услышать ещё. Хочет знать, как она выглядела в детстве, что любила есть, какие у неё были мечты.

В ответ он рассказал о своём детстве — не про отца, а про то, как в двенадцать лет начал читать всё подряд, потому что дома было слишком тихо. Как прятался в библиотеке и иногда засыпал там на диване между стеллажами. Настя смотрела на него внимательно, и в какой-то момент тихо сказала:

— Ты тоже был одиноким ребёнком, да?

Он не ответил сразу. Просто кивнул.

— Да. Но я думал, что это нормально. Что так у всех.

Они шли дальше. Иногда останавливались у интересных домов или у воды. В одном из дворов Настя вдруг остановилась и посмотрела вверх, на старый балкон с ржавыми перилами.

— Знаешь, что странно? — тихо сказала она. — Я иногда смотрю на такие балконы и думаю: а вдруг там кто-то стоит и смотрит на меня? И мы оба не знаем, что в этот момент смотрим друг на друга.

Лёша посмотрел на неё. В этот момент он понял, что она думает примерно о тех же вещах, что и он. О одиночестве, о невидимых связях, о том, как люди проходят мимо друг друга всю жизнь.

Они зашли в маленькое кафе на Каменноостровском — старое, с деревянной мебелью и почти без посетителей. Сели у окна. Заказали кофе. Настя попросила без сахара. Лёша запомнил это сразу.

Они просидели там почти час. Разговаривали уже легче. Она рассказала, как трудно было привыкнуть к Петербургу — к сырости, к людям, которые не улыбаются на улице, к тому, что здесь все куда-то спешат. Он рассказал, как иногда ненавидит свою работу, потому что она слишком «правильная» и ничего не меняет в нём самом.

Когда они вышли из кафе, уже был поздний вечер. Они продолжили гулять. Теперь уже без определённого маршрута — просто шли туда, куда вели ноги. Иногда Настя шла совсем близко, и их руки случайно соприкасались. Никто не убирал руку. Просто продолжали идти.

На одной из набережных она вдруг остановилась и посмотрела на воду.

— С тобой... легко. Не нужно притворяться. Я даже не знаю, как это объяснить. Обычно я всегда думаю, что сказать, чтобы не было неловко. А с тобой можно просто молчать.

Лёша посмотрел на неё. В свете фонарей её лицо казалось очень мягким.

— Мне тоже, — тихо ответил он. — Обычно я устаю от людей уже через час. А с тобой... не хочется, чтобы этот вечер заканчивался.

Она повернула голову и посмотрела на него. В её глазах было что-то новое — не просто теплота, а уже что-то более глубокое. Они стояли близко. Лёша почувствовал, как сильно хочет обнять её. Но не сделал этого. Просто улыбнулся и сказал:

— Ещё кофе хочешь? Или уже пора домой?

Настя покачала головой.

— Ещё немного. Можно?

Они гуляли ещё почти два часа. Уже совсем стемнело. Она начала зябнуть, и он, не думая, снял с себя толстовку и накинул ей на плечи. Она не отказалась. Просто посмотрела на него и тихо сказала «спасибо».

Когда они наконец дошли до её дома, было уже поздно. Они стояли у подъезда. Настя всё ещё была в его толстовке.

— Спасибо за сегодня, — сказала она. — Я... я давно не гуляла так. Просто так.

Лёша кивнул. Хотел сказать что-то важное, но вместо этого просто тихо произнёс:

— Я тоже. И я хочу ещё. Когда захочешь.

Она улыбнулась — уже не грустно, а по-настоящему тепло — и на секунду коснулась его руки.

— Я захочу.

С каждым днём между ними возникала всё более плотная, почти осязаемая близость. Они начали прикасаться друг к другу чаще — не специально, но и не случайно. Она поправляла ему воротник. Он убирал прядь волос с её лица. Когда они прощались, объятия становились всё длиннее. Иногда она оставалась у него до поздней ночи, и они просто лежали на диване, обнявшись, разговаривая шёпотом. Однажды она заснула у него на груди, и Лёша просидел так почти два часа, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить её. Он смотрел на её лицо и думал, что никогда раньше не хотел, чтобы кто-то остался с ним на всю ночь.

Но ближе к концу второго месяца что-то начало меняться.

Они уже не притворялись, что это просто дружба. Каждый из них это чувствовал, и каждый боялся назвать это вслух. Лёша всё чаще ловил себя на том, что хочет её по-настоящему — не просто обнять и поцеловать в макушку, а прижать к стене, провести руками по её телу, услышать, как она застонет у него в губы. Но каждый раз, когда желание становилось слишком острым, он останавливал себя. Боялся, что если поторопит, то разрушит то редкое и хрупкое, что между ними возникло.

Настя тоже менялась. Иногда она смотрела на него так, что у него перехватывало дыхание — долго, тяжело, с едва заметной дрожью в ресницах. Но стоило ему наклониться ближе, как она мягко отстранялась, прижимаясь лбом к его груди и шепча:

— Подожди... пожалуйста. Мне нужно ещё немного времени. Я боюсь, что если мы перейдём эту черту, то уже не сможем вернуться назад. А я не хочу потерять то, что у нас есть.

Лёша молча целовал её в макушку и кивал. Он понимал. И сам боялся того же.

Первый поцелуй случился на восьмой неделе после знакомства.

В тот вечер они гуляли дольше обычного. Возвращались к её дому уже поздно, и весь путь молчали. Воздух между ними был густым, натянутым, как струна. У подъезда Настя достала ключи, но не стала открывать дверь. Просто стояла, глядя на них, будто забыла, зачем они нужны. Лёша смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё горит.

Он сделал шаг ближе. Она не отступила.

— Настя... — тихо сказал он.

Она подняла на него глаза. В них было всё сразу: страх, желание, усталость от постоянного сдерживания и тихая, почти отчаянная надежда.

Лёша медленно поднял руку и провёл пальцами по её щеке, от виска к подбородку. Она чуть наклонила голову, прижимаясь к его ладони. Он наклонился. Очень медленно — давая ей время отстраниться. Но она не отстранилась.

Когда их губы наконец встретились, всё внутри у Лёши взорвалось. Поцелуй получился не нежным — глубоким, голодным и чуть неловким от переполнявшего чувства. Он прижал её к себе одной рукой за талию, другой — за затылок. Настя ответила сразу, сильно, почти отчаянно. Она встала на цыпочки, вцепилась пальцами в его куртку и целовала так, будто боялась, что это единственный поцелуй в их жизни. Их губы раскрылись, языки встретились, и оба одновременно тихо застонали — не от удовольствия, а от того, как сильно и давно они этого хотели.

Когда они оторвались, дыхание у обоих сбилось. Настя прижалась лбом к его груди, тяжело дыша. Лёша чувствовал, как дрожит её тело. Он гладил её по спине, стараясь успокоить и себя, и её.

— Я боюсь, — прошептала она дрожащим голосом. — Потому что это слишком... правильно. Я не верю, что такое может быть на самом деле.

Лёша закрыл глаза и поцеловал её в висок, потом ещё раз.

— Я тоже боюсь, — тихо ответил он. — Но я хочу тебя. И я готов ждать столько, сколько тебе нужно.

После этого поцелуя всё изменилось. Они продолжали встречаться почти каждый день. Она часто оставалась у него ночевать. Ложились в одной постели, целовались долго и глубоко, пока не начинали задыхаться. Его руки скользили под одежду, она прижималась к нему всем телом, тёрлась, тихо стонала ему в губы. Но каждый раз, когда дело доходило до большего, Настя останавливалась. Отстранялась, тяжело дыша, и шептала, прижимаясь лбом к его плечу:

— Я хочу... боже, как сильно я хочу тебя. Но мне страшно. Если мы это сделаем, то уже не будет пути назад. И я не знаю, готова ли я к тому, что будет после.

Лёша гладил её по спине, по волосам, целовал в макушку и терпел. Хотел её так сильно, что иногда после таких ночей не мог уснуть. Лежал и смотрел в потолок, чувствуя тепло её тела рядом и зная, что стоит только протянуть руку — и она не откажет. Но не делал этого. Потому что понимал: для неё это не просто секс. Это шаг, после которого их уже нельзя будет назвать просто «мы».

Третий месяц прошёл в постоянном, почти болезненном напряжении. Они уже не представляли своей жизни друг без друга. Она шептала ему «мой» и «дорогой», когда лежала у него на груди и гладила его кожу. Он гладил её волосы и думал, что, возможно, впервые в жизни по-настоящему влюбился — с желанием не только обладать, но и защищать. И одновременно с тихим ужасом, что всё это может рухнуть в один момент.

В конце третьего месяца Настя пришла к нему вечером. На ней было простое, но очень женственное платье тёмно-синего цвета — приталенное, с глубоким вырезом, который мягко открывал линию ключиц и верхнюю часть полной груди. Платье заканчивалось чуть выше колен. На ногах — чёрные лодочки. Волосы распущены. В глазах был тот самый решительный, чуть испуганный блеск.

Они пили вино, но уже не притворялись, что смотрят фильм. Она села к нему на колени лицом и они начали целоваться — медленно, глубоко, жадно. Когда она отстранилась, дыхание у неё сбилось.

— Я хочу тебя, — тихо, но твёрдо сказала она. — Прямо сейчас. Я больше не могу просто целоваться и притворяться, что мне этого достаточно.

Лёша смотрел на неё, и внутри всё горело. Он провёл ладонью по её бедру, чувствуя тепло кожи сквозь тонкую ткань платья.

— Ты уверена? — хрипло спросил он.

Она кивнула, глядя ему прямо в глаза.

— Я никогда не была так уверена. Я боюсь... но я хочу тебя больше, чем боюсь.

Настя медленно встала с его колен. Дыхание было сбитым. Не отводя от него глаз, она взялась за подол платья и медленно стянула его через голову. Ткань зацепилась за тяжёлую грудь, и она чуть задержалась, прежде чем освободиться. Под платьем оказалось простое чёрное кружевное бельё. Она расстегнула бюстгальтер сзади и сняла его. Полная, тяжёлая грудь свободно опустилась, тёмные соски уже были твёрдыми и напряжёнными. Лёша не дышал. Она заметила это и нервно, возбуждённо улыбнулась.

Потом она стянула трусики и колготки одним движением. Осталась совершенно голой.

Лёша смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Она была прекрасна — стройная талия, плавно переходящая в округлые бёдра, гладкая кожа и уже влажная, набухшая киска между ног. И при этом вся дрожала — от возбуждения, страха и осознания того, что они сейчас перейдут черту, которую нельзя будет вернуть назад.

Он опустился перед ней на колени прямо посреди комнаты. Провёл языком медленно и широко по всей щелке — от самого низа до клитора. Настя резко вздрогнула и тихо застонала, вцепившись пальцами в его волосы.

— Лёша... — выдохнула она.

Он раздвинул её половые губы пальцами и начал лизать глубже — плоским языком, проникая внутрь, потом посасывая чувствительный бугорок. Влагалище было уже мокрым, и он чувствовал, как по языку растекается её возбуждение. Настя тихо, прерывисто стонала, слегка покачивая бёдрами ему навстречу, прижимая его лицо к своей киске.

— Боже... как хорошо... — шептала она дрожащим голосом. — Я так давно этого хотела... Твой язык... не останавливайся, пожалуйста... я теку у тебя на языке...

Лёша посасывал клитор, одновременно вводя в неё два пальца. Настя вскрикнула и сильнее сжала его волосы. Её бёдра начали мелко дрожать.

Когда она кончила первый раз, это случилось внезапно и сильно. Настя громко вскрикнула, ноги у неё подогнулись, а киска резко и жёстко сократилась. Из неё вытекло много тёплой, прозрачной жидкости прямо ему на язык и подбородок. Она схватилась за его голову обеими руками, прижимая его лицо к себе, и кончала с протяжным, почти надрывным стоном, пока всё тело не начало мелко дрожать. Лёша продолжал медленно лизать её, вылизывая всё, что вытекало из неё, пока она не начала слабо отталкивать его, не в силах больше выносить прикосновений.

Только после этого она чуть не упала. Лёша поймал её, поднял на руки и отнёс в спальню.

Он быстро разделся. Его член стоял тяжело и твёрдо, уже пульсируя. Настя села на край кровати, взяла его рукой и медленно провела языком от основания до головки, глядя ему снизу вверх. Потом обхватила губами и начала сосать — глубоко, жадно, издавая влажные, чавкающие звуки. Она брала его почти до горла, потом выпускала, облизывая головку и посасывая её, не отводя глаз.

Лёша застонал и отстранил её, тяжело дыша.

— Хочу быть внутри тебя, — хрипло сказал он. — Прямо сейчас.

Она легла на спину, раздвинула ноги. Он вошёл в неё одним глубоким движением — до самого конца. Настя громко застонала, запрокидывая голову. Она была горячей, очень мокрой и тугой. Её стенки плотно обхватили его член, будто не хотели отпускать.

— Боже... ты такой большой... — прошептала она дрожащим голосом. — Растягиваешь меня... так глубоко...

Он начал двигаться медленно и глубоко, почти полностью выходя и снова входя до упора. Каждый толчок сопровождался влажным, чавкающим звуком. Настя стонала громче, царапала ему спину, обвивала ногами его талию и прижимала пятками, будто хотела, чтобы он проник ещё глубже.

— Трахай меня... — тихо, но требовательно попросила она, глядя ему в глаза. — Глубже... пожалуйста... Я хочу чувствовать тебя полностью... каждый сантиметр внутри себя...

Лёша ускорился. Комната наполнилась звуками шлёпков кожи о кожу и её сладкими, прерывистыми стонами. Настя смотрела на него снизу вверх, глаза полуприкрыты, губы приоткрыты. Её тяжёлая грудь покачивалась в такт его движениям. Он наклонился и поцеловал её — глубоко, жадно, не прерывая толчков.

— Я твоя... — прошептала она ему в губы. — Трахай меня... кончи в меня, когда захочешь... Я хочу чувствовать, как ты заливаешь меня изнутри...

Он перевернул её на живот, поднял за бёдра и вошёл сзади одним резким движением. Начал трахать жёстче, глубже, шлёпая её по упругой заднице. Настя кричала в подушку, толкалась ему навстречу, а её мокрая киска хлюпала и чавкала от каждого толчка. По внутренней стороне бёдер уже стекали струйки её возбуждения.

— Да... вот так... жёстче... — выдохнула она хриплым, отчаянным голосом. — Я люблю, когда ты меня так трахаешь... когда берёшь сильно... Кончи в меня глубоко, пожалуйста... Я хочу чувствовать, как ты заполняешь меня...

Лёша стиснул зубы, схватил её за бёдра ещё крепче и начал долбить быстрее и жёстче. Каждый раз, когда он входил до упора, она издавала короткий, захлёбывающийся стон.

— Ты такая мокрая... — хрипло проговорил он. — Твоя киска течёт по мне... Ты сейчас снова кончишь?

— Да... я уже близко... — простонала она. — Не останавливайся... пожалуйста... Я хочу, чтобы ты кончил в меня...

Когда она кончила второй раз, это получилось очень сильно и обильно. Её киска резко и жёстко сжалась вокруг его члена, всё тело начало мелко дрожать. Настя громко, почти надрывно застонала в подушку и начала кончать толчками — из неё вырвалось много горячей, прозрачной жидкости, которая брызнула на его яйца и потекла по внутренней стороне её бёдер. Она кончала долго, стенки влагалища сильно пульсировали и сокращались, будто пытались выжать из него всё.

Лёша не выдержал. С низким, рычащим стоном он кончил глубоко в неё — сильными, долгими толчками, заливая её горячей густой спермой. Он чувствовал, как его член пульсирует внутри, выстреливая порцию за порцией. Настя тихо стонала, прижимаясь задницей к нему и ловя каждую струю.

— Я чувствую... как ты кончаешь... так много... — прошептала она прерывисто, голос дрожал. — Так горячо... внутри меня...

Лёша кончал долго и обильно. Ему казалось, что он кончает слишком много — будто всё, что накопилось за три месяца, сейчас выливается в неё. Настя тихо стонала, чувствуя, как тепло разливается глубоко внутри неё.

После он медленно вышел из неё. Настя легла на бок, а он прижался к неё сзади, обнимая за талию. В комнате стоял густой, тяжёлый запах секса. По внутренней стороне её бедра медленно стекала густая белая струйка, вытекающая из её красной, набухшей киски.

Она тихонько поцеловала его в висок и прошептала дрожащим, счастливым голосом:

— Я влюбляюсь в тебя, Лёша... И это меня пугает до дрожи... но я не могу без тебя. Не могу. Ты теперь внутри меня... буквально.

Он повернулся к ей, посмотрел в эти серо-голубые глаза и ответил честно, почти шёпотом:

— Я уже влюбился. И тоже боюсь. Но я не хочу останавливаться. Никогда. Ты теперь моя... и я твой.

Она прижалась к нему сильнее, закинув ногу ему на бедро, и тихо, почти виновато прошептала ему на ухо:

— Я хочу, чтобы ты кончал в меня каждый раз... Я хочу чувствовать, как твоя сперма течёт внутри меня даже когда ты уже не внутри...

В эту ночь они занимались сексом ещё два раза.

Второй раз был медленным, глубоким и очень чувственным. Она лежала под ним, обхватив его бёдра ногами, и они смотрели друг другу в глаза. Он входил в неё медленно, почти полностью выходя и снова погружаясь до самого конца, наслаждаясь тем, как её мокрая, уже наполненная спермой киска обхватывает его. Настя гладила его по лицу и шептала прерывисто:

— Я так сильно тебя хочу... даже после того, как ты уже кончил в меня... Кончай в меня ещё раз... пожалуйста... Я хочу быть полностью твоей...

Лёша кончал во второй раз тихо, но глубоко. Он прижался лбом к её лбу, глядя ей в глаза, и медленно выталкивал остатки спермы в неё. Настя чувствовала, как внутри снова становится тепло и мокро, и тихо застонала от этого ощущения.

Третий раз получался совсем другим — жадным, почти грубым. Настя сама села сверху, поставила руки ему на грудь и начала быстро и жёстко скакать на его члене. Она двигалась сильно, её тяжёлая грудь покачивалась перед его лицом, а из её киски при каждом движении вниз вытекала смесь её смазки и его предыдущих кончаний, стекая по его яйцам и оставляя мокрые следы на животе.

— Трахай меня... — хрипло повторяла она, глядя на него сверху. — Я хочу тебя... Кончи в меня снова... Я хочу, чтобы ты заполнил меня полностью... чтобы из меня всё текло...

Она двигалась всё быстрее, её киска хлюпала и чавкала от каждого толчка. Лёша схватил её за бёдра и начал поднимать ей навстречу, вгоняя член глубоко. Настя запрокинула голову и застонала громче.

— Боже... я сейчас... я сейчас кончу... — выдохнула она.

Когда она кончила в третий раз, сидя на нём, это получилось резко и сильно. Её тело сильно затряслось, киска жадно и ритмично сжалась вокруг его члена, а из неё снова брызнуло несколько струек прозрачной жидкости. Она крикнула его имя и упала вперёд, дрожа всем телом.

Лёша кончал в неё последний раз с низким, протяжным стоном. Он прижимал её бёдра к себе, глубоко заходя и выстреливая остатки спермы в уже и без того наполненную её киску. Он чувствовал, как она продолжает мелко сокращаться вокруг него даже после своего оргазма, будто не хочет отпускать ни каплю.

Настя упала ему на грудь, тяжело дыша. Её тело всё ещё мелко подрагивало. Она прижалась лицом к его шее и прошептала ему на ухо, почти плача от переполнявших чувств:

— Я не могу без тебя... Даже если это слишком быстро... даже если это неправильно... я всё равно хочу тебя. Каждый день. Каждую ночь. Я хочу, чтобы ты кончал в меня... и чтобы я чувствовала тебя внутри себя даже утром.

Он обнял её крепче, погладил по мокрой от пота спине и тихо ответил:

— Я тоже не могу без тебя. И я не собираюсь останавливаться.

Они стали жить вместе через полтора месяца после первой ночи.

Решение пришло само собой. Однажды утром, когда Настя снова собиралась уходить к себе в коммуналку, Лёша просто сказал:

— Останься. Не уезжай.

Она посмотрела на него, потом тихо улыбнулась и поставила сумку обратно у двери.

Через неделю они начали искать квартиру. Ходили по объявлениям, смотрели варианты в разных районах, спорили, какая кухня удобнее и сколько света нужно в спальне. В итоге сняли небольшую двушку на Петроградской стороне — старую, с высокими потолками и деревянными полами, которые скрипели под ногами. Когда они впервые вошли туда уже со своими вещами, Настя долго стояла посреди пустой комнаты и тихо сказала:

— Здесь можно начать всё заново.

Они обустраивались медленно и с удовольствием. Покупали посуду вместе, спорили, какой цвет штор выбрать, и в итоге купили те, что нравилось ей. Лёша чинил скрипящие двери, Настя развешивала свои картины и фотографии. По вечерам они готовили вместе — она резала овощи, он стоял у плиты и помешивал. Иногда она подходила сзади, обнимала его за талию и целовала в шею, а он поворачивался и прижимал её к столу, забывая про ужин.

Секс стал частью их обычной жизни. Они занимались им по два-три раза в день — утром перед работой, иногда днём, когда кто-то из них приходил домой раньше, и почти каждую ночь. Настя любила, когда он брал её жёстко. Люб́ила, когда он прижимал её лицом к подушке, шлёпал по заднице и трахал глубоко, пока она не начинала умолять. Она была пошлой именно так, как ему нравилось: шептала «трахай свою девочку», «кончи мне в пизду», «я хочу чувствовать тебя внутри». А после, когда он уже выходил из неё, она становилась совсем другой — нежной, почти робкой. Целовала ему грудь, живот, гладила волосы и тихо говорила, что никогда никого так не любила.

Лёша тоже открывался. Говорил ей вещи, которых раньше не говорил никому. Что она — его дом. Что с ней он впервые за много лет не чувствует этой постоянной пустоты внутри. Однажды ночью, когда они лежали обнявшись, он тихо признался:

— Я хочу с тобой детей. Не сейчас... но когда-нибудь. Хочу, чтобы у нас была семья. Чтобы в доме было не тихо, как у меня в детстве, а... по-настоящему.

Настя долго молчала, прижимаясь щекой к его груди. Потом прошептала:

— Я тоже об этом думаю. Иногда даже страшно, насколько сильно хочу. Чтобы у нас всё было по-другому. Чтобы наши дети никогда не чувствовали себя такими же одинокими, как мы.

Они всё больше влюблялись друг в друга. Не громко, а постепенно, через мелочи. Через то, как она запоминала, как он любит кофе. Через то, как он приносил ей её любимые сладости, когда она работала допоздна. Через то, как они могли молчать вместе и при этом не чувствовать неловкости. С каждым днём становилось всё труднее представить жизнь без этого человека рядом.

Через четыре месяца после знакомства, уже живя вместе, они наконец решились познакомить друг друга с родителями.

Настя первой предложила это. Они сидели на кухне поздним вечером, она в его старой футболке, босиком, поджав ноги на стуле, а он резал помидоры для салата. Она долго смотрела в окно, где за стеклом моросил мелкий петербургский дождь, и вдруг тихо сказала:

— Я хочу, чтобы ты увидел мою маму. И чтобы она увидела тебя. По-настоящему.

Лёша остановил нож. Повернулся к ней. В её голосе было что-то такое — одновременно решительное и очень уязвимое.

— Ты уверена? — спросил он осторожно. — Ты сама говорила, что с ней... сложно.

— Сложно, — кивнула Настя. — Но я больше не хочу прятать тебя. И себя. Мы живём вместе. Это уже не «кто-то». Это ты. И я хочу, чтобы она это увидела. Хоть раз.

Лёша положил нож, вытер руки о полотенце и подошёл к ней. Провёл пальцами по её волосам, чуть откинул прядь за ухо.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Если ты готова... я тоже.

Они решили устроить небольшой ужин у них дома — просто познакомиться, без лишнего пафоса. Ни ресторанов, ни «официальных» встреч. Просто еда, вино, разговоры. Настя настояла, что готовить будет она — «хоть раз покажу, что я не только дизайнер».

Приглашать решили по телефону. По отдельности.

Настя позвонила матери первой, на следующий день, днём, когда была дома одна. Села на подоконник в спальне, обхватив колени рукой, и набрала номер. Сердце стучало неприятно громко.

Елена ответила на третьем гудке, как всегда — быстро, будто ждала звонка.

— Настенька? Что случилось?

— Мама, привет, — Настя постаралась, чтобы голос звучал спокойно. — Всё хорошо. Просто... хотела поговорить.

— Ты странно дышишь. Что-то не так?

Настя закрыла глаза.

— Нет. Просто... я хочу, чтобы ты приехала к нам. В гости. На небольшой ужин. Я хочу познакомить тебя с человеком, с которым живу.

На том конце провода стало очень тихо. Только дыхание матери — тяжёлое, насторожённое.

— С человеком... — медленно повторила Елена. — Ты серьёзно с ним живёшь?

— Да. Уже четыре месяца. И я хочу, чтобы ты его увидела. Пожалуйста.

Елена долго молчала. Настя слышала, как в трубке тихо звякнула ложка о чашку — мать, наверное, размешивала чай с валерьянкой.

— Хорошо, — наконец сказала Елена. Голос был сухим. — Когда?

— В эту субботу. В семь. Я пришлю адрес.

—. ..Хорошо. Приеду.

Настя хотела ещё что-то сказать — что-то смягчающее, — но Елена уже попрощалась и повесила трубку. Настя ещё долго сидела на подоконнике, глядя на экран телефона, где высветилось «Мама — вызов завершён».

Лёша позвонил отцу вечером, когда они уже лежали в постели. Взял телефон с тумбочки, не включая свет. Настя лежала рядом, положив голову ему на плечо, и слушала.

Виктор ответил не сразу. Голос был хрипловатым, будто только что проснулся или уже выпил.

— Алло.

— Пап, это я.

— А. Лёша. Что-то случилось?

— Нет. Просто... хотел пригласить тебя в гости. В субботу. На ужин. Я... мы с девушкой живём вместе уже несколько месяцев. Хотим познакомить тебя с ней. И её маму тоже будет.

На том конце снова пауза. Длинная. Лёша услышал, как отец отхлёбывает что-то из стакана.

— Девушкой... — повторил Виктор медленно. — Серьёзно, значит.

— Серьёзно.

— В субботу, говоришь?

— Да. В семь. Я скину адрес.

Виктор хмыкнул — то ли усмехнулся, то ли просто выдохнул.

— Ладно. Приду. Только не жди, что я буду в костюме.

— Не надо костюма, пап. Просто приди.

— Угу.

И повесил трубку, даже не попрощавшись.

Лёша положил телефон обратно на тумбочку и тихо выругался себе под нос. Настя прижалась к нему сильнее, поцеловала плечо.

— Как он? — шепнула она.

— Как всегда, — ответил Лёша. — Коротко. Тяжело. Но сказал, что придёт.

Она помолчала, проводя пальцами по его груди.

— Моя мама тоже сказала «приеду». Но я слышала... она уже боится. Даже не зная ничего.

Лёша обнял её за плечи, притянул ближе. Поцеловал в висок, задержав губы чуть дольше, чем обычно.

— Может, всё будет нормально, — сказал он, хотя сам не очень в это верил. — Просто ужин. Четыре взрослых человека за столом.

Настя не ответила. Просто крепче прижалась к нему и закрыла глаза.

Утро субботы выдалось серым и тихим. Лёша проснулся первым — оттого, что Настя во сне всё время ёрзала и вздрагивала. Она лежала к нему спиной, подоткнув колени к животу, и даже во сне её пальцы были сжаты в кулачки. Он посмотрел на часы — без четверти девять. До семи вечера оставалось почти десять часов, а внутри уже начинало нарастать что-то тяжёлое и липкое.

Он не стал её будить сразу. Просто лежал и смотрел на то, как свет с улицы ложится на её плечо и как от этого плеча идёт тонкая тень на простыню. Потом осторожно провёл ладонью по её боку, от талии к бедру, и прошептал:

— Насть... пора вставать.

Она открыла глаза медленно, будто возвращалась из очень далёкого места. Первым, что она сказала, был не «доброе утро», а:

— А если она сразу поймёт, что мы... что мы не просто встречаемся?

Лёша молча поцеловал её в плечо. Не ответил. Потому что сам думал примерно о том же.

Они встали. Приготовили кофе, но почти не ели. Настя поставила чашку на стол и забыла про неё — кофе остыл, пока она протирала уже и без того чистую столешницу. Лёша прошёлся пылесосом по ковру в гостиной, потом два раза протёр полы в ванной, хотя они были чистыми ещё со вчера. Они двигались по квартире как два человека, которые пытаются занять руки, чтобы не думать.

Около двенадцати поехали за продуктами. Настя взяла список, который сама же и составила ночью, пока не могла уснуть. Лосось, креветки, авокадо, белое вино, свежий багет. Лёша толкал тележку и молча кивал, когда она спрашивала «а это нормально будет?». В магазине она взяла ещё и маленькие свечи в стеклянных подсвечниках — «чтобы было уютнее». Он не стал говорить, что свечи при родителях могут выглядеть слишком интимно.

Вернулись домой около двух. Настя сразу включила плиту и начала готовить. Лёша помогал — резал овощи, открывал вино, чтобы оно «подышало». Они почти не разговаривали. Иногда она подходила к нему сзади, обнимала за талию и прижималась лбом к его спине. Он поворачивался, целовал её в волосы и гладил по голове, но оба чувствовали, что это больше попытка успокоить себя, чем друг друга.

К пяти часам квартира была идеально чистой. На столе уже стояла ваза с белыми хризантемами, которые Настя купила по дороге домой. Она стояла посреди гостиной в платье тёмно-синего цвета — том самом, в котором впервые отдалась ему, — и смотрела на часы.

— Шесть сорок, — тихо сказала она. — Они должны прийти в семь.

Лёша подошёл, обнял её сзади, положил подбородок ей на плечо.

— Дыши, — попросил он. — Всё будет нормально.

Она кивнула, но не повернулась. Просто взяла его руку и прижала к своему животу, будто хотела, чтобы он почувствовал, как там всё сжимается.

Виктор Морозов пришёл первым.

Он был уже слегка навеселе, но держался на ногах уверенно. Выпил он перед выходом не потому, что хотел «расслабиться» в обычном смысле. Просто встреча с сыном и его девушкой — это была та самая ситуация, в которой Виктор всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Он не умел «просто общаться». Не умел улыбаться и говорить «как дела». Алкоголь был для него единственным способом приглушить эту внутреннюю скованность и сделать так, чтобы язык не прилипал к нёбу. Две рюмки водки перед тем, как выйти из дома, — это была его привычная «подготовка» к любому событию, где требовалось быть «нормальным». Он даже не считал это пьянством. Просто... чтобы не молчать слишком много. Чтобы не чувствовать себя совсем чужим.

Когда Настя открыла дверь, он несколько секунд просто стоял и смотрел на неё. Его взгляд медленно скользнул по её лицу, по волосам, по фигуре. Что-то в его глазах дрогнуло — не узнавание, а что-то более смутное и неприятное. Будто он видел это лицо раньше, но не мог вспомнить где. Лёгкий холодок пробежал у него по спине. Он моргнул, пытаясь отогнать это ощущение, и тихо кивнул:

— Здравствуй.

Голос у него получился чуть хрипловатым.

Настя улыбнулась вежливо, хотя внутри уже почувствовала какую-то странную тяжесть от его взгляда.

— Здравствуйте. Проходите, пожалуйста. Лёша на кухне.

Виктор тяжело ступил в прихожую. Настя помогла ему снять куртку. Когда она взяла её из его рук, он на секунду задержал взгляд на её пальцах. Опять это странное чувство. Будто что-то внутри него сжалось. Он молча прошёл дальше.

На кухне Лёша стоял у плиты и помешивал что-то в кастрюле. Услышав шаги отца, он обернулся. Их взгляды встретились. Виктор на секунду остановился в дверях. В его глазах промелькнуло что-то сложное — смесь усталости, вины и какой-то тяжёлой нежности, которую он почти никогда не показывал. Он подошёл к сыну и неожиданно для себя самого обнял его. Коротко, неловко, но крепко. Лёша замер на секунду, потом ответил на объятие.

— Папа... — тихо сказал он. — Рад, что пришёл.

Виктор похлопал его по спине своей тяжёлой ладонью и отпустил. Лицо его было слегка красным — то ли от выпитого, то ли от эмоций, которые он не умел выражать.

— Ты... выглядишь хорошо, — сказал он, глядя на сына чуть дольше обычного. — Похудел немного. Или это мне кажется?

Лёша слабо улыбнулся.

— Нет, нормально. Просто много работаю. Садись. Хочешь пива? Или сразу поесть?

Виктор сел за кухонный стол, тяжело опустившись на стул. Оглядел квартиру — не придирчиво, а как-то внимательно. Взгляд задержался на фотографиях на стене, на полках с книгами, на пледе, брошенном на спинку дивана в гостиной. Что-то в этом доме было... неправильным. Слишком уютным. Слишком женским. Он почувствовал лёгкое раздражение, хотя и сам не понял почему.

— Пиво давай, — сказал он. — Если есть.

Лёша открыл холодильник, достал бутылку и открыл её. Поставил перед отцом. Виктор взял, сделал большой глоток и снова посмотрел на сына. В его глазах было что-то странное — будто он хотел что-то сказать, но не находил слов. Или боялся сказать.

— Она... — он кивнул в сторону прихожей, где осталась Настя. — Хорошая девушка?

Лёша чуть улыбнулся, но в улыбке была нервозность.

— Очень. Ты сейчас с ней познакомишься нормально. Она... она особенная. Для меня.

Виктор молча кивнул. Сделал ещё глоток пива. Опять это странное чувство внутри. Будто он уже видел эту девушку. Или кого-то очень похожего. Он покачал головой, отгоняя мысли, и посмотрел в окно.

Через несколько минут Настя вернулась на кухню. Она поставила на стол тарелку с закусками и села рядом с Лёшей, чуть ближе, чем обычно. Виктор посмотрел на них обоих. На то, как Лёша невольно положил руку ей на колено под столом. На то, как она чуть наклонилась к нему. И снова внутри что-то неприятно сжалось.

— Настя, — сказал Лёша. — Это мой отец, Виктор. Папа, это Настя.

Виктор посмотрел на неё прямо. Снова это ощущение — будто он должен её узнать. Он протянул руку через стол.

— Виктор. Приятно познакомиться.

Настя пожала ему руку. Ладонь у него была сухая, горячая и очень сильная. Она улыбнулась:

— Настя. Мне тоже очень приятно. Лёша много о вас рассказывал.

Виктор не отпустил её руку сразу. Смотрел ей в глаза чуть дольше, чем нужно. В его взгляде было что-то тяжёлое и смутное — будто он пытался поймать ускользающее воспоминание. Потом медленно отпустил и отвёл взгляд. Сделал большой глоток пива, будто хотел чем-то заглушить нарастающее внутри беспокойство.

— Да? — сказал он тихо. — И что именно рассказывал?

Настя не успела ответить. В дверь позвонили.

Елена приехала через двадцать минут. Когда она вошла в прихожую и увидела Виктора, сидящего за кухонным столом с кружкой пива, она остановилась как вкопанная. Лицо медленно побледнело, губы задрожали. Виктор поднял голову — и в его глазах вспыхнуло узнавание, смешанное со злостью и страхом.

— Елена? — тихо, но с угрозой сказал он.

Настя посмотрела то на мать, то на Лёшу. Лёша тоже почувствовал, как внутри всё сжимается. Воздух в комнате мгновенно стал тяжёлым, густым, будто перед грозой.

Елена сделала шаг вперёд. Голос её дрожал от ярости и шока:

— Ты... ты сказал, что заберёшь только сына. Ты сказал, что если я хоть раз попробую забрать её — ты меня найдёшь и убьёшь. Ты поклялся на крови. А теперь... теперь ты сидишь здесь, в их квартире, и делаешь вид, что ничего не было? Что ты здесь делаешь, Виктор?

Виктор медленно встал. Лицо его покраснело, вены на шее вздулись.

— А ты сказала, что уедешь и больше никогда не появишься! Что будешь жить своей жизнью и не будешь совать нос в мою! А теперь вот... — он обвёл рукой квартиру, — вот что получилось. Ты привела её сюда. К нему. К своему брату.

— Мама... — Настя сделала шаг к матери. Голос дрожал. — Что происходит? О чём вы говорите?

Елена резко повернулась к дочери. В её глазах стояли слёзы, но голос был жёстким, почти кричащим:

— Это твой брат, Настенька. Полнородный брат. Твой отец забрал его, когда тебе было полтора года. Сказал, что если я попробую забрать тебя — он тебя убьёт. И я поверила ему. Я боялась за тебя. Боялась, что он сделает то, о чём говорил. А он... он забрал сына и исчез. А теперь ты спишь с собственным братом!

Настя пошатнулась, как будто её ударили. Лёша стоял у стены, сцепив руки в кулаки так, что побелели костяшки. Лицо его было белым.

— Это неправда, — тихо, но твёрдо сказал он. — Это какая-то ошибка. Мы... мы не знали. Мы встретились случайно. Мы не знали, кто мы друг другу.

Виктор тяжело вздохнул и сел обратно. Он выглядел внезапно очень старым и очень злым. Глаза его были мутными.

— Ошибки нет. Она — твоя сестра. Та самая, которая плакала по ночам в своей кроватке. Та, которую ты иногда вспоминал, когда был маленький. Я сказал тебе, что она умерла. Потому что для нас она умерла. Я не хотел, чтобы ты искал её. Не хотел, чтобы ты когда-нибудь узнал правду.

Елена резко развернулась к Виктору. Голос её сорвался на крик:

— Ты не имел права! Ты не имел права забирать моего сына и оставлять меня с ней! Ты бил меня, ты пил, ты говорил, что я — пустое место, которое только и умеет рожать детей! А потом забрал ребёнка и пригрозил убить вторую! И теперь ты сидишь здесь и смотришь, как они... как они целуются, спят вместе и хотят детей друг от друга!

Она не договорила. Слёзы хлынули из её глаз. Она сделала шаг к Насте и схватила её за руку так сильно, что та вскрикнула.

— Поехали со мной. Прямо сейчас. Ты не можешь здесь оставаться. Это неправильно. Это против природы. Ты — его сестра, Настенька! Ты понимаешь, что ты делаешь?! Ты понимаешь, что он — твой брат?!

Настя вырвала руку. В её глазах загорелся огонь — смесь шока, боли и вдруг вспыхнувшей ярости.

— Не трогай меня.

— Я твоя мать! — Елена повысила голос до крика. — Я имею право! Я не позволю тебе жить с собственным братом! Это уродство! Это грех! Ты сошла с ума, если думаешь, что это нормально!

Виктор резко встал. Его голос был низким, тяжёлым, с угрозой:

— Елена, заткнись. Они уже взрослые. Они сами разберутся.

— Заткнись?! — Елена повернулась к нему с такой злостью, что даже Настя отступила на шаг. — Ты угрожал убить мою дочь, если я попробую её забрать! Ты разрушил мою жизнь! Ты сделал из меня тень! А теперь сидишь и говоришь «они сами разберутся»?! Ты — животное. Такое же животное, каким был тогда, когда бил меня по животу, когда я была беременна!

Виктор шагнул к ней. Лицо его исказилось от ярости и боли.

— Я забрал сына, потому что ты была не в состоянии его воспитывать! Ты плакала по ночам и кричала, что ненавидишь меня и его! Что пожалеешь, что вообще его родила! А я работал на заводе по шестнадцать часов и приходил домой к пьяной бабе, которая только и умела, что обвинять меня во всех смертных грехах и говорить, что я — ошибка её жизни!

— Потому что ты бил меня! — Елена закричала уже в полный голос, слезы текли по её лицу. — Ты бил меня, когда я была беременна вторым ребёнком! Ты говорил, что если родится ещё одна девчонка — ты её выкинешь в окно! Я боялась за неё! Боялась за себя! Я думала, что ты убьёшь нас обеих!

Настя смотрела на них по очереди. Слёзы текли у неё по лицу, но она даже не вытирала их. Лёша стоял рядом, молча, сжатый, как пружина. Его дыхание стало тяжёлым.

— Хватит, — тихо сказал он. Голос дрожал. — Хватит уже.

Елена резко повернулась к нему:

— А ты молчи! Ты даже не знаешь, кто ты на самом деле! Ты думаешь, ты — нормальный человек? Ты спишь со своей сестрой! Ты хочешь детей от своей сестры! Ты — урод, как и твой отец!

Настя сделала шаг вперёд. Голос её дрожал, но был полон ярости:

— Мама. Уходи.

Елена замерла.

— Что?

— Уходи из моей квартиры. И забери его с собой. — Настя показала на Виктора. — Вы оба. Вы оба лгали мне всю жизнь. Вы оба разрушили нас ещё когда мы были детьми. А теперь приходите сюда и пытаетесь снова нас разлучить? После всего, что мы прошли? После того, как мы наконец-то нашли друг друга?

Елена шагнула к ней, пытаясь обнять, голос стал отчаянным:

— Настенька, ты не понимаешь... ты в шоке. Это неправильно. Это болезнь. Я заберу тебя домой, и мы всё забудем. Я позабочусь о тебе... Я не дам тебе стать такой же, как я...

Настя оттолкнула мать. Жёстко. Почти грубо. Елена отлетела на шаг.

— Не трогай меня! Ты боялась его всю жизнь и теперь хочешь, чтобы я боялась тебя? Ты позволила ему забрать моего брата! Ты позволила ему угрожать мне смертью, когда я была ещё ребёнком! А теперь говоришь, что это «болезнь»?! Это ты больная! Ты и он! Вы оба!

Виктор сделал шаг вперёд, пытаясь встать между ними:

— Настя, не смей так разговаривать с матерью.

— А ты кто такой, чтобы мне указывать? — Настя повернулась к нему. Глаза её горели. — Ты мой отец? Или просто человек, который забрал брата и оставил меня с женщиной, которая всю жизнь меня пугала мужчинами? Ты — трус. Ты угрожал убить ребёнка. Свою дочь. И теперь приходишь в мою квартиру и делаешь вид, что имеешь право что-то решать?

Виктор внезапно размахнулся и толкнул Елену в плечо — сильно, с злостью. Она отлетела к стене, ударилась и вскрикнула. Настя в ярости бросилась вперёд.

— Не смей её трогать! — заорала она.

Лёша мгновенно оказался между ними. Он схватил Виктора за грудки обеими руками и прижал к стене с такой силой, что тот ударился затылком. Глаза Лёши были полны ярости и боли.

— Убирайся, — тихо, но очень отчётливо сказал он. Голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Убирайся из моего дома. Оба. Сейчас же.

Виктор дышал тяжело. На его лице была смесь злости, вины и усталости. Он посмотрел на сына снизу вверх.

— Лёша... сынок... я же хотел как лучше...

— Я тебе не сын, — холодно ответил Лёша. — Ты сам это сделал. Ты сказал, что она умерла. Ты заставил меня жить с этой пустотой двадцать лет. А теперь ты здесь и пытаешься снова всё разрушить. Уходи. И не возвращайся.

Елена тихо плакала, прижавшись к стене. Настя подошла к ней. Голос её был тихим, но в нём не осталось ни капли тепла:

— Мама. Уходи. И не возвращайся. Пока я не готова тебя видеть. А может, и никогда не буду готова.

Елена подняла на неё мокрое от слёз лицо. В глазах — боль, разочарование и отчаянная мольба.

— Настенька... я же твоя мать...

— Мать не делает того, что сделала ты, — тихо сказала Настя. — Мать не отдаёт одного ребёнка и не пугает смертью второго. Уходи.

Она открыла дверь и стояла, глядя в пол. Виктор первым вышел, не глядя ни на кого. Елена ещё секунду постояла, потом медленно прошла мимо дочери. На пороге она обернулась:

— Ты пожалеешь об этом.

— Уже жалею, — ответила Настя. — О том, что не уехала от тебя ещё раньше.

Дверь захлопнулась.

В квартире стало тихо. Настя медленно опустилась на пол прямо в прихожей, обхватив колени руками. Слёзы текли у неё по лицу беззвучно. Лёша присел рядом, но не стал её трогать. Просто сидел рядом, глядя в одну точку.

— Мы спали вместе... — прошептала она. Голос был почти беззвучным. — Мы... мы хотели детей... А они знали. Всю жизнь знали и молчали.

Лёша закрыл глаза. В груди было пусто и больно одновременно.

— Да, — тихо сказал он. — Знали.

Настя не смогла остаться в квартире. Уже через два часа после того, как захлопнулась дверь, она собрала чемодан. Каждый предмет в этой квартире вдруг стал невыносимым: диван, на котором они целовались, кровать, где он входил в неё, кухонный стол, у которого они пили кофе по утрам. Всё кричало о том, что они сделали. Она не могла смотреть на эти стены, не могла дышать этим воздухом. Оставила ключи на столе и ушла, даже не выключив свет.

Десять дней они не виделись.

Лёша пил. Не так, как пил когда-то отец — не молча и тяжело, а отчаянно, будто пытался залить в себя что-то, что невозможно было залить. Он лежал на диване, смотрел в потолок и думал: «Я трахал свою сестру. Я кончал в свою сестру. Я хотел детей от своей сестры». Эти мысли крутились в голове по кругу, и каждый раз от них становилось хуже. Он пытался оправдать себя: «Мы не знали. Мы встретились случайно. Мы полюбили друг друга до того, как узнали». Но оправдания звучали пусто. Он всё равно чувствовал себя уродом.

Настя сняла комнату в дешёвой гостинице на окраине. Она почти не выходила. Лежала на кровати и плакала. Иногда срывалась и кричала в подушку. «Я спала со своим братом. Я просила его кончать в меня. Я хотела от него детей». Она ненавидела себя так сильно, что иногда казалось — если бы она могла вырезать из себя эту часть, которая всё ещё хочет его, она бы сделала это без колебаний. Но тело помнило. Кожа помнила его руки. Внутри всё ещё было тепло от его спермы, хотя прошло уже много дней. И это тепло вызывало у неё новый виток отвращения к самой себе.

Она написала ему только однажды:

«Я ненавижу себя. Но я не могу перестать думать о тебе.»

Они встретились в маленькой гостинице на окраине.

После десяти дней молчания Настя первой не выдержала. Она написала ему ночью, когда уже не могла спать:

«Я не могу так больше. Мне нужно тебя увидеть. Хотя бы один раз. Поговорить. Пожалуйста.»

Лёша ответил почти сразу:

«Где?»

Она назвала гостиницу — дешёвую, на окраине, где их никто не знал. Прислала номер комнаты. Написала только одно:

«Просто поговорить. Я обещаю.»

Он приехал через сорок минут.

Настя открыла дверь в его старом свитере, который когда-то оставила у него. Глаза заплаканные, лицо опухшее, волосы растрёпанные. Она выглядела так, будто не спала уже несколько суток. Они стояли друг против друга несколько секунд, просто глядя. В воздухе висело всё: стыд, страх, отвращение к себе и одновременно — жгучая, почти болезненная потребность друг в друге.

Лёша вошёл, закрыл за собой дверь. Они сели на край кровати. Несколько минут просто молчали.

— Я... я хотела просто поговорить, — тихо сказала Настя, глядя в пол. Голос был хриплым от слёз. — Решить, что нам делать. Как нам жить теперь. Я думала... думала, что если мы увидимся, то сможем нормально поговорить. Без этого.

Лёша сидел рядом, сцепив руки между колен. Он тоже смотрел в пол.

— Я тоже так думал, — тихо ответил он. — Я десять дней пытался себя убедить, что мы должны расстаться. Что это правильно. Что мы уроды. Но каждый раз, когда я закрывал глаза... я видел тебя. И не мог.

Настя подняла на него взгляд. В её глазах стояли слёзы.

— Я тоже ненавижу себя, — прошептала она. — Каждый день. Каждую ночь. Я лежала и думала: «Я спала со своим братом. Я просила его кончать в меня. Я хотела от него детей». И мне становилось так противно самой себе, что хотелось умереть. Но при этом... я всё равно хотела тебя. Даже сильнее, чем раньше. И это пугало меня ещё больше.

Она протянула руку и коснулась его ладони. Пальцы дрожали.

— Я не знаю, кто я теперь, Лёша. Я не знаю, как жить с этим. Но я знаю, что без тебя мне ещё хуже.

Лёша медленно повернул голову и посмотрел ей в глаза. В его взгляде была та же боль, та же тьма.

— Я тоже не знаю, — хрипло сказал он. — Но я знаю, что не могу тебя отпустить. Даже если мы уроды. Даже если мы за это сгорим.

Они смотрели друг на друга ещё несколько секунд. Потом одновременно шагнули навстречу.

Секс в тот раз был отчаянным, грязным и почти болезненным.

Она целовала его так, будто хотела вырвать из груди всё, что болит. Губы дрожали, слёзы текли по её лицу и смешивались с поцелуями. Лёша вошёл в неё резко, одним сильным движением, и Настя громко вскрикнула, вцепившись ногтями ему в спину. Он начал двигаться жёстко, почти грубо, прижимая её к кровати всем весом. Каждый толчок был глубоким и тяжёлым, будто он пытался заглушить этим боль внутри себя.

Но они смотрели друг другу в глаза.

Настя смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде было всё сразу: стыд, слёзы, отвращение и безумное желание. Она видела в его глазах то же самое. Они оба знали. Знали, кто они друг другу. И всё равно не могли остановиться.

— Я ненавижу себя... — прошептала она дрожащим голосом, не отводя взгляда. — Я ненавижу себя за то, что хочу тебя даже сейчас. Даже после всего. Даже зная, что ты — мой брат. Я — твоя сестра, Лёша... а я теку от того, как ты меня трахаешь.

Лёша входил в неё глубоко, почти до боли, и тихо, хрипло отвечал, глядя ей прямо в глаза:

— Я тоже. Я кончал в свою сестру. Я хотел детей от своей сестры. Я — урод. Но я не могу без тебя. Не могу. Твоя киска так жадно сосёт мой член, будто тоже не хочет меня отпускать... даже зная правду.

Настя обхватила его ногами и притягивала ближе, хотя слёзы всё не останавливались. Её тело дрожало — не только от возбуждения, но и от отвращения к самой себе. Она смотрела ему в глаза и видела в них ту же тьму.

— Прости... — шептала она прерывисто, голос срывался. — Прости меня... но не останавливайся... пожалуйста... я не могу без тебя... даже если мы уроды... даже если мы заслуживаем ненависти... Трахай свою сестру... кончай в свою сестру снова...

Она кончила первый раз быстро и резко — тело внезапно напряглось, киска сильно сжалась вокруг него, а из глаз снова потекли слёзы. Она прижалась лицом к его шее и тихо заплакала, продолжая двигаться ему навстречу.

Лёша не сбавлял темп. Он был слишком взвинчен, слишком подавлен и слишком сильно хотел её. Он перевернул её на живот, поднял за бёдра и вошёл сзади, входя глубоко и жёстко. Настя кричала в подушку, но не от боли — от переполнявших её чувств.

— Я ненавижу себя... — выдохнула она сквозь стоны, повернув голову так, чтобы он видел её лицо. — Но я всё равно хочу тебя... хочу, чтобы ты кончил в меня... даже зная... даже зная, кто мы... Даже если это делает нас монстрами... Залей свою сестру спермой... пожалуйста...

Он наклонился к её уху, продолжая трахать её всё так же сильно, и хрипло проговорил, глядя ей в глаза:

— Я тоже ненавижу себя... но не могу остановиться. Не могу. Ты теперь... единственное, что у меня есть. Даже если мы уроды. Даже если мы за это сгорим в аду. Твоя киска такая мокрая... такая жадная... она течёт по моим яйцам, пока я трахаю свою сестру...

Настя кончила второй раз с надрывным стоном, дрожа всем телом. Когда он наконец кончил, то сделал это глубоко и сильно, прижимаясь к ней всем телом и тихо рыча ей в плечо. Он чувствовал, как сперма вырывается из него толчками, заполняя её, и это ощущение смешалось с тяжёлой, тёмной виной. Настя смотрела на него через плечо, и в её глазах стояли слёзы. Она чувствовала, как он заливает её изнутри, и это вызывало у неё одновременно отвращение и какое-то извращённое, стыдное облегчение.

После он медленно вышел из неё и лёг рядом. Настя сразу прижалась к нему, обхватив руками и зарывшись лицом в его грудь. Она всё ещё тихо плакала. Тело мелко дрожало.

— Я всё равно люблю тебя, — прошептала она сквозь слёзы. — Даже если это неправильно. Даже если мы — уроды. Даже если нас за это будут ненавидеть... я не могу без тебя. Я пыталась эти десять дней... не могу. Каждый день думала: «Это неправильно. Это противно. Я должна его забыть». Но не смогла. Я... я всё равно хочу тебя. Даже зная, кто ты мне.

Лёша гладил её по волосам и спине, глядя в потолок. В груди было тяжело и пусто одновременно. Он чувствовал, как по его щеке стекает слеза — первая за много лет.

— Я тоже пытался, — тихо ответил он. — Каждый день думал, что смогу. Что просто забуду. Но ты всё время была в голове. И я... я задыхался без тебя. Как будто дышал под водой. Я ненавижу себя за то, что не могу тебя отпустить. Но я ненавижу себя ещё больше за то, что не хочу тебя отпускать.

Она подняла на него мокрое от слёз лицо. В глазах — боль, страх и решимость одновременно.

— Что мы теперь будем делать? — спросила она. Голос был тихим и усталым. — Мы не можем так жить... но я не могу тебя отпустить. Я боюсь, что если мы останемся вместе — мы окончательно сломаемся. Станем теми, кто заслуживает только ненависти. Но если расстанемся... я не выживу.

Лёша долго молчал, проводя пальцами по её щеке. Он смотрел ей в глаза и видел в них то же, что чувствовал сам — стыд, любовь и невозможность отпустить.

— Я не знаю, — честно признался он. — Но я знаю одно: без тебя мне хуже, чем с тобой. Даже с этим... даже зная, кто мы друг другу. Даже если мы — уроды. Я не могу тебя потерять. Я пытался. Не смог.

Настя прижалась к нему сильнее, закинув ногу ему на бедро. Она дрожала, но голос её был твёрдым:

— Тогда уедем. Куда-нибудь далеко. Где нас никто не знает. Начнём заново. Будем жить... как обычные люди. Даже если мы никогда не сможем быть обычными. Даже если будем ненавидеть себя каждый день. Я... я всё равно хочу быть с тобой.

Он посмотрел ей в глаза. В них была боль, страх и решимость одновременно.

— Хорошо, — тихо ответил он. — Уедем.

Она закрыла глаза и прижалась лбом к его груди. Слёзы продолжали течь, но теперь в них было что-то ещё — тихая, отчаянная надежда.

Они заснули, обнявшись.

Настя проснулась раньше. Было ещё темно. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и слушала ровное дыхание Лёши рядом. Его рука всё ещё лежала у неё на талии — тёплая, тяжёлая, родная. А внутри у неё уже всё давно горело.

«Я спала со своим братом. Я просила его кончать в меня. Я хотела от него детей. Я говорила ему «трахай свою девочку». Я кончала, когда он заливал меня. Мы — уроды. Мы заслуживаем только ненависти».

Мысли крутились по одному и тому же кругу, как нож в ране. Она пыталась их остановить. Пыталась вспомнить, как он смотрел на неё сегодня ночью, когда входил в неё медленно и глубоко, глядя в глаза. Как шептал «я твой». Как они потом решили уехать. Как она ещё час назад лежала у него на груди и думала: «Наконец-то я дома».

Но всё это теперь казалось издевательством.

«Даже если мы уедем... я всегда буду знать. Я всегда буду помнить, что он — мой брат. Что я хотела носить его ребёнка. Что я кончала от того, как он трахает меня. И он тоже будет знать. Каждый раз, когда будет смотреть на меня, он будет видеть сестру, которую трахал. Которой кончал в пизду. Которой говорил «я люблю тебя» после того, как узнал правду».

Слёзы текли из уголков глаз, не доходя до висков. Она боялась пошевелиться — боялась, что он проснётся. Боялась увидеть его глаза. Боялась, что если он сейчас обнимет её и скажет «всё будет хорошо», она снова сломается и останется. А она уже не могла оставаться. Не могла жить с этим знанием внутри себя.

Она тихо, миллиметр за миллиметром, убрала его руку со своей талии. Лёша тихо вздохнул во сне, но не проснулся. Настя замерла, глядя на него. На его спокойное лицо. На губы, которые ещё недавно целовали её и шептали самые грязные и самые нежные слова одновременно.

«Прости меня... — подумала она. — Я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что это меня убивает. Но я не могу быть твоей сестрой и твоей женщиной одновременно. Я не выдержу».

Она встала. Ноги дрожали. В груди было пусто и одновременно так больно, что хотелось выть. Она прошла в ванную, тихо прикрыла за собой дверь и включила свет. В зеркале она увидела чужое лицо — бледное, с красными глазами и пустым взглядом.

«Я не хочу умирать... — прошептала она себе в отражении. — Я хочу жить. С ним. Но я не могу. Я не могу просыпаться каждое утро и помнить, кто он мне. Я не могу смотреть, как он будет смотреть на меня и вспоминать, как я просила его кончать в меня глубже».

Она открыла шкафчик. Руки тряслись так сильно, что она едва удержала бритву. Разбила её о край раковины. Стекло звякнуло, один осколок упал в раковину, второй остался у неё в руке — длинный, острый, с зазубренным краем.

Настя медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Посмотрела на свои запястья. На голубые вены под тонкой кожей. На секунду её охватил ужас. Она представила, как Лёша проснётся, войдёт сюда и увидит её вот так. Увидит кровь. Увидит, что она его бросила самым страшным способом.

«Он будет один... — подумала она, и слёзы хлынули сильнее. — Он будет совсем один. Как и я всю жизнь. Но лучше так. Лучше он будет жить с памятью обо мне, чем жить со мной и каждый день умирать внутри от того, кто я ему».

Она прижала осколок к левой вене. Рука дрожала. Она сделала глубокий вдох и медленно, решительно провела по коже. Кожа разошлась сразу, кровь хлынула тёплой, густой струёй. Настя тихо всхлипнула — не от боли, а от осознания, что пути назад больше нет. Она быстро, пока не передумала, провела осколком по правой вене. Кровь потекла и оттуда.

Она откинула голову на стену и закрыла глаза. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью на шее.

— Прости меня, Лёша... — прошептала она еле слышно, голос уже слабел. — Я не могу так жить. Я не могу быть уродом. Я не могу быть твоей сестрой. Я люблю тебя... больше всего на свете. Но я не могу.

Кровь стекала по её рукам, по животу, собиралась лужей между ног. Она чувствовала, как тепло уходит из тела. Как пальцы ног начинают холодеть. Как мысли становятся вязкими и медленными.

«Хорошо... — подумала она уже почти спокойно. — Сейчас всё закончится. И ему не будет так больно».

Она потеряла сознание, когда кровь уже растеклась по белому кафелю тёмно-красной лужей.

Лёша проснулся от холода.

Рука, которой он обнимал её, лежала на пустом месте. Простыня под ней была холодной. Он открыл глаза, ещё не до конца проснувшись, и автоматически протянул руку в ту сторону, где она должна была быть.

— Настя? — позвал он тихо, сонным голосом.

Ответа не было. Только тишина и слабый свет, пробивающийся из-под двери ванной.

Он сел. В груди уже начало холодеть. Он посмотрел на дверь. Она была чуть приоткрыта, из-за неё падал узкий полоска света.

— Настя? — позвал он громче. Голос всё ещё был хриплым от сна, но уже с тревогой.

Он встал. Босиком прошёл через комнату. Толкнул дверь ванной.

И замер на пороге.

Сначала он увидел кровь.

Она была везде. На белом кафеле — большая, почти чёрная в свете лампы лужа. Она растекалась от её ног к раковине. На её руках, на животе, на внутренней стороне бёдер. Запястья были разрезаны глубоко, кожа расходилась, и из ран всё ещё медленно сочилась кровь, хотя уже почти не текла.

Настя сидела, прислонившись спиной к стене. Голова чуть запрокинута, глаза закрыты. Лицо бледное, почти серое, с синим оттенком вокруг губ. На щеке засохла слеза. Рот слегка приоткрыт. Одна рука лежала ладонью вверх на полу, вторая — на бедре. Осколок бритвы валялся рядом.

Лёша сделал шаг внутрь. Ноги внезапно стали ватными, как у пьяного. Он опустился на колени прямо в кровь. Тёплая, липкая. Она сразу пропитала штаны.

— Настя... — выдохнул он.

Голос сорвался.

Он схватил её за руку. Холодная. Совсем холодная. Он прижал два пальца к её запястью, выше разреза, пытаясь нащупать пульс. Пульса почти не было — слабые, редкие толчки под пальцами.

— Нет... нет, нет, нет... — он повторял это как заклинание, покачиваясь. — Настя, пожалуйста... пожалуйста, не надо...

Он сорвал с себя футболку, скрутил её и попытался обмотать вокруг её левого запястья, затянуть. Кровь сразу пропитала ткань. Он сделал то же самое со вторым запястьем, руки тряслись так сильно, что он едва справлялся. Потом прижал её руки к своей груди, пытаясь остановить кровь своим телом.

— Настя... солнышко... пожалуйста... — голос ломался, он уже не контролировал его. — Я здесь. Я с тобой. Не уходи. Пожалуйста, не уходи...

Он прижался лбом к её колену. Кровь мазнула ему по щеке, по губам. Он даже не заметил. Слёзы хлынули из глаз — впервые за много лет он плакал так, не сдерживаясь, с надрывом, почти воя.

— Я не дам тебе... — бормотал он, прижимая её холодные руки сильнее. — Я не дам. Ты не можешь... ты не имеешь права... Настя, пожалуйста... я люблю тебя... я люблю тебя, слышишь? Я не отпущу тебя. Даже если ты меня ненавидишь. Даже если мы уроды. Я не отпущу...

Он качался взад-вперёд, держа её на руках, кровь размазывалась по его груди, по животу, по ногам. Он целовал её холодные пальцы, её запястья, оставляя на них отпечатки своих губ в крови. Потом прижался лицом к её шее, чувствуя, как слабо бьётся под кожей жилка.

— Прости меня... — шептал он ей на ухо, голос уже почти неслышный. — Прости, что не понял. Прости, что не удержал. Прости, что мы такие... Прости, что я тебя люблю. Прости...

В ванной было тихо. Только звук его прерывистого дыхания, тихое капание крови с её пальцев на кафель и его шёпот, который постепенно переходил в беззвучное, надрывное рыдание.

Он не звал на помощь. Не звонил. Просто сидел на полу в её крови, прижимал её к себе и плакал, как ребёнок, которого только что убили.

На Boosty уже больше историй, чем ты успеешь прочитать за неделю.

Новым подписчикам дарю бесплатный период! Полный доступ ко всей закрытой библиотеке сразу.

Не сиди на сухом пайке — переходи и читай всё самое горячее:

https://boosty.to/bavial/subscription-level/3974658/promo/173802?linkId=86de3e10ef4b90ccd4fa473f6f2449c6