Наташа осталась на остановке. Блузка расстёгнута. Юбка мятая. Шарф соскользнул на землю. Она стояла и дрожала. Не от холода. От послевкусия. От того, что только что произошло. От того, как легко это произошло. От того, что она дважды кончила в переполненном автобусе, и никто не вмешался, и она не хотела, чтобы вмешивались.

Она подобрала шарф. Попыталась застегнуть блузку — пуговицы не слушались, пальцы тряслись. Пошла к «Веретеновонефтепродукту» пешком. Шла медленно. Мокрая. Растрёпанная. С румянцем на щеках, который не имел отношения к жаре.

У главного входа её ждал Сергей Петрович — охранник, пятьдесят четыре года, коренастый, лысеющий, в серой форменной куртке с нашивкой ЧОП, с хронической иронией в глазах.

Он увидел её издалека — мокрую блондинку в белом. Поднял глаза от телефона. Усмехнулся.

— Доброе утро, Наталья Сергеевна, — сказал он, когда она подошла к стойке. — Вы сегодня прямо в стиле «мокрых снов» местного масштаба. Кондиционер в автобусе всё ещё не починили, или у вас личная поломка?

Наташа не ответила. Она вспомнила, что забыла пропуск на столе в кабинете.

— Сергей Петрович, — сказала она хрипло, — я без пропуска. Можно я в журнале распишусь?

— Давайте, — он пододвинул журнал. — Только пишите в графе «причина входа».

Наташа обошла стойку сбоку, нагнулась к журналу. Левая рука упёрлась в столешницу, правая взяла ручку. И в этот момент, когда она склонилась над стойкой, её мокрая белая блузка обвисла вперёд под собственной тяжестью, и Сергей Петрович, сидевший по ту сторону стойки на уровне её груди, увидел всё.

Тёмные ореолы диаметром с пятирублёвую монету. Заострённые соски — розовато-коричневые, твёрдые от контраста между уличной жарой и тенью под козырьком, — которые отчётливо проступали сквозь мокрую ткань, как два маленьких тёмных солнца. Ни бюстгальтера, ни сорочки — только её тело.

Сергей Петрович был профессионалом. Он не отвёл взгляд — потому что отводить взгляд было бы заметнее, чем не отводить. Когда Наташа выпрямилась, протягивая ему журнал, он посмотрел ей в глаза. Потом — на её грудь. Потом — снова в глаза. Усмехнулся.

— Расписались, — сказал он. — Проходите. Только Наталья Сергеевна — лифчик вы сегодня забыли, или принципиально?

— Что?

— Ничего-ничего, — сказал он. — Идите. Ирина Львовна уже интересовалась, придёте ли вы сегодня вовремя.

Она прошла через турникет. Каблуки простучали по кафелю.

Сергей Петрович достал из-под стойки второй телефон — служебный, тот, что знала только Ирина Львовна.

«Ирина Львовна, ваша Наталья Сергеевна только что прошла. Видок — будто в канаве побывала, а не в автобусе. Вся мокрая, блузка прозрачная — хоть стой, хоть падай, всё видно. Без лифчика, без трусов — по походке понял. Шарф на шее, но всё время сползает. Состояние... как бы вам сказать... средневековое, но в хорошем смысле. Не „изнасиловали", а „насиловали, и ей понравилось, и теперь она не знает, что с этим делать". И ещё — уважаемая Ирина Львовна — она нагнулась ко мне в журнале расписаться. Видел всё. Без лифчика, в мокрой блузке, два тёмных ореола и два заострённых пика. Размерчик, между прочим, для нашей провинции выдающийся. Короче, товар лицом. Стоит ли задержать или пусть к вам сама дойдёт?»

Ответ пришёл через пятнадцать секунд.

«Пусть сама. Не задерживать. Если попытается выйти до 18:00 — задержать. И Сергей Петрович — скиньте мне это описание на личную почту. Для архива. Кстати, размер — это полезная информация. Спасибо.»

«Уже скинул, Ирина Львовна. Старый архив или новый?»

«Очень старый. Она просто ещё не в курсе.»

«Понял. Кстати, она мимо меня прошла — насвистывала. Вроде „Мурку", но не уверен.»

«Вот именно. Это и есть правильное состояние. Спасибо, Сергей Петрович. И пожалуйста, в следующий раз — не пяльтесь так откровенно. Я ценю вашу наблюдательность, но не хочу, чтобы она чувствовала себя неловко.»

«Так она же сама нагнулась, Ирина Львовна. Я что, должен был отвернуться?»

«Должны были сделать вид, что не заметили. Это называется „тактичность".»

«Тактичность — это когда в бухгалтерии пломбируют счётчики и делают вид, что не воруют. А я — охранник. Моя работа — замечать.»

«Ваша работа — замечать нарушителей. Она — не нарушитель. Пока. Спасибо, Сергей Петрович. Смените тему.»

Через минуту дверь лифта наверху открылась — Наташа прошла к своему рабочему месту. По звуку её каблуков он мог сказать, что она не дошла до стола, а остановилась где-то посередине, у зеркала в приёмной. Стояла там секунд тридцать. Потом пошла дальше. Каблуки снова застучали.

Где-то между лифтом и приёмной с неё опять упал шарф. Она снова не заметила. Валентина — шестидесятилетняя секретарша Ирины с пенсне на цепочке — подобрала шарф перчаткой и убрала в ящик своего стола. Через десять минут шарф лежал в красной папке Ирины Львовны, аккуратно сложенный, с монограммой «Н.С.В.» в углу.

Кондиционер в офисе хрипел. После уличной жары сотрудников обдало холодом. Наташа вошла — и холод ударил по её мокрой коже. Блузка моментально начала сохнуть, но вместо того, чтобы отлипнуть от тела, она стянулась, обтягивая каждый изгиб ещё туже. Соски проступили под тканью двумя тёмными точками.

Юра из маркетинга задержал взгляд на её груди. Катя из бухгалтерии отвернулась, сделав вид, что роется в сумке. Лена-аналитик, двадцатичетырёхлетняя девочка в очках, посмотрела на неё, быстро покраснела и опустила глаза в монитор.

Наташа села за свой стол. Включила компьютер. В его тусклом отражении она увидела себя — то, чем она стала за последний час. Блузка сухая, но сидящая как вторая кожа. Волосы прилипли к вискам. Лёгкий румянец на скулах. И глаза — другие. Не испуганные. Не виноватые. Голодные, но не к еде.

Она накинула пиджак. Он был узок, расстёгнут, не скрывал ничего.

— Наташ, ты в порядке? — шёпотом спросила Катя.

— Да, — ответила Наташа. — Просто автобус. Кондиционер опять сдох. Сварилась заживо.

Катя посмотрела на её грудь — пот и остаточное тепло четырёх чужих тел. На шею — чистую, но горячую на вид. На руки — без синяков, но дрожащие. Не от страха. От перенапряжения.

— Сварилась, — повторила Катя. — Ладно. Я рядом.

В 9:55 открылась дверь кабинета напротив. Из неё выглянула Валентина и зачитала, как приговор:

— Наталья Сергеевна. К Ирине Львовне. Срочно. Без звонка. Без сумочки. Без телефона. Только вы и ваша мокрая блузка.

Валентина исчезла за дверью. В отделе повисла тишина. Все сделали вид, что не слышали.

Наташа встала. Три шага до двери Ирины. Каждый шаг — как шаг к гильотине.

Часть четвёртая: Допрос

Ирина Львовна сидела за столом — единственным предметом мебели, который выглядел так, будто его привезли из Саратова. На столе лежали три папки: серая, чёрная и красная. В углу красной торчал знакомый тёмно-бордовый шарф с монограммой «Н.С.В.».

— Сядьте, — сказала Ирина, не здороваясь.

Наташа села. Кресло прогнулось, и ткань блузки прилипла к спине от пота.

Ирина открыла красную папку. Внутри — трудовой договор Наташи, должностная инструкция, её фотография с прошлогоднего корпоратива, и в самом конце — служебная записка от Сергея Петровича:

«Довожу до сведения: 27.06.2026 в 09:43 на проходной появилась сотрудница Наталья С. Волкова в ненадлежащем виде — мокрая одежда, открытые участки тела. Предположительно — инцидент в общественном транспорте. Прошу рассмотреть вопрос о служебной проверке.»

Ирина закрыла папку. Положила ладони на стол. Посмотрела на Наташу.

— Я не знаю, что с вами произошло, — сказала она ровно, холодно. — Я знаю только то, что вижу. А вижу женщину, у которой мокрая блузка, нет лифчика, нет трусиков, лицо — будто час назад кончила, и взгляд, будто хочет ещё. Расскажите мне. С самого начала. Коротко. Что было в автобусе.

Наташа открыла рот. Голос был сиплым.

— Я ехала на работу. В автобусе 121, маршрут по Речной. Кондиционер не работал. Блузка промокла. Стала прозрачной. На следующей остановке вошли четверо. Молодые парни. Окружили меня.

— Дальше.

— Они... стали прикасаться. Под предлогом, что тесно. Один — Кирилл, высокий — поставил руку мне на грудь. Через блузку. Сжал. Расстегнул пуговицы. Сжал голую грудь.

— Он лапал твои сиськи? — Ирина говорила это так, будто спрашивала, ела ли она сегодня завтрак.

—. ..Да. — Наташа сглотнула. — Да, лапал. Мял их. Правой рукой. Левой держал меня за талию.

— Что делал второй?

— Макс. Встал сзади. Его бёдра прижались к моим. У него была эрекция. Он начал покачиваться. Потом его рука залезла мне под юбку. Скользнула по бедру. Нашла, что там ничего нет. И...

— Он лапал твою пизду?

—. ..Да. Его пальцы... он ввёл два пальца. Сразу два. Без смазки. Я была мокрая ещё с утра. Я...

— Он тебя трахал?

—. ..Да. Пальцами. Грубо. Он... я не могла закричать, потому что если бы закричала, все бы увидели мою грудь. И его руку под юбкой. Я молчала. И...

— Тебе понравилось?

Наташа молчала. Потом:

— Да. Мне понравилось. Я кончила. Дважды. Один раз от его пальцев. Один раз — когда Кирилл прикусил меня за мочку уха.

— Дважды, — повторила Ирина. Без выражения. Как ставят галочку в протоколе. — Что ещё?

— На моей остановке они помогли мне выйти. Сказали: «Спасибо за поездку, мадам». Ушли. Я стояла на тротуаре. Мокрая. С расстёгнутой блузкой. Не могла застегнуть — пальцы не слушались.

Ирина сняла очки. Протёрла стёкла платком. Надела обратно. Тишина. Тикали часы на стене.

— Сколько раз за последний час вы хотели, чтобы это повторилось, — сказала она.

—. ..Каждые пять минут, — прошептала Наташа. — Каждые пять минут я вспоминаю их руки. И хочу ещё.

Ирина кивнула. Одним коротким движением. Как будто получила подтверждение диагноза.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь послушайте меня. У вас два варианта. Первый: увольнение по статье. Трудовая, уведомления мужу, родителям, сестре, соседке. После этого ищете новую работу — с высшим экономическим, в тридцать восемь, без рекомендаций. Второй: перевод в другой отдел. На новую должность. С зарплатой выше. Записка Сергея Петровича уничтожается. Никто ничего не узнаёт.

Наташа подняла голову:

— Какой отдел?

— Департамент глубоких коммуникаций, — сказала Ирина. — Внутреннее сокращение — ДГК. Звучит как PR-отдел, согласна. На бумаге — координация работы с ключевыми партнёрами, протокольные мероприятия. На деле — гостеприимство особого рода. Встречи. Приёмы. Сопровождение. Клиенты — мужчины и женщины, состоятельные, требовательные. Им нужно не кофе наливать. Им нужно внимание. Телесное, эмоциональное, полное. И вы — судя по вашему автобусу — умеете его давать. Лучше, чем думаете.

Наташа молчала. В голове было пусто. Только стук собственного сердца.

— В ДГК действует особый дресс-код, — продолжила Ирина. — Каблуки — обязательны, не ниже семи сантиметров. Бюстгальтеры — под полным запретом, без исключений. Трусики — только с открытой промежностью. Чулки — обязательны каждый день. Юбки — длина не ниже колена, но при подъёме открывают бёдра полностью. Обувь — всегда на каблуке. Это корпоративный стандарт.

— Я согласна, — сказала Наташа.

Ирина достала из ящика стола чистый лист. Написала: «27.06.2026. Согласие на перевод в ДГК. Подпись. Подпись мужа — после собеседования». Подвинула лист к Наташе.

— Подпишите. И расскажете мужу — обязательно. Я хочу, чтобы он пришёл вместе с вами в воскресенье в одиннадцать. У меня будет с вами обоими отдельный разговор. Ваш муж — ваш куратор, без его слова вы не выходите на встречу. Если он мне не подойдёт — я откажу вам обоим, и мы вернёмся к первому варианту.

Наташа подписала. Ирина забрала лист, убрала в красную папку, закрыла ящик на ключ.

— Теперь — вводный инструмент, — сказала Ирина. — Подарок от нового отдела. Наденете сегодня. Завтра. И в воскресенье на собеседовании с мужем. Без исключений.

Часть пятая: Пробка

Ирина достала из шкафчика чёрный кожаный кейс с серебряной монограммой «И.Л.». Поставила перед Наташей. Щёлкнула замками.

Внутри на чёрном бархате лежала анальная пробка. Из нержавеющей хирургической стали, отполированной до зеркального блеска. Гладкая, с узким закруглённым кончиком, плавно расширяющимся до широкого основания. На внутренней стороне основания, невидимая снаружи, гравировка: «Н.С.В. — 001». Длина — одиннадцать сантиметров. Ширина в самом широком месте — почти четыре. Рядом — маленький тюбик анальной смазки.

— Это ваш рабочий инструмент, — сказала Ирина. — В ДГК клиенты разные. Некоторые предпочитают пользоваться основным входом. Некоторые — этим. Некоторые — обоими сразу. Пробка готовит ваш организм к приёму. Держит вас раскрытой. Держит вас отмеченной. Носите её в течение всего рабочего дня. Снимать только перед сном, если я не дам других указаний. Достаньте. Смажьте. Вставьте. Здесь. Сейчас.

— Здесь? — переспросила Наташа.

— Здесь, — подтвердила Ирина. — Боковой комнаты у меня нет. И Валентина в любой момент может зайти с документами. Так и должно быть. Вы не прячетесь. Вы принимаете.

Дверь была прикрыта, но не заперта.

Наташа достала пробку. Холодная сталь обожгла пальцы. Она нащупала пальцами гравировку «Н.С.В.» — рельефные буквы, её имя в металле. Положила пробку на стол. Взяла тюбик анальной смазки.

— Встаньте, — сказала Ирина.

Наташа встала. Ноги дрожали.

— Повернитесь ко мне спиной. Поднимите юбку. Лубрикант — на анальное отверстие, щедро. Пальцами — ввести лубрикант внутрь. Потом — смазать пробку. Потом — ввести. Медленно. Если у вас получится сделать это при мне — вы сможете сделать это при ком угодно.

Наташа повернулась спиной. Подняла юбку. Под юбкой ничего не было. Её голые ягодицы сжались от неожиданности собственной наготы.

Стыд накрыл её горячей волной. Щёки горели, уши горели, горел затылок. И одновременно — другая волна: её тело предательски реагировало на собственную наготу, на взгляд Ирины, на мысль о том, что Валентина в любой момент может открыть дверь. Влага между ног, пульсация, прилив крови. Унижение смешивалось с возбуждением. Стыд смешивался с кайфом от того, что она делает это. Что она не останавливается.

Она выдавила анальную смазку на пальцы. Завела правую руку за спину, раздвинула ягодицы левой рукой. Начала вводить лубрикант в анальное отверстие. Палец вошёл легко. Она работала пальцами, разминая, проникая глубже, добавляя смазку. Звук — влажный, чавкающий — был слышен в тишине кабинета. Ирина ходила вокруг неё, осматривая со всех сторон, как осматривают товар на витрине.

— Щедрее, — сказала Ирина. — Внутри тоже смажьте.

Наташа добавила смазки. Продолжила. Звуки стали громче. Её пальцы двигались внутри неё ритмично, разрабатывая, подготавливая. Каждый раз, когда она проникала глубже, по позвоночнику пробегала дрожь — не от боли, а от ощущения, что её тело принимает это. Что её попка готова. Что она, Наталья Сергеевна Волкова, сама разрабатывает себе анальное отверстие пальцами, стоя в кабинете начальницы, с открытой дверью. И ей это нравится. И это её ужасает. И эти два чувства сосуществуют.

— Достаточно, — сказала Ирина. — Берите пробку. Смажьте. Введите.

Наташа взяла пробку. Смазала. Раздвинула ягодицы. Приставила закруглённый кончик к анусу.

В этот момент дверь кабинета дёрнулась. Голос Валентины снаружи:

— Ирина Львовна, можно вас на секундочку? Там из бухгалтерии принесли ведомость...

— Подождите, Валентина! — резко ответила Ирина, не отрывая взгляда от Наташи. — Через пять минут.

Голос за дверью замолк. Шаги удалились.

Наташа замерла. Её руки тряслись. Валентина была в одном метре от двери. Она могла войти. И что бы она увидела? Тридцативосьмилетнюю сотрудницу с задранной юбкой, голую ниже пояса, со стальной пробкой в руке.

И этот страх смешался с другим — страхом, что Валентина не войдёт. Что дверь останется закрытой. Что этот момент не повторится. Что если она сейчас не вставит пробку — этот кайф, тёмный, извращённый, растворится, и она снова станет той уважаемой Наташей, у которой есть муж, работа и репутация. А она уже знала, что не хочет обратно. Она уже не могла обратно.

— Вставляйте, — сказала Ирина.

Наташа надавила. Кончик вошёл легко. Расширяющаяся часть растянула анус, проникла глубже, заполнила. Наташа зажмурилась. Из горла вырвался тихий стон. Пробка продолжала входить, холодный металл нагревался от её тела, пока каплевидное основание с гравировкой «Н.С.В.» не мягко легло к её ягодицам.

Она выпрямилась. Опустила юбку. Пробка ощущалась при каждом вдохе. Это было не больно. Это было присутствие. Постоянное, молчаливое, невозможное проигнорировать. Маркировка. Клеймо. Стальное, с её инициалами, нестираемое.

— Хорошо, — сказала Ирина. — Справились. Слушайте внимательно. Сегодня досиживаете рабочий день до 18:00. С пробкой внутри. Без лифчика. Без трусиков. В чулках — купите в обеденный перерыв в магазине на первом этаже, Сергей Петрович пропустит. Ваш муж ждёт вас на парковке, не в офисе. Я не хочу, чтобы он поднимался. Я хочу, чтобы ваш куратор увидел вас впервые уже с пробкой внутри. Если он спросит, откуда это — расскажете ему всё. Завтра, суббота, в 10:00, адрес на этой карточке. В воскресенье, в 11:00 — вместе с мужем.

Наташа взяла визитку. Белый картон, золотое тиснение: «Ирина Львовна. Лично по рекомендации». Ниже, от руки: улица Мелиораторов, 14, квартира 3.

— Наталья Сергеевна, — окликнула её Ирина у двери.

Наташа обернулась.

— Умойтесь, — сказала Ирина. — Вы выглядите так, будто вас только что поимели в автобусе.

— Меня действительно только что поимели в автобусе, — сказала Наташа. — Четырежды.

— Вот именно, — ответила Ирина. — А теперь вас поимели в кабинете. Пробкой. Это повышение. Идите работайте.

Наташа вышла. В приёмной Валентина подняла голову от бумаг, посмотрела на неё поверх пенсне. Наташа покраснела так сильно, что жар дошёл до кончиков ушей. Ей показалось, что Валентина всё знает. Что Валентина слышала каждый звук через дверь.

Она села за свой стол. Юра посмотрел на неё, потом на её бёдра, и быстро отвернулся. Лена-аналитик заметила, что Наташа чуть-чуть покачивается на стуле, словно ей неудобно сидеть, и покраснела до ушей, уткнувшись в монитор.

Пробка внутри неё пульсировала в такт её сердцу. Гравировка «Н.С.В.» мягко упиралась в стенки, и при каждом движении Наташа чувствовала её присутствие. Она работала. Набирала текст. Отвечала на письма. И каждые три минуты ей приходилось сжиматься вокруг пробки, чтобы не застонать вслух, потому что она сидела именно там, где её тело хотело, чтобы её сжимали.

До конца рабочего дня оставалось семь с половиной часов.

Часть шестая: Парковка

В 18:00 Наташа вышла через главный вход. Сергей Петрович подмигнул ей вслед. Она не ответила.

На парковке, между пыльным серебристым дастером начальника отдела кадров и чёрной шкодой юридического отдела, стояла их гранта цвета белое облако. Дим, ее муж сидел за рулем и смотрел в телефон.

Когда Наташа открыла пассажирскую дверь и села, он убрал телефон и посмотрел на неё.

Он увидел всё. Мокрую блузку. Отсутствие лифчика. Расстёгнутые верхние пуговицы. Лёгкий румянец на шее и щеках. И походку — странную, не её, с расставленными ногами и непривычным покачиванием бёдер. Он не мог знать, что внутри неё сидит крупная стальная анальная пробка с гравировкой «Н.С.В.», — но он видел, что снаружи что-то изменилось. Что его жена больше не та, которая заходила в этот офис восемь лет подряд.

— Что с тобой? — спросил он, и голос его был хриплым.

Наташа не ответила сразу. Она закрыла дверь. Поправила юбку — машинально. Посмотрела на свои руки на коленях. Потом — на лобовое стекло, на закатное солнце, на пыльную парковку.

— Дима, — сказала она наконец. — Я не знаю, как тебе это сказать.

Он выключил магнитолу. Повернулся к ней. Ждал.

— В автобусе... — начала она. — Со мной кое-что случилось.

— Что? — спросил он, и в его голосе появилась та нотка, которую она знала пятнадцать лет: защитник. — Кто-то полез?

— Четверо. Студенты. Из аграрного. Они вошли на Мичурина. В автобусе было тесно, и я... — она запнулась. — Я поехала сегодня без белья. Без всего. Как иногда. И блузка промокла от жары, и они... поняли. Что на мне ничего нет.

— И?

— И они... — она не могла подобрать слова. — Они прижались. Все четверо. С разных сторон. Стали трогать. Под видом, что помогают держаться. Кирилл — это высокий, со щетиной — расстегнул мне две пуговицы и мял грудь. Через ткань, потом голую. Макс — тот, что сзади — залез рукой под юбку и...

— Кончил, — сказал Дима. Не спросил.

Наташа молчала. Потом:

— Два раза.

— Два раза, — повторил он. Отвернулся. Посмотрел на лобовое стекло. Потом — на неё. — И ты не закричала.

— Не могла. Если бы закричала, все увидели бы мою грудь. И его руку под юбкой.

— Понятно, — сказал он. Длинная пауза. Потом: — И что дальше?

— Дальше меня вызвали к Ирине Львовне.

— Это которая?

— Заместитель генерального. По работе с персоналом. Она... она знает.

— Что знает?

— Про автобус. Не про автобус конкретно, но про моё состояние. Сергей Петрович ей написал. Охранник. Что я пришла в ненадлежащем виде.

— И?

— И она мне сделала... выбор. Либо увольнение по статье, с уведомлением семье и соседке Тамаре Петровне. Либо перевод в другой отдел.

— Какой?

Наташа помолчала. Посмотрела в окно. Потом — на него. В её глазах было что-то, чего он раньше не видел.

— ДГК, — сказала она. — Департамент глубоких коммуникаций. Звучит как PR-отдел, да?

— А на деле?

— На деле... — она сглотнула. — На деле я не знаю точно. Она объясняла, но я не всё поняла. Что-то про встречи с партнёрами. Сопровождение. Гостеприимство. Клиенты — мужчины и женщины. Им нужно внимание. Телесное. Эмоциональное.

— Телесное внимание, — повторил Дима. — Это как?

— Я думаю... — она не договорила.

— Ты думаешь, это как в клубе, — сказал он. — Только за деньги. И с тобой.

Наташа молчала. Это было достаточным ответом.

— Что ещё она сказала? — спросил Дима. Голос был ровный, но в нём появилась дрожь — на дне, как далёкий подземный толчок.

— Сказала, что мне нужен куратор. Кто будет согласовывать, кто и как... пользуется мной. Она сказала, что хочет видеть тебя. В воскресенье. В одиннадцать. У неё дома, на Мелиораторов. Чтобы убедиться, что ты подходишь.

— Подхожу для чего?

— Для того, чтобы быть моим куратором. Чтобы решать за меня, с кем, когда, как. Сколько. За сколько. Чтобы ты знал всё. Каждый раз. И давал или не давал разрешение.

Дима уронил руки на руль. Сжал. Разжал. Снова сжал. Она видела, как побелели костяшки его пальцев.

— И что ты ей сказала? — спросил он.

— Согласилась.

— Без меня?

— У меня не было времени. Она сказала — минута. Я подписала. Согласие на перевод. С пометкой, что твоя подпись будет после собеседования.

— То есть меня ещё не спрашивали.

— Нет. Она хочет спросить в воскресенье. Лично.

Дима выдохнул. Длинно. С дрожью. Его пальцы разжались на руле. На ладонях остались белые полумесяцы от ногтей.

— А пробка? — спросил он вдруг.

— Что? — Наташа не поняла.

— У тебя что-то в... — он не договорил. Покраснел. Отвернулся.

Наташа молчала три секунды. Потом положила руку ему на колено. Он вздрогнул.

— Да, — сказала она тихо. — Пробка. Стальная. С моими инициалами. Ирина дала. Подарок от нового отдела. Я должна носить её весь день. Сказала — ты увидишь меня с ней впервые уже так. Не раньше. Специально так попросила. Чтобы ты понял, что это серьёзно. Что это не игрушка.

Дима молчал. Его челюсть двигалась — он стискивал зубы, и этот жест она знала пятнадцать лет: он так делал, когда злился на себя, когда ненавидел себя за что-то, что не мог контролировать.

— В воскресенье, — сказал он наконец. — В одиннадцать. Мелиораторов, 14. Квартира 3.

— Да.

— И я должен буду... соглашаться. На то, чтобы мою жену... кто-то... за деньги.

— Ты не будешь обязан. Ты будешь куратор. Это значит — ты решаешь. Не она. Не я. Ты. Если тебе что-то не нравится — ты говоришь «нет», и не происходит.

— А если мне нравится всё?

Наташа посмотрела на него. Он смотрел не на неё — смотрел на свои руки на руле. На белые полумесяцы. На свои пальцы, которые дрожали.

— Тогда, — сказала она, — мы поедем в воскресенье вместе. И я буду твоей. Всей. Всеми моими дырочками. Всеми моими «да». И ты будешь решать, кому и когда. И за сколько.

Дима не ответил. Включил поворотник. Отъехал от парковки. Не заметил, что его пенис стоит — упирается в ширинку, и это причиняет ему боль, и он ненавидит себя за это, и его ненависть тоже возбуждает его, и эта двойная спираль — отвращение к себе и желание — была той самой нитью, за которую Ирина Львовна будет тянуть его следующие месяцы.

Наташа тоже не заметила. Она смотрела в окно, на закатное солнце над пыльной Речной, на прохожих с пакетами из «Магнита», и думала о том, что через двенадцать часов она должна быть на Мелиораторов, 14, в квартире 3, в чулках, без лифчика, с пробкой «Н.С.В.» внутри, и что никто из этих прохожих никогда не узнает, что она только что перевелась в ДГК, а её муж согласился стать куратором шлюхи — и что оба они хотят этого, и что это страшнее всего, что с ними случалось в жизни.