Что Диму тогда занесло на рынок, он и сам сейчас толком объяснить не мог бы. Просто шёл мимо и зашёл. И нельзя сказать, что ему там что-то было нужно — нет, просто так, от нечего делать. Погода стояла жаркая, и Дима подошёл к ларьку, чтобы выпить воды. Взял стакан и отошёл в сторону, дабы не мешать остальным. Напротив стоял парень и подозрительно глядел на него. Дима его не знал, а он всё смотрел и смотрел — так, словно пытался вспомнить, где мог его видеть.

Он уже поставил стакан и собрался уходить, как вдруг парень тихо спросил:

— Плакат купить не хочешь?

Дима внимательнее посмотрел на него: вроде на бомжа не похож, одет нормально, трезвый. Огляделся, но нет — он обращался именно к нему.

— Что за плакат? — спросил он, подходя ближе.

Он развернул холст. В натуральную величину на нём была изображена девушка, очень красивая девушка.  Она стояла на коленях в воде, на самом морском берегу. Из всей одежды на ней был лишь чёрный кружевной лифчик, туго обтягивающий упругую грудь, да что-то вроде прозрачного газового платка, наискосок повязанного вокруг восхитительных бёдер. Загорелая гладкая кожа, очень красивые ножки, светло-каштановые волосы ниже плеч, лежащие крупными волнами, бледные губы... Она Диме безумно понравилась.

— И сколько хочешь? — разглядывая плакат, спросил он.

— Сколько не жалко. Красивая она, да? — спросил торговец, быстро грустнея.

Дима оказался в тупике. Денег с собой было совсем мало, а обижать парня, предлагая гроши, не хотелось. В итоге он выгреб всё, что оставалось в кармане:

— За триста отдашь?

— А что, больше нет? — парень совсем скис.

— Больше нет. Картинка стоящая, но это всё.

Дима уже развернулся, чтобы уйти, но парень окликнул его:

— Постой. Бери за триста.

Дмитрий взял плакат, отдал деньги и снова приоткрыл край, чтобы взглянуть на неё. Хотел было спросить у парня, зачем же он её продаёт, но того уже и след простыл.

С пустыми карманами, но зато с красоткой за пазухой Дима вернулся домой. Положил свёрнутый холст на полку в шкафу, намереваясь в выходные повесить его на стену. Тут ему позвонили, и Дима ушёл. Вернулся поздно, а следующие два дня было совсем не до искусства — так что плакат спокойно пролежал в шкафу до самой субботы.

В субботу он зачем-то полез в шкаф, наткнулся на плакат и решил всё-таки его повесить. В спальне как раз напротив кровати оставалось свободное место. До вечера смотрел телевизор, затем, выпив бутылочку пива и немного подремав на диване, отправился спать.

Проснулся часа в три ночи, естественно, по нужде. Машинально бросил взгляд на стену. Сначала спросонья даже не понял, в чём дело. Минуты две пролежал, чувствуя, что чего-то не хватает, пока окончательно не проснулся. Ну конечно — плакат! Он чётко помнил, как вешал его накануне, а теперь стена была пуста. Он резко сел на кровати.

— Что, не спится? — раздался в тёмной комнате негромкий, приятный женский голос.

Димка вздрогнул и обернулся. Слева от кровати, у самой стены, стояла ОНА — девушка с плаката.

— Не бойся меня, я не причиню тебе зла, — так же тихо, с едва заметной чарующей хрипотцой в голосе произнесла ночная гостья.

Парен открыл было рот, но не смог выдавить ни звука. Она пересекла комнату и встала у окна. Лунный свет мягко отразился от её гладкой смуглой кожи, а единственная деталь одежды — кружевной лифчик — словно стал ещё чернее. Она провела рукой по волосам и посмотрела прямо на него. Мысли путались, его буквально парализовал страх. Девушка поправила платок на бёдрах и снова спросила:

— Так и будешь молчать?

— Ты кто?.. Как ты сюда попала? — наконец услышал Дима собственный хриплый голос.

— Ты спал, и я вошла. Но не через дверь, — она кивнула в сторону стены, где вместо плаката теперь белел абсолютно чистый ватман.

— Хочешь сказать, что сошла с картинки? — выдавил он.

— Да, — просто ответила она и присела на край его постели.

— Это невозможно! Я, наверное, дверь забыл запереть, вот ты и зашла... Но зачем? И кто ты такая? Ты похожа на какую-то актрису, очень красивая и…!

Он замолчал, тяжело дыша. Девушка полуобернулась через плечо:

— Успокоился?

— Нет! Я, наверное, выпил что-то не то. Пиво палёное стали продавать, точно! Глюки...

— Думаешь, я твоя галлюцинация? Хм... я не привидение. Коснись меня, если глазам не веришь.

Дима нерешительно протянул руку и дотронулся до её плеча. Это было самое настоящее девичье плечо: гладкое, мягкое, тёплое и очень приятное на ощупь.

— Убедился? — спокойно, не оборачиваясь, спросила она.

— Кто же ты? — вновь, как баран, повторил он.

— Тебе это так важно знать прямо сейчас?

— Вообще-то да. Ты в моей спальне, я тебя не знаю... Вдруг ты пришла меня ограбить?

— Ха... Посмотри на меня. Думаешь, я подходяще одета для ограбления? — она соблазнительно положила ногу на ногу, и её плотные бёдра матово отсвечивали в лунном свете.

— Нет, но это меня и настораживает.

— Что именно? — она поднялась с кровати.

— Ты слишком красивая и... — он осекся.

— Что опять «и»? — она лукаво приподняла одну бровь.

—. ..и сексуальная! — наконец признался Дима.

Девушка с улыбкой снова села рядом.

— Поэтому ты и купил плакат со мной?

— Если честно, да. Я не знаю, почему выбрал именно его, просто ты мне очень понравилась.

— «Наверное»? Так ты ещё не решил, нравлюсь я тебе или нет?

Он вдруг смутился и быстро добавил:

— Конечно понравилась! Иначе зачем бы я отдал за тебя последние три сотни?

— Ты купил меня за триста рублей?! Ох, ёлки-моталки... Как стремительно я дешевею, даже стыдно! — с иронией проговорила она.

— Извини, больше просто не было, — виноватым тоном произнёс Дмитрий.

— Так ты отдал свои последние деньги за моё изображение?

— Ну да. Но оно того стоило. Мне нравятся такие... — он окинул взглядом её роскошные формы.

— Бёдры или груди? — иронично щурясь, спросила красавица.

— Девушки целиком. Ты прекрасна. Я бы и больше отдал.

— Значит, не жалеешь?

— Что за глупости... Конечно же нет! — воскликнул он, сглатывая слюну.

— Что ж, постараюсь не разочаровать тебя.

— Не разочаровать в чём? — зачем-то задал он глупый вопрос, хотя в глубине души уже обо всём догадался.

— Будешь делать вид, что не понимаешь?

Лукаво улыбаясь, она плавным движением развязала платок, обернулась и посмотрела парню прямо в глаза. Дима пересел поближе, прямо к ней. Начиная осваиваться, положил руку на её ногу чуть выше колена. Кожа была шелковистой и горячей. Он всё ещё до конца не верил в происходящее, но шальная мысль: «Когда ещё такое приснится? А впрочем — это же МОЙ сон!» — заставила его стать смелее.

Он провёл рукой вверх по её бедру, и девушка никак не воспротивилась. Окончательно потеряв голову, он увлёк её за собой на постель. Та немногочисленная одежда, что была на ней, вмиг оказалась на полу.

Его ищущие губы заскользили по её гладкому, плотному телу, словно сделанному из нежнейшего шёлка. Её лоно было горячим и влажным, пальцы легко проникли внутрь, встречая желанный отклик. Запах распалённого девичьего тела сводил с ума. Месяц воздержания после расставания с бывшей подругой превратил Диму в ненасытного зверя. Он терзал её тело руками и губами, а она не просто не сопротивлялась — она страстно стонала, отвечая на каждый натиск, и нежно целовала в ответ. Её губы ласкали его грудь, живот, спускались всё ниже, пока не достигли цели. В искусстве ласки ночная гостья оказалась на высоте — её губы и горло творили что-то невероятное, чувствовалась огромная практика. Теряя контроль от удовольствия, молодой мужчина сжимал её волосы, полностью отдаваясь этому безумному процессу.

Затем, сжалившись над ней, он аккуратно отстранил её, опрокинул на спину и развёл её колени. Лоно, блестящее от смазки, маняще раскрылось перед ним. Поднимаясь выше и покрывая её поцелуями, уверенно вошёл в её жаждущую глубину. В этот момент в Диме проснулся настоящий стахановец — он двигался мощно, быстро и без устали, словно выполняя главный план в своей жизни.

Чего у них только не было этой ночью! Дима превзошёл сам себя, да и она не давала перевести ему дух. Под утро Дима был вымотан так, будто в одиночку разгрузил вагон кирпичей. Откинувшись на подушки, они лежали абсолютно нагие и тяжело дышали.

— Теперь ты должен продать плакат, — наконец отдышавшись, тихо сказала она.

— А если я не хочу? Не продам, и всё. Что тогда?

— Мы всё равно больше не встретимся. По крайней мере, так.

— Но почему?! — с искренним сожалением в голосе спросил Дима.

— Такие правила. И поверь, не я их придумала.

— Что ещё за правила? — ему ужасно не хотелось её отпускать.

— Я буду привязана к картинке, пока не сменю десять владельцев, и каждый из них должен остаться мной доволен. Ты обязан будешь продать меня или подарить кому-нибудь. Но цену покупатель должен назвать сам, а подарить меня можно только другу или близкому человеку.

— А если я этого не сделаю? — он приподнялся на локте, заглядывая ей в лицо.

— Тогда ты меня убьёшь. Моё существование просто прекратится. Не делай этого... Только к человеку, которого я сама смогу полюбить, я вернусь навсегда. Но потом.

Дима впал в ступор. Ни дарить, ни тем более продавать эту невероятную красавицу у него не было ни малейшего желания. Но по её глазам он видел, что поступить иначе нельзя. Внутри взыграла эгоистичная ревность: он не хотел делить её с другими мужчинами. И тут ему в голову пришла спасительная мысль.

— А можно я подарю тебя девушке?

— Почему именно девушке? — удивлённо спросила она.

— У меня есть знакомая, она лесбиянка. У неё весь дом подобными плакатами увешан, так что мой подарок будет вполне уместен. Да и у неё на следующей неделе день рождения. Мне будет гораздо проще отдать тебя, если я буду знать, что ты окажешься в женских руках, а не у другого мужика.

— Она хоть красивая? — лукаво улыбнулась гостья.

— Да.

— Блондинка?

— Рыжая.

— Что ж, можно. Давно у меня рыженьких не было, — гостья негромко хохотнула. — Только не говори ей ничего, ладно?

А потом он неожиданно заснул. Просто провалился в глубокий, беспамятный сон — так крепко он не спал никогда в жизни.

Утром плакат висел на своём прежнем месте. Только сильно смятая постель да стойкий аромат ночной страсти напоминали о том, что всё это вовсе не привиделось. Как ему ни было жаль, но он послушно снял плакат со стены, вздохнул, бросил на него последний взгляд и аккуратно свернул в трубку.

***  ***  ***

...Прошло два года. Была уже глубокая осень, когда я вновь оказался на том самом рынке. Купив всё необходимое, Дима решил напоследок пройтись по рядам, где с рук торговали подержанными вещами. На углу, возле лотка с какой-то домашней утварью, одиноко стояла молодая девушка в куртке. Из её расстёгнутого ворота торчал скрученный в трубку плотный лист бумаги.

Дима пристально посмотрел на неё. Она встретилась с ним взглядом, внимательно вгляделась в его лицо и вдруг тихо спросила:

— Плакат купить не желаете?

***  ***  ***

В её глазах, полускрытых натянутой по самые брови вязаной шапочкой, вспыхнула какая-то отчаянная, почти умоляющая надежда. Осенний ветер швырял под ноги пожухлые листья, но мне в одну секунду показалось, что воздух вокруг нас потеплел.

Дима сделал шаг вперёд, чувствуя, как бешено заколотилось сердце. Два года. Два долгих года он вспоминал ту безумную ночь, аромат её кожи и шёпот, лишающий воли.

— И сколько же вы за него хотите? — его голос прозвучал глуше, чем хотелось бы.

— Сколько не жалко, — повторила она ту самую, до боли знакомую фразу. — Но... вы должны назвать цену сами. Таковы правила.

Он посмотрел на бумажную трубку, торчащую из её куртки, а потом снова на неё. Девушка была симпатичной, с озябшими красными пальцами, которыми она судорожно сжимала ворот. И тут меня осенило. Его рыжая подруга-лесбиянка... Десять владельцев… Каждый должен остаться доволен…

— Десятый... — прошептал Дима. — Ты — десятая владелица?

Девушка едва заметно, облегчённо кивнула.

— Света (он её не знал) подарила его мне год назад, — тихо сказала продавщица, оглядываясь по сторонам. — Сказала, что этот плакат приносит... удивительные сны. И она была чертовски права. Но пришло время расстаться. Возьмёте?

Он полез в карман. На этот раз у Дмитрия не было нужды наскребать жалкие гроши. Он достал новенькую пятитысячную купюру и протянул её девушке.

— Пойдёт?

Её глаза расширились. Она быстро забрала деньги, словно боялась, что он передумает, и дрожащими руками протянула заветный рулон.

— Забирайте. И... пусть она сделает вас счастливым так же, как сделала меня.

Дима не стал расспрашивать подробности её «счастливых снов» с его ночной гостьей — ревность снова уколола где-то под рёбрами, хотя теперь это уже не имело значения. Он сжал плакат в руке. Бумага казалась невероятно тёплой, почти горячей, будто под матовой поверхностью пульсировала живая кровь. Когда он обернулся, чтобы попрощаться с девушкой-продавцом, её уже не было. Она растворилась в рыночной толпе так же стремительно, как и самый первый продавец два года назад.

Домой он практически летел.

Дома Дима не стал медлить. Стянув куртку, прошёл в спальню. Стена напротив кровати за эти два года так и осталась пустой — он принципиально ничего туда не вешал, храня верность своей призрачной любви.

Дрожащими пальцами Дима развернул холст. На него снова смотрела она — та же сводящая с ума фигура, тот же соблазнительный изгиб бедра, прикрытый прозрачным платком, те же бледные, полуоткрытые губы. Но мне показалось, что её взгляд изменился. Теперь в нём не было прежней холодной статичности. Она смотрела на него лукаво, торжествующе, словно говоря: «Ну привет, мой хороший. Я вернулась».

Он закрепил плакат на стене. На часах было всего четыре дня, но за окном уже сгущались ранние осенние сумерки. Ждать ночи? У него уже не было сил ждать. Дима задёрнул плотные шторы, погрузив комнату в полумрак, разделся догола и лёг на кровать, не сводя глаз с её изображения.

Усталость от долгой прогулки и нервное напряжение взяли своё — он провалился в лёгкую дремоту.

Проснулся от странного ощущения. По его груди скользило что-то невероятно нежное, прохладное и одновременно обжигающее. Дмитрий открыл глаза и затаил дыхание.

В полумраке комнаты над ним склонилась она. Но на этот раз на ней не было даже того чёрного кружевного лифчика. Абсолютно нагая, она сидела на нем верхом, опираясь ладонями о его грудь. Её длинные каштановые волосы шелковистым водопадом спадали на его лицо, пахнущие морем, ветром и диким мускусом.

—Ну вот я и вернулась к тебе, Дима, — её голос с хрипотцой прозвучал прямо у его уха. Он вздрогнул от того, что она назвала его по имени хотя он ей ещё не называл себя.

— Я ждал тебя два года... — хрипло ответил Дима, обхватывая руками её невероятные, упругие бёдра. Кожа под ладонями была такой горячей, словно она долго грелась на солнце. — А как твоё имя?

— Файра, — прошептала она, прижимаясь мокрой от возбуждения плотью к моему бедру. — Теперь я могу назвать его тебе. Десятый круг замкнулся.

Он приподнялся, заглядывая в её прекрасные глаза, в которых теперь помимо страсти читалась глубокая, вековая усталость.

— Расскажи мне, Файра. Что это за магия? Откуда ты?

Она грустно улыбнулась и, не слезая с него, мягко провела ладонью по его щеке.

— Мой мир остался далеко позади, Дима. Там я была всего лишь бедной селянкой. Красивой, но беззащитной. Однажды трое богатых бездельников, местных лордов, забавы ради поймали меня у реки... Они растоптали мою жизнь, мою честь, зная, что им ничего за это не будет. Они насиловали меня и издевались… Но, я выжила, а в моей душе осталась только одна пустота, и имя ей было — месть.

Файра прерывисто вздохнула, и её соски коснулись его груди, посылая по телу мощный электрический разряд. От этого прикосновения в нём мгновенно проснулась похоть.

— Я пошла к старому чернокнижнику, живущему на болотах. Я умоляла его покарать их. Или дать мне силу для мести. Он согласился, но потребовал страшную плату — моё тело. Колдун обратил меня в эту картинку, сослав в бесконечные скитания по мирам. По его уговору, в каждом из миров я должна была сходить с холста по ночам и ублажать каждого своего владельца. Мужчину или женщину — неважно, лишь бы они оставались довольны. Всего должно было быть десять хозяев. А потом, насильники получили своё — чернокнижник задушил их моими призрачными руками в ту же ночь, они умирали глядя в мои глаза… и я видела их страх и жалость, но цена... цена оказалась высока.

— Но почему ты не вернулась ко мне раньше? — тихо спросил Дима, поглаживая её поясницу. — Ведь я влюбился в тебя в ту же первую ночь. Неужели ты не почувствовала?

— Почувствовала, — Файра опустила глаза. — И это тоже часть проклятия старого колдуна. Если кто-то из владельцев влюбляется в меня, я обязана полюбить его в ответ. Но независимо от того, каким по счёту был этот влюблённый — вторым, как ты, или пятым — я обязана была завершить весь круг из десяти человек до самого конца. Я не могла остаться с тобой тогда, Дима. Мне нужно было пройти ещё восемь рук. И всё это время я думала только о тебе. Я полюбила тебя тогда... по-настоящему. И только поэтому сегодня я здесь. Свободная.

Слёзы блеснули на её ресницах, Дима мягко стёр их поцелуем. Жалость, нежность и вспыхнувшая с новой, утроенной силой страсть затопили его разум.

— Теперь всё позади, Файра, — прошептал он. — Ты дома.

Она благодарно застонала, подаваясь навстречу его губам. Это был не просто поцелуй — это был глоток чистого пламени, в котором сгорали два года разлуки и века её страданий. Её язык требовательно и сладострастно переплелся с его языком, лишая Диму остатков воли.

Файра приподнялась на коленях, медленно скользя своим горячим, нежным лоном по его животу, заставляя выгнуться навстречу. Влажная, тягучая смазка коснулась его напряжённой плоти. Она аккуратно направила Димин руками, медленно, дразняще насаживаясь на уд всей своей невероятной глубиной.

Он застонал от этой невыносимой, сладкой полноты. Её тесное, пульсирующее лоно обхватило его член, как тиски из живого, горячего бархата. Файра начала двигаться — плавно, тягуче, совершая бёдрами круговые движения, от которых внизу живота всё взрывалось миллионами искр. Дима крепко сжал её ягодицы, помогая ей держать этот сводящий с ума темп.

— Посмотри на стену... — прошептала она, ускоряя движения и запрокидывая голову назад. Её грудь вздымалась, соски потемнели и маняще возбудились.

Он скосил глаза на стену. Ватман не был пустым. На холсте проступали их сплетённые тела, отражая каждую позу, каждое движение, фиксируя страсть в вечных мазках невидимого художника. Но теперь картина не просто повторяла реальность — цвета на ней становились всё ярче, сочнее, живее, выплескиваясь за пределы рамы.

— Наша история только начинается, — простонала Файра, ускоряя толчки и прижимаясь грудью к лицу мужчины. — Теперь я принадлежу только тебе... Твоя живая Файра. Навсегда.

Он перевернул её под себя, не размыкая тел, и с новой силой вошёл в её жаждущую глубину. Комнату наполнили звуки тяжёлого дыхания, шлепки тел и её тихие, срывающие на крик стоны удовольствия. Им больше не нужно было спешить до рассвета. Проклятие было разрушено любовью, и эта ночь была лишь первой страницей в их новой, казавшейся тогда бесконечной, книге страсти.

***  ***  ***

Прощание со старой «ласточкой», которая верой и правдой служила Диме последние несколько лет, вышло быстрым и немного болезненным. Покупатель забрал её почти не торгуясь, и уже к вечеру в кармане Димы лежала тугая пачка купюр, которая тут же перекочевала в руки очень сомнительного человека. Взамен Дима получил потрепанную бумажную книжку с золотистым гербом на обложке. Паспорт на имя Екатерины Симоновой, двадцати пяти лет от роду.

Дима сидел за кухонным столом, переводя взгляд с фотографии в документе на сидящую напротив Файру. Сходство действительно было, пусть и отдаленное, смазанное общими чертами лица. Но различия бросались в глаза любому, кто захотел бы вглядеться. С тусклого снимка смотрела измученная жизнью блондинка с запавшими щеками — несчастная девушка, чей земной путь оборвался на самом дне этого города. Файра же светилась изнутри неведомой силой. Её густые темно-русые волосы падали на плечи, а фигура... Дима невольно сглотнул. Покойная Катя Симонова была, прямо скажем, плоской как доска. Файра же обладала роскошным, притягивающим взгляд бюстом — честным третьим, а то и четвертым размером, который едва сдерживала его старая футболка.

— Волосы можно покрасить, — тихо произнес Дима, словно убеждая самого себя. — Скажем, что ты поправилась после тяжелой болезни. В конце концов, люди меняются, женщины расцветают, тела трансформируются. Это всё можно объяснить придирчивому патрульному на улице. Главное не это.

Главным была биометрия. Тот самый цифровой след, который в современном мире связывает человека с системой мертвой хваткой. И ещё её глаза. Эти её уникальные глаза. Такой гетерохромии небывало ни у кого из людей. Ведь у людей не бывает фиолетовых глаз. На черно-белом фото старого паспорта было не видно но сейчас всё другое. Дима выяснил, что несчастная девушка никогда в жизни не получала загранпаспорт нового образца и не сдавала отпечатки пальцев ни в одном государственном учреждении. База данных была чиста. Она существовала для государства лишь как строчка на бумаге и старый скан в архивной системе.

Именно эта лазейка и давала им шанс. Диме нужно было привести Файру в МФЦ под видом Екатерины Симоновой, якобы решившей наконец-то оформить современный документ или обновить данные. Ей придется приложить пальцы к сканеру, посмотреть в объектив камеры, и в этот момент произойдет магия. Система свяжет уникальные биологические параметры пришелицы из другого мира с именем покойной земной девушки. Файра навсегда исчезнет, а вместо нее родится абсолютно легальная, подтвержденная всеми государственными серверами гражданка Екатерина Симонова.

Дима посмотрел на Файру. Она внимательно слушала, улавливая его тревогу, хотя суть бюрократических игр пока ускользала от нее.

— Завтра мы пойдем туда, Катя, — мягко сказал он, пробуя новое имя на вкус. Оно ложилось легко, но внутри всё равно приятно холодило от опасности этой затеи. — Нам нужно будет просто пройти этот контроль. И тогда ты станешь свободной.

Катя кивнула, доверяя ему безраздельно, а Дима почувствовал, как на его плечи ложится тяжесть этого первого, по-настоящему опасного заговора против всей земной системы.

Быт — это удивительное сито, сквозь которое медленно просеивается всё чужое, оставляя только чистое, осязаемое тепло совместного существования. За те несколько дней, что они провели в добровольном заточении, их маленькая вселенная сузилась до размеров полутора комнат, пропахших крепким утренним кофе и жареным хлебом.

Диму завораживало то, как Катя прикасалась к привычным ему вещам. Обыкновенный стеклянный стакан в её руках казался драгоценным артефактом; она могла подолгу разглядывать, как преломляется в воде солнечный луч. Телевизор она не воспринимала как источник информации — для неё это было забавное окно в плоский, суетливый мир, за которым она молча наблюдала, забавно склонив голову набок. Она быстро научилась заваривать чай, аккуратно опуская пакетик в кипяток и завороженно наблюдая, как темные янтарные струи медленно окрашивают воду. По утрам она подолгу стояла у окна, разглядывая прохожих, а ночью сворачивалась на его старом диване клубком, словно большая ласковая кошка.

Настал день «икс». Для выхода в свет Дима раскопал на антресолях старые вещи своей сестры. Узкие, слегка выцветшие джинсы плотно обтянули стройные бедра Кати, а простая хлопковая футболка подчеркнула её высокую фигуру и роскошный, приковывающий взгляды бюст. С её темно-русыми волосами, небрежно собранными на затылке, она выглядела как обычная земная девушка — если бы не этот слишком глубокий, спокойный взгляд, чудесных глаз в котором, казалось, отражалась глубина иного пространства.

Путь к МФЦ лежал через небольшой сквер. Весеннее солнце припекало, люди спешили по своим делам, и ничто не предвещало бури. Вдруг тишину разорвал яростный, захлебывающийся лай. Из-за кустов вылетел приземистый, похожий на кусок литой стали бультерьер. Его хозяин, худощавый парень, не удержался на ногах и пропахал коленями по асфальту, упустив брезентовый поводок. Зверь, ослепленный внезапной свободой и агрессией, бешено несся прямо на них, скаля зубы.

Прохожие с криками бросились врассыпную, прячась за деревья и скамейки. Дима инстинктивно дернулся, чтобы заслонить девушку, но Катя сделала это быстрее. Легким, скользящим движением она шагнула вперед, закрывая его своим телом. В её позе не было страха, вызова или злости — лишь абсолютное, монументальное спокойствие.

Бультерьер, летевший на них мчащимся снарядом, затормозил так резко, что его когти со скрежетом прочертили асфальт всего в метре от её ног. Зверь замер, вглядываясь в лицо девушки. На мгновение показалось, что собака почуяла нечто такое, перед чем меркла вся её земная ярость — древнюю, чуждую и бесконечно превосходящую силу. Наклонив голову, пес жалобно и тихо заскулил, а потом, поджал хвост под самое брюхо и, испуганно оглядываясь, попятился назад, после чего припустил прочь со всей скоростью, на которую был способен.

Дима лишь шумно выдохнул, чувствуя, как бешено колотится сердце в груди. Катя же обернулась к нему с легким недоумением, словно искренне не понимая, из-за чего возник этот секундный переполох.

Оставшуюся часть дороги они прошли в молчании, но это странное происшествие смыло остатки утренней неловкости. В самом МФЦ время словно замедлилось, превратившись в череду смазанных кадров. Писк электронных очередей, монотонный голос автоинформатора и шуршание бланков казались Диме декорациями к какому-то нереальному сну.

Вспышка старенькой камеры на мгновение выхватила из полумрака строгое лицо Кати, запечатлев его для цифровой вечности. Затем был тихий, едва слышный скрип стекла под подушечками её пальцев — сканер послушно считывал неповторимые узоры её кожи, отправляя их в недра государственных баз данных. Сонная сотрудница за окошком даже не подняла глаз, механически сверяя бумаги и принимая пошлину. Система приняла её без колебаний. Биометрия легла на старое имя покойной Симоновой, и в этот самый миг в цифровом пространстве официально родилась новая Екатерина.

***  ***  ***

Появление Кати на семейном радаре произошло стремительно и громко — именно так, как обычно и случалось всё, к чему прикладывала руку Наташа, старшая сестра Димы.

Её визит без предупреждения застал Диму врасплох. Едва переступив порог, Наташа замерла, скрестив руки на груди, и уставилась на Катю. Тонкие джинсы и выцветшая хлопковая футболка, в которых гостья пила чай, были Наташе слишком хорошо знакомы. Она сама забросила их на димин антресоль года три назад.

Разнос начался прямо в коридоре, едва Катя отошла к окну.

— Дима, ты в своём уме? — зашипела сестра, выразительно округлив глаза. — Ты приличный парень, работаешь, а притащил в дом девушку и одел её как беженку из прошлого десятилетия! На ней же вещи буквально трещат в груди, тебе самому не стыдно? Живо хватай кошелёк, мы едем в торговый центр. Оправдания не принимаются.

Катя переносила эту суету с тем же монументальным спокойствием, с каким встречала злого бультерьера. Торговый центр оглушил её обилием зеркальных витрин, неонового света и бесконечных рядов вешалок, но она лишь крепче держала Диму за локоть, доверяя ему ведение этого странного земного ритуала.

Уже через час Наташа, проявив невиданную хватку, практически силой затолкнула Катю в примерочную. Когда шторка отодвинулась, у Димы перехватило дыхание. Катя вышла в легком, струящемся летнем платье изумрудного цвета. Открытые плечи, подчеркнутая талия и идеальная посадка на её роскошном бюсте превратили её из испуганной пришелицы в настоящую королеву. Темно-русые волосы рассыпались по плечам, и Наташа, удовлетворенно щелкнув пальцами, тут же потащила её в экспресс-салон красоты на первом этаже — «сделать приличную стрижку и укладку».

Пока мастера колдовали над волосами Кати, Наташа мертвой хваткой вцепилась в руку Димы и увлекла его к кофейному островку напротив. Её взгляд не обещал ничего хорошего. Это был настоящий допрос.

— А теперь выкладывай, братец, — Наташа выразительно постучала ногтем по картонному стаканчику с латте. — Кто она такая? Откуда взялась? У неё взгляд такой, будто она вчера из глухой тайги вышла или из закрытого монастыря сбежала. Смотрит на эскалатор так, словно это космический корабль! И почему на ней были мои старые вещи? У неё что, совсем нет своего прошлого? Дима, не молчи, во что ты опять ввязался?

Дима почувствовал, как спина покрывается холодной испариной под проницательным взглядом сестры. Сказать правду? Рассказать про другой мир, про её истинную суть? Наташа в лучшем случае посмеялась бы, а в худшем — вызвала бы бригаду скорой помощи прямо в торговый центр. Нужно было что-то оглушительное, страшное и одновременно объясняющее всё: и её диковатый взгляд, и полное отсутствие вещей, и эту странную, почти детскую беззащитность перед лицом привычной нам цивилизации.

Дима сделал глубокий вдох, наклонился ближе к сестре через узкий столик и заговорил полушепотом, симулируя предельную тревогу:

— Наташ, только обещай, что это останется строго между нами. Поклянись. Если об этом узнает кто-то еще, нам обоим конец, а Катю... Катю просто убьют.

Наташа от неожиданности отпрянула, её лицо мгновенно растеряло всю напускную строгость. Она медленно кивнула, не сводя с брата испуганных глаз.

— Она сбежала, Наташ, — тихо продолжил Дима, лихорадочно выстраивая ложь на ходу. — Из Ближнего Востока. Её обманом увезли туда пару лет назад, отобрали документы и... держали в сексуальном рабстве. В закрытом особняке, у торговцев живым товаром. То, что она вырвалась оттуда — настоящее чудо. Она добиралась до границы буквально лесами, чудом выжила.

— Господи... — Наташа прикрыла рот ладонью, бледнея. — а каким боком она в наших краях оказалась!

— Понимаешь, Наташ, это такая длинная история… я как-нибудь расскажу её тебе. Понимаешь теперь, почему она так смотрит на всё вокруг? — Дима косился в сторону салона красоты, где Кате как раз укладывали феном её роскошные темно-русые волосы. — Она отвыкла от нормальной жизни. Её насиловали целый год… били… Она шугается каждого шороха. А в полицию ей нельзя. Вообще нельзя, Наташа. У её «хозяев» огромные деньги и связи на самом верху. Если её фото где-то всплывет в официальных базах, её найдут за сутки. У них везде своя рука, даже среди силовиков. Поэтому она сейчас прячется у меня. Я пытаюсь помочь ей прийти в себя, адаптироваться, вот с вещами помогаем… а высовываться нам — смертный приговор.

Наташа сидела неподвижно, переваривая услышанное. В её глазах Дима из безответственного младшего брата, притащившего домой симпатичную бездомную, в одночасье превратился в героя остросюжетного боевика, рискующего жизнью ради спасения человека. Легенда сработала идеально: она не просто закрывала все неудобные вопросы о прошлом Кати, но и намертво отбивала у Наташи желание расспрашивать саму девушку о пережитом кошмаре, дабы не бередить «тяжелейшую психологическую травму».

Сестра медленно перевела взгляд на Катю, которая в своем новом изумрудном платье теперь выглядела еще более хрупкой и беззащитной в этом огромном, жестоком мире, а затем снова посмотрела на Диму. В её глазах заблестели слезы сострадания.

***  ***  ***

Маленький, полутемный бар на углу встретил их негромким гулом голосов и запахом хорошего солода. Наташа шла чуть впереди, всё еще пребывая под глубоким впечатлением от услышанной истории. Но её практичный женский ум уже лихорадочно искал выходы из тупика. Едва они устроились за дальним столиком в углу, а официант принес заказ, она наклонилась к Диме.

— Ладно, — тихо, но настойчиво заговорила она, поглядывая на Катю, которая с детским любопытством разглядывала пузырьки в своем бокале с лимонадом. — Допустим, вы пока прячетесь. Но нельзя же всю жизнь просидеть в четырех стенах! Как ты собираешься её легализовать? Ей нужны документы. Без них она здесь никто, её первый же патруль задержит!

И вот тут Диме даже не пришлось ничего выдумывать. Он посмотрел сестре прямо в глаза и рассказал чистую, почти пугающую правду. О покойной Екатерине Симоновой, о купленном с рук старом бумажном паспорте без биометрии и о сегодняшнем визите в МФЦ. Он описал, как Катя приложила пальцы к стеклу сканера, навсегда связав свои данные с именем ушедшей девушки.

Наташа слушала, прижав ладонь к груди. С одной стороны, это было грубейшим нарушением закона, от которого у неё, как у законопослушной гражданки, холодело внутри. С другой — она понимала, что в ситуации, когда на кону стояла жизнь человека, у Димы просто не было иного выбора.

— Ну ты и авантюрист, братец... — прошептала она, покачав головой, но в её глазах мелькнуло искреннее уважение. — Но раз система её приняла... Господи, пусть это сработает.

Их тихий заговор был бесцеремонно прерван. От стойки бара, покачиваясь, отделился грузный, широкоплечий мужчина в дорогой, но небрежно наброшенной куртке. Его лицо было багровым от выпитого, а взгляд — мутным и наглым. Заметив эффектную темно-русую девушку в изумрудном платье, он вальяжно направился прямо к их столику.

— Слышь, красавица, — прохрипел он, бесцеремонно наваливаясь рукой на край их стола. — Чего скучаем с этими задохликами? Пойдем со мной, я угощаю. Такие формы пропадать не должны.

Дима мгновенно подобрался, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. Он уже начал подниматься со стула, мысленно прикидывая траекторию удара и понимая, что драки не избежать — этот тип явно привык брать то, что хочет, и кулаки были единственным доступным ему языком. Наташа испуганно сжала димину руку под столом.

Но подняться Дима не успел.

Катя, до этого момента безучастно смотревшая на свой бокал, медленно подняла голову. Она посмотрела прямо в глаза нависшего над столом агрессора.

В её взгляде не было ни страха, ни гнева, ни обычной человеческой обиды. В нем плескалась всё та же бездонная, холодная и бесконечно чуждая мощь, которая утренним часом заставила отступить разъяренного зверя. На долю секунды Диме показалось, что воздух вокруг их стола стал плотным и ледяным, а свет ламп над головой едва заметно качнулся.

Браток осекся на полуслове. Его наглая ухмылка мгновенно сползла с лица. На глазах у изумленного Димы мужчина вдруг побледнел до синевы, а на его лбу выступили крупные капли холодного пота. Его зрачки расширились так, что почти скрыли радужку, словно он заглянул в разверзнувшуюся прямо перед ним бездну.

Его затрясло. Настоящий, неконтролируемый нервный припадок сковал его тело. Мужчина судорожно глотнул воздух, отшатнулся от стола, опрокинув пустой стул, и, даже не пытаясь его поднять, бросился к выходу из бара, спотыкаясь на ровном месте. Он бежал так, словно за ним гналась сама смерть.

В баре на мгновение повисла тишина. Наташа переводила потрясенный взгляд с убегающего громилы на Катю, которая как ни в чем не бывало вернулась к созерцанию пузырьков в лимонаде.

— Дима... — еле слышно выговорила Наташа, заикаясь. — Что... что это сейчас было? Он как будто привидение увидел.

Дима лишь молча сжал руку Кати под столом. Он начинал понимать, что его любимая женщина принесла с собой из своего мира нечто такое, перед чем пасовали любые земные законы и любая земная сила.

***  ***  ***

Дома, в полумраке диминой спальни, когда суматоха безумного дня наконец улеглась, они остались вдвоем. Катя сидела на краю постели, обхватив колени руками. Изумрудное платье, которое еще пару часов назад делало её похожей на земную леди, теперь казалось просто яркой оболочкой, скрывающей глубокое смятение.

Дима сел на пол прямо перед ней, мягко коснувшись её ладоней.

— Катя... Что произошло в баре? И утром, в сквере. Ты понимаешь, что ты с ними делаешь?

Она подняла на него свои удивительные, разные глаза — один глубокий фиолетовый, другой чистый зеленый — и в них отразилась такая искренняя, детская растерянность, что у Димы мгновенно исчезли все подозрения.

— Дима, я... я сама не знаю, — тихо, почти виновато произнесла она. Её голос слегка дрожал. — Клянусь тебе. У себя дома, там, откуда я пришла, я была самой обычной. Меня мог обидеть любой подросток, а соседские собаки... они никогда не упускали случая облаять меня или даже куснуть за ногу, если я зазеваюсь. Я была слабой.

Она судорожно вздохнула, пытаясь подобрать земные слова для того, что сама едва улавливала на уровне ощущений.

— Но здесь... Всё изменилось с первой секунды, как я очутилась в твоем мире. Я не чувствую страха. Вообще. Когда тот мужчина подошел к нашему столу, и когда утром летел этот страшный пес... во мне не было ни капли паники. Я просто посмотрела на них. И в этот момент я вдруг... я просто поняла, Дима. Поняла, что они видят меня совсем другой.

Катя перевела взгляд на свои тонкие, изящные пальцы, словно проверяя, на месте ли они.

— Они смотрят на меня, но перестают видеть красивую, стройную девушку в зеленом платье. Мой облик для них стирается. Вместо меня перед ними встает... Смерть. В самом жутком, каноническом представлении, какое только рождал ваш разум. Они видят возвышающийся над ними скелет, закутанный в тяжелый, истлевший черный плащ с глубоким капюшоном. Они видят, как с моих костей прямо на их глазах осыпается серая, смердящая плоть, и чувствуют дыхание могильного холода.

Она вздрогнула и крепче сжала его руки.

— Я не делаю это специально, Дима. Я не хочу никого пугать. Но стоит кому-то проявить ко мне или к тебе агрессию, как этот мир сам защищает меня, вытаскивая из глубин их собственного подсознания самый первородный, парализующий ужас. Моё присутствие здесь нарушает ваши законы физики, и реальность сама дорисовывает этот кошмар, чтобы меня никто не смел тронуть.

Дима слушал её, чувствуя, как по коже пробегает мороз. Он смотрел на её нежное лицо, на точеные плечи, и понимал: его Катя, его хрупкая Файра, в нашей суровой реальности обрела абсолютное, пугающее оружие. Земля приняла её, но сделала её неприкосновенной.

Когда за дверью спальни наконец затихли отголоски безумного, тревожного дня, весь остальной мир с его документами, полицией и пугающими тайнами просто перестал существовать. Осталась лишь тишина, пронизанная электрическим напряжением, скопившимся между ними.

Катя стояла у постели, и в полумраке комнаты изумрудный шёлк платья скользнул вниз, с тихим шорохом опав к её ногам. В неверном свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь занавески, её тело казалось высеченным из чистейшего мрамора. Дима смотрел на её высокую, невероятно стройную фигуру, на роскошную грудь, вздымающуюся от частого дыхания, и чувствовал, как внутри него рушатся последние барьеры разума.

То, что произошло дальше, стёрло все его прошлые представления о близости. Это не было обычным земным соитием — это было безумное, стихийное слияние, больше похожее на сладкое падение в бездну. Дима с изумлением обнаружил в себе такую первобытную силу и выносливость, о которых даже не подозревал. Каждое движение, каждый вдох и выдох складывались в безупречный, неистовый ритм.

Среди этого сладкого тумана у Димы вдруг зародилось странное, почти пугающее подозрение. Катя двигалась так, словно заранее знала каждое его тайное, даже неосознанное желание. Стоило мимолётной, едва оформившейся мысли о смене позы или ласки коснуться его сознания, как она тут же, без единого слова, воплощала её в жизнь. Она словно читала его мысли, настраиваясь на самую интимную волну его разума и превращая его фантазии в осязаемую реальность.

Но больше всего Диму поразило другое. В его жизни были женщины, но все они, даже в моменты страсти, подсознательно чего-то требовали — ответной нежности, заверений в любви, красивых слов или обязательств. Катя же отдавалась ему без остатка, растворяясь в нем без всяких условий. В её безумной страсти не было эгоизма, не было ожидания ответной платы. Она дарила себя целиком, просто потому что её суть требовала быть для него идеальным, абсолютным воплощением мечты — фантомом, созданным для того, чтобы дарить счастье.

Она лежала на его груди, тяжело дыша, её темно-русые волосы разметались по подушке, а фиолетовый и зеленый глаза в темноте казались двумя таинственными, мерцающими планетами. Дима бережно гладил её влажную спину, понимая, что после этой ночи он уже никогда не сможет стать прежним.

После бешеного, изнуряющего оргазма, когда комната медленно остывала, они лежали без сил, раскинувшись поверх измятой постели. В окно лился яркий, холодный свет полной луны, заливая их обнаженные тела призрачным серебром. В этом сиянии всё казалось нереальным, выхваченным из какого-то другого измерения.

Дима повернул голову и залюбовался её лицом. Лунный свет падал так, что её левый глаз отливал глубоким, таинственным фиолетовым цветом, а правый светился мягким, колдовским зеленым пламенем. Он протянул руку, нежно коснулся пальцами её щеки и с легкой, усталой иронией спросил:

— Кать... А почему у тебя разные глаза? В паспорте-то покойная Екатерина Симонова значится чистокровной голубоглазой блондинкой. Волосы мы перекрасили, но вот это... Как мы это объяснять будем, если кто-то приглядится?

Вместо ответа Катя лишь загадочно улыбнулась. В её взгляде промелькнула лукавая, чисто женская искра. Легким, кошачьим движением она скользнула вверх и оседлала Диму верхом, прижав свои бедра к его телу. Опустившись ниже, она заглянула в его серые глаза в упор, так близко, что он почувствовал её горячее дыхание.

— А тебе сейчас действительно так важен цвет моих глаз? — прошептала она.

И прежде чем он успел ответить, Катя начала свои неторопливые, сводящие с ума движения. Медленный, тягучий ритм мгновенно отозвался сладким жаром внизу живота, и уже через пару секунд Диме стало абсолютно не до её разноцветных глаз, не до паспортов и не до земной бюрократии. Весь мир снова сжался до этого неистового движения в лунном свете.

Уже позже, когда дыхание выровнялось, а Катя уютно устроилась на его плече, Дима вернулся к практической стороне вопроса. Решение загадки с паспортом лежало на поверхности, в плоскости простых земных технологий.

— Знаешь, — тихо проговорил Дима, перебирая её темно-русые пряди, — с твоими глазами мы поступим проще всего.

Он легонько коснулся пальцем её фиолетового глаза.

— Для всех вокруг ты будешь носить цветные контактные линзы. Голубые. Будто тебе просто нравится менять образ, или у тебя легкая близорукость, и ты совмещаешь приятное с полезным. А если вдруг кто-то поймает тебя без них и удивится разным глазам — мы просто посмеемся и скажем, что у тебя врожденная гетерохромия, а в старый паспорт Симоновой закралась банальная ошибка сонной паспортистки. В конце концов, в те годы документы заполняли вручную, и путаница с цветом глаз в бумажных анкетах — дело обычное. Ни один патрульный не станет сверять цвет радужки с архивными записями, если на руках у тебя будет легальный паспорт, подтвержденный свежей биометрией.

Катя тихонько рассмеялась, соглашаясь с его логикой, и крепче прижалась к его груди, радуясь, что её мужчина так легко и красиво решает любые земные проблемы…

***  ***  ***

Дождь за окном монотонно барабанил по стеклу, укутывая город в серую, уютную пелену. Дима ушел на работу рано утром, крепко поцеловав её на прощание, и квартира превратилась в тихую, безопасную гавань. По крайней мере, Кате так казалось.

Она суетилась на кухне, стараясь быть полезной, быть настоящей — такой, какой её хотел видеть Дима. На плите медленно закипал бульон, распространяя по комнатам теплое, домашнее благоухание. Катя помешивала его большой деревянной ложкой и сама не замечала, как тихонько напевала себе под нос.

Это не была обычная земная мелодия. Из её груди лились странные, тягучие звуки, лишенные привычного ритма и слов, но наполненные странной, гипнотической гармонией. В её родном мире эту песню пели угасающим звездам, провожая их в последний путь. В этих звуках слышался шелест невидимых течений и глубокое, бесконечное спокойствие бездны. Когда она пела, пламя газовой горелки под кастрюлей едва заметно меняло свой цвет, окрашиваясь в едва различимый сиреневый оттенок, а капли дождя на стекле на мгновение замирали, словно прислушиваясь.

Катя улыбалась. На ней было то самое изумрудное платье, которое так понравилось Диме, а волосы были собраны в небрежный узел. На кухонном столе лежали карие контактные линзы — дома, наедине с собой, ей не нужно было прятать свои настоящие глаза. Фиолетовый и зеленый огоньки её взгляда мягко отражались в начищенной металлической посуде. Она чувствовала себя почти счастливой, почти человеком.

Безмятежность этого полудня оборвалась внезапно и резко.

Входная дверь глухо вздрогнула от короткого, требовательного стука. Катя замерла. Песня оборвалась, и пламя под кастрюлей тут же вернулось к своему обычному желто-синему цвету. Дима не мог вернуться так рано, к тому же у него были ключи.

Она медленно подошла к прихожей. Стук повторился — более тяжелый, уверенный, не допускающий отказов.

Катя не испытывала страха. Это человеческое чувство всё еще оставалось для неё чем-то абстрактным. Слегка повернув замок, она приоткрыла тяжелую дверь.

На пороге стояли двое. В полумраке подъезда их фигуры казались громоздкими и угрожающими. Кожаные куртки, промокшие от дождя, резкий запах табачного перегара и тяжелые, цепкие взгляды людей, привыкших брать то, что им нужно, силой. Это были те самые коллекторы из темного прошлого настоящей Екатерины Симоновой — люди, которые не верили в смерть должников, пока сами не увидят могилу.

— Ну надо же, — хмыкнул тот, что был повыше, бесцеремонно оглядывая Катю с ног до головы. — А нам сказали, Катька Симонова преставилась. А она тут живет-поживает, в приличном доме, да еще и прибарахлилась.

— Заждались мы тебя, девочка, — процедил сквозь зубы второй, делая шаг вперед и грубо хватая Катю за предплечье, пытаясь втолкнуть её обратно в квартиру. — Поговорить надо. О долгах твоих.

Но поговорить им было не суждено.

Как только пальцы мужчины сжали её кожу, мир вокруг них словно треснул, как перемерзшее стекло. Катя не закричала и не попыталась вырваться. Она просто подняла голову и посмотрела на них в упор своими разноцветными, сияющими глазами.

И реальность Земли послушно расступилась, выпуская наружу то древнее и чуждое, что дремало внутри неё.

Пространство узкого коридора мгновенно заполнилось ледяным, склеивающим легкие туманом. Свет над их головами затрещал и погас. Мужчины внезапно поняли, что больше не видят перед собой стройную шатенку в зеленом платье. На её месте, подпирая головой потолок, стояла Смерть. Огромная фигура в тяжелом, истлевшем черном саване, из-под которого веяло могильным холодом и запахом сырой земли. Из темноты глубокого капюшона на них смотрели пустые глазницы белого черепа, с которого прямо на глазах, с тихим шорохом, осыпались клочья серой, истлевшей плоти.

— У-у-у... — выдавил из себя тот, что держал её за руку.

Его пальцы мгновенно ослабли и разжались. Лицо мужчины приобрело землисто-серый оттенок, зрачки расширились до предела, стирая радужку. С судорожным хрипом он попятился назад, потерял равновесие и с диким, нечеловеческим воплем покатился спиной вниз по бетонной лестнице подъезда, ломая кости и глухо ударяясь о ступени.

Второй коллектор даже не смог побежать. Его колени подогнулись. Он опустился на колени прямо на придверный коврик, его челюсть судорожно затряслась, а изо рта потекла тонкая струйка слюны. Глаза мужчины остекленели, транслируя в пустоту абсолютный, парализующий разум ужас. Он тихо, по-птичьи скулил, не в силах отвести взгляд от темного проема двери.

Катя медленно сделала шаг назад и тихо прикрыла дверь, отсекая этот мир от кошмара.

В квартире снова стало тихо. Лишь на плите продолжал мирно кипеть бульон, тихо шурша под крышкой кастрюли. Катя дошла до ванной комнаты, опёрлась руками о раковину и посмотрела на свое отражение. На неё смотрела хрупкая, бледная девушка с фиолетовым и зеленым глазами. Но теперь Катя знала: за этой маской скрывается бездна, которая медленно, но верно забирает её себе.

***  ***  ***

Дмитрий возвращался домой поздно. Тяжелый рабочий день, бесконечные заторы на дорогах под проливным дождем и липкое, необъяснимое чувство тревоги выжали его без остатка. Ворвавшись в прохладный, пропахший сыростью подъезд, он по привычке потянулся к кнопке лифта, но взгляд скользнул в сторону лестничного пролета, и сердце Димы пропустило удар.

На бетонных ступенях, неестественно вывернув ногу, лежал крупный мужчина в промокшей кожаной куртке. Он глухо, прерывисто стонал, пачкая пол кровью из разбитого лица. А чуть выше, прямо на коврике перед диминой квартирой, на коленях сидел второй. Этот даже не стонал. Его плечи мелко дрожали, зубы выстукивали безумную дробь, а пустые, остекленевшие глаза были уставлены в глухую дубовую дверь. Из приоткрытого рта мужчины на грязный линолеум капала слюна.

Дима мгновенно всё понял. Изнутри полыхнуло паникой: если сейчас кто-то из соседей выйдет на площадку и вызовет полицию, их с Катей хрупкий мир рухнет, только что купленный паспорт Екатерины Симоновой обрушит на них весь ужас её прошлого и их мир рассыплется как ледяной замок, погребая под обломками и Катю и Диму и возможно всю их жизнь.

Действовать пришлось жестко и быстро. Сцепив зубы, Дима подхватил трясущегося у двери громилу под мышки и буквально поволок его к лифту. Тот даже не сопротивлялся — его тело было податливым, как мешок с песком. Спустив его на первый этаж, Дима вернулся за вторым, который со сломанной ногой уже едва соображал от боли. Кое-как, надрывая спину, он вытащил обоих на задний двор дома, бросив возле мусорных баков — для земной полиции это будет выглядеть как банальная криминальная разборка между своими.

Захлопнув за собой дверь квартиры и повернув замок на все обороты, Дима прислонился спиной к косяку, и молил судьбу только об одном, о том чтобы его подвиг ни попал ни на одну камеру. Дима глубоко вздохнул пытаясь перевести дыхание. В доме пахло уютом и свежим домашним бульоном, но этот покой был обманчивым.

Катю он нашел в ванной. Она сидела на полу, прижавшись спиной к кафельной стене и обхватив колени руками. На раковине лежали забытые карие линзы. Она подняла на него лицо, и в полумраке комнаты её глаза  — светились изнутри мягким, но пугающим, первородным светом.

— Дима... — её голос прозвучал как шелест осыпающейся листвы. — Они пришли за той, другой девушкой. Хотели забрать её. А я... я просто посмотрела на них. Я не хотела, Дима. Но оно само вырвалось наружу.

Дима опустился перед ней на колени, бережно, но крепко обняв её за дрожащие плечи. Он прижал её к себе, вдыхая родной запах её волос, зацеловывая её страхи и шепча слова, которые сейчас были нужны им обоим:

— Тише, маленькая моя, тише... Всё позади. Я с тобой. Мне плевать, что они там увидели. Для меня ты — моя Катя. Моё спасение. Моя жизнь.

Его губы нашли её губы. В этом поцелуе не было прежней безмятежности — в нем горела отчаянная, безумная страсть людей, стоящих на самом краю бездны. Острое, почти болезненное желание затопило разум. Прямо там, на холодном полу ванной, под мерный шум капающей из крана воды, они предались неистовому, исступленному соитию. Катя снова ловила каждую его мысль, отдаваясь так глубоко и безвозвратно, словно пыталась раствориться в его человеческом тепле, спрятаться в нем от собственной пугающей сути. Её плоть как в последний раз жгла плоть Димы.

***  ***  ***

А в это же самое время на другом конце города, в тихом кабинете закрытого ведомства, невзрачный мужчина в сером костюме по фамилии Костров задумчиво перебирал распечатки отчетов. На его столе лежали три дела: взбесившийся бультерьер, до полусмерти напуганный браток из бара и двое покалеченных коллекторов, лепечущих в психиатрической лечебнице про скелет в черном саване.

Костров взял маркер и медленно обвел на карте города три точки. Все они стягивались к одному неприметному спальному району. К одному конкретному дому.

— Ну надо же, — тихо пробормотал Костров, и на его бледном лице проступила тонкая, азартная ухмылка охотника, почуявшего след настоящего зверя. — Воскресшая из мертвых Екатерина Симонова. Кажется, нам пора познакомиться лично.

Дождь наконец прекратился, оставив после себя лишь тяжелые, маслянисто блестящие лужи, в которых дрожали отражения фонарей и серых многоэтажек. К обочине дороги у дома, где жил Дима, мягко подкатил невзрачный отечественный седан серого цвета. Таких машин в городе были тысячи — грязноватый кузов, потертые номера, полная безликость.

Дверь машины негромко хлопнула, и на мокрый асфальт ступил мужчина средних лет. Самой обычной комплекции, среднего роста, одетый в простой темный плащ, который можно купить на любом вещевом рынке. Он неторопливо поправил воротник и огляделся.

Внешность Кострова была его главным проклятием и одновременно величайшим даром. Пройди он мимо тебя в толпе, задень плечом — и ты никогда не вспомнишь его лица. Ни одной примечательной черты: серые, словно размытые глаза, тонкие губы, аккуратно зачесанные русые волосы. Он казался идеальным воплощением среднестатистического гражданина, мелкого клерка или школьного учителя на пенсии.

Но те, кто списывал Кострова со счетов из-за его невзрачности, совершали свою последнюю и самую фатальную ошибку.

Его истинная сила заключалась не в мышцах и не в броской харизме. За его худыми плечами невидимой, но сокрушительной стеной стояло всё государство. Не то показное государство с трибунами, министрами и телеэкранами, а другое — скрытое в глубокой тени, молчаливое и невероятно могущественное. Костров представлял организацию, у которой не было официального названия, но чьи полномочия превосходили любые законы. Они занимались тем, чего, по официальной версии, просто не существовало. Флуктуациями реальности. Аномалиями. Фантомами, которые иногда прорывались в наш упорядоченный мир.

Костров неторопливо вошел в подъезд. В нос ударил знакомый запах сырости и дешевого табака. Он остановился у лестницы, устремив взгляд на ступени, где еще несколько часов назад лежал покалеченный коллектор. Мужчина присел на корточки, коснулся пальцем едва заметного бурого пятнышка на бетоне, поднес к носу и удовлетворенно зажмурился. Портал в бездну открылся именно здесь.

Затем он поднялся на нужный этаж. Шаги его были абсолютно бесшумными, словно он сам был лишь бесплотной тенью. Оказавшись перед дверью Димы, Костров не стал стучать. Он просто прислонился плечом к косяку, достал из кармана старомодный блокнот в кожаном переплете и сделал короткую запись карандашом.

Он чувствовал это. Сквозь толстую дубовую дверь до него долетал едва уловимый, чуждый этой планете сквозняк. Там, за этой преградой, билось сердце существа, которое нарушало саму структуру земного пространства.

Костров закрыл блокнот, спрятал его в карман и тихо улыбнулся. Охота началась, и он не собирался спешить. Прежде чем забрать добычу, её нужно было хорошенько изучить

На следующее утро дождь вернулся, но уже в виде мелкой, изнуряющей измороси, превратившей город в сплошное серое марево. Дима не хотел уходить на работу, внутри всё буквально кричало об опасности, но остаться дома значило вызвать лишние подозрения. Натянув карие линзы на её удивительные глаза и трижды проверив замки, он оставил Катю одну, пообещав вернуться как можно раньше.

Он не успел дойти до своей машины всего пару шагов.

Из-за угла дома неторопливо вышел мужчина в темном плаще. Тот самый человек без лица. Он шел спокойно, держа в руке обычный складной зонт, и остановился точно напротив Димы, преграждая путь к водительской двери.

— Дмитрий Алексеевич? — голос мужчины был тихим, бесцветным, но в нем сквозила странная, гипнотическая уверенность. — Доброе утро. Простите, что беспокою в такой ранний час.

Дима внутренне напрягся, рука в кармане куртки инстинктивно сжалась в кулак.

— Мы знакомы? Вы кто?

— Меня зовут Костров. Игорь Николаевич, — мужчина дружелюбно улыбнулся, но его серые глаза оставались абсолютно неподвижными и холодными, как замерзшая лужа. — Я из службы безопасности... скажем так, одного очень крупного ведомства. Вчера в вашем подъезде произошел крайне неприятный инцидент с двумя... неблагополучными гражданами. Один сейчас в реанимации со сломанным позвоночником, второй — в закрытом отделении психиатрии. Не подскажете, как они там оказались?

У Димы перехватило дыхание, но он заставил себя удержать маску равнодушия.

— Понятия не имею. В нашем подъезде вечно всякий сброд ошивается. Наверное, не поделили что-то между собой.

— Вот как? — Костров чуть наклонил голову набок, и Диме показалось, что этот человек видит его насквозь, до самых потаенных мыслей. — Интересная версия. Но наши аналитики заметили странную закономерность. Неделю назад — породистый пес в сквере издох от разрыва сердца, три дня назад — криминальный авторитет в баре «Якорь» стал заикой, вчера — эти двое. И во всех трех случаях крепкие, агрессивные субъекты внезапно сходили с ума от первородного ужаса. И, вот ведь совпадение, каждый раз где-то рядом видели вас... и вашу новую спутницу. Екатерину Симонову, верно?

Имя покойной бомжихи, произнесенное этим тихим голосом, прозвучало как выстрел. Дима почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот.

— У вас ко мне какие-то официальные претензии? — грубо спросил Дима, пытаясь перехватить инициативу. — Если нет, я опаздываю на работу.

— Ну что вы, Дмитрий, какие претензии, — Костров мягко похлопал его по плечу, и от этого жеста Диму едва не передернуло. — Это просто визит вежливости. Предупреждение. Ваша... Катя. Мы ведь оба понимаем, что она не Екатерина Симонова. И даже не человек в привычном понимании этого слова. Она — флуктуация. Нарушение баланса. И то, что сейчас она защищает вас, — лишь временный эффект. Рано или поздно её истинная природа заберет своё, и тогда этот город захлебнется в кошмарах.

Костров сделал шаг назад, растворяясь в серой измороси, словно его здесь и не было.

— Подумайте об этом, Дмитрий. Мой телефон уже у вас в кармане. Не заставляйте нас приходить без приглашения.

Когда серая машина Кострова медленно отъехала от обочины, Дима судорожно залез в карман куртки. На самом дне, рядом с ключами, лежала маленькая, абсолютно чистая пластиковая карточка, на которой черным маркером был написан лишь один одиннадцатизначный номер.

Дима ворвался в квартиру, даже не заботясь о том, насколько подозрительным выглядит его внезапное возвращение с работы. Замки защелкнулись с сухим, металлическим треском. Он тяжело дышал, прислонившись лбом к прохладному дереву двери, а в кармане куртки словно жгла кожу чистая пластиковая карточка с номером Кострова. Кольцо сжималось с пугающей скоростью.

— Дима? — Катя вышла в прихожую.

Она уже успела надеть карие линзы, но стоило ей уловить его состояние, как её зрачки под искусственной пленкой неестественно расширились. Потолочная лампа в коридоре коротко мигнула, а на кухне жалобно, на одной ноте, зазвенел хрустальный бокал в серванте. Земная физика снова начала прогибаться под весом её скрытых эмоций.

— Нас просчитали, Катя, — Дима подошел и крепко взял её за руки. Его пальцы подрагивали. — Какой-то человек... Костров. Он знает про Симонову, знает про бар, про коллекторов. Он знает, что ты — не из этого мира. За ним стоят люди, у которых в руках вся власть.

Катя молча слушала его. На её лице не отразилось ни паники, ни удивления — лишь глубокая, бесконечная грусть. Она медленно подняла руку и осторожно коснулась пальцами его щеки, словно запоминая контуры лица.

— Я чувствую его, Дима, — тихо произнесла она, и в её голосе прорезалось странное, двойное эхо, будто говорил не один человек, а двое синхронно. — Он близко. И дело не только в нем. Этот мир... он начинает отторгать меня. Чем сильнее я пытаюсь казаться человеком, тем громче пустота внутри меня требует вернуться обратно. Она использует чужие страхи как топливо, чтобы пробиться наружу.

Она сделала шаг назад, и Дима с ужасом заметил, как контуры её изумрудного платья на мгновение смазались, подернувшись серой рябью, словно помехи на старом экране телевизора. Эффект длился всего долю секунды, но этого хватило, чтобы в комнате повеяло тем самым леденящим, могильным холодом.

— Что мне делать? — в глазах Димы застыло отчаяние. Он понимал, что обычное земное оружие против Кострова бесполезно, а позволить Кате снова выпустить Смерть — значит окончательно заявить о себе всему миру. — Куда нам бежать?

Катя подошла к окну, за которым стеной шла серая изморось. Подняв руку, она легко коснулась пальцем стекла. Тонкая корка прозрачного льда мгновенно поползла от её ногтя в разные стороны, покрывая стекло причудливыми, неземными узорами.

— Бежать некуда, Дмитрий, — её фиолетовый глаз на мгновение пробился сквозь карию линзу, сверкнув колдовским огнем. — Охотник не отстанет. Он ждет, когда я допущу ошибку. Нам нужно встретить его на твоих условиях, пока он не пришел на своих. Позвони ему.

***  ***  ***

Этот звонок был похож на шаг в ледяную воду. Дима долго смотрел на безликий кусок пластика, сжимая в руке потеющий мобильный телефон. В комнате было неестественно тихо — даже дождь за окном словно убавил звук, подчиняясь присутствию Кати.

Он набрал номер. Трубку сняли на втором гудке.

— Слушаю вас, Дмитрий, — раздался ровный, лишенный эмоций голос Кострова. Он не казался удивленным. Он ждал этого звонка.

— Нам нужно встретиться. Без ваших людей. Только вы и я, — Дима старался, чтобы его голос звучал твердо, хотя сердце колотилось в самые ребра.

— Разумное решение, — мягко согласился Костров. — Меньше лишних свидетелей — меньше сопутствующих разрушений. Давайте через час. На заброшенном лодочном причале у старой дамбы. Там сейчас никого нет, только вода и ветер. Очень... располагает к откровенности.

Когда Дима нажал отбой, Катя тихо подошла со спины и положила ладони ему на плечи. Её пальцы были холодными, как речная галька.

***  ***  ***

Старая дамба встретила их оглушительным шумом серой, бурлящей воды и запахом гниющей озерной травы. Полуразрушенные деревянные мостки уходили прямо в туман, зависший над рекой. Дождь почти прекратился, но сырость пропитывала одежду за считанные минуты.

Костров уже был там. Он стоял на самом краю причала, засунув руки в карманы своего неприметного плаща, и смотрел на темные волны. Серая машина стояла поодаль, пустая и безмолвная.

Когда Дима и Катя подошли ближе, Костров неторопливо повернулся. На его безликом лице не отразилось ни тени страха, хотя он прекрасно знал, на что способна стоящая рядом с Димой девушка.

— Красивое место, правда? — тихо сказал Костров, переводя взгляд с Димы на Катю. — Земля вообще удивительно красивое место, Дмитрий. Жаль, что её законы физики такие хрупкие. И такие... консервативные. Они очень не любят гостей, которые приносят с собой чужие правила.

— Чего вы хотите, Костров? — Дима сделал шаг вперед, инстинктивно заслоняя Катю собой. — Денег? Власти? Или вы хотите запереть её в какой-нибудь секретной лаборатории и резать на куски?

Костров негромко, почти искренне рассмеялся. Этот смех прозвучал странно на фоне глухого рокота воды.

— Дмитрий, ну какие лаборатории? Мы же не в дешевом американском кино. Мое ведомство не изучает аномалии ради того, чтобы делать из них суперсолдат. Наша задача куда прозаичнее и страшнее. Мы — санитары реальности. Мы зашиваем дыры в ткани этого мира, пока сквозь них не полезло то, к чему наш разум не готов.

Он сделал один медленный шаг к ним. Катя напряглась, её плечи дрогнули, а под ногами, прямо на мокром дереве причала, начал стремительно нарастать белый, кристаллический иней.

— Посмотрите на нее, Дмитрий, — голос Кострова стал жестким, в нем впервые прорезался металл. — Она ведь и сама не знает, кто она. Вы думаете, что спасли испуганную девушку из другого мира? Нет. Вы втащили в наш дом существо, которое питается концептом смерти. Ваша реальность пытается переварить её, адаптировать, и самый простой способ сделать это — превратить её в персонификацию вашего худшего кошмара. Каждое её проявление здесь стирает её человеческое «я». Еще пара таких «защит» — и от вашей Кати не останется ничего, кроме того самого существа в черном саване. И первым, кого она заберет, будете вы.

Дима почувствовал, как внутри всё заледенело. Слова Кострова попали в самую цель, озвучив тот самый подсознательный страх, который он гнал от себя все эти дни. Он обернулся и посмотрел на Катю.

Она стояла, опустив голову. Из-под её ресниц, сквозь карие линзы, пробивался отчетливый, рвущийся наружу фиолетовый свет. Её тело слегка вибрировало, а контуры изумрудного платья снова начали размываться, смешиваясь с наползающим с реки туманом.

— Он говорит правду, Дима... — прошептала она, и её голос отозвался в его голове тяжелым, потусторонним эхом. — Я чувствую... как моё имя, моя память, мои чувства к тебе... всё это медленно растворяется в этой черной воде. Я не смогу долго удерживать человеческий облик.

Костров плавно достал из-за пазухи небольшой, странного вида металлический цилиндр, покрытый сложной вязью защитных символов.

— У вас есть выбор, Дмитрий, — тихо сказал Охотник, протягивая цилиндр. — Вы можете позволить ей окончательно превратиться в монстра и уничтожить всё вокруг. Или вы можете помочь нам вернуть её туда, откуда она пришла. Закрыть эту дверь навсегда. Но для этого вам придется отпустить её. Прямо сейчас.

Этот выбор резал по живому, без анестезии. В ушах Димы стоял глухой, монотонный рокот речной воды, бьющейся о сваи причала, но этот шум казался далеким. Весь его мир сейчас сжался до одной точки — до хрупкой ладони Кати, которую он всё еще сжимал в своей руке.

Внутри него бушевала настоящая ментальная буря.

«Отпустить её? — кричал его внутренний голос, сжимая сердце до физической боли. — Как я могу отпустить её? Она — всё, что у меня есть. Моё чудо, мой фантом, моя судьба, ворвавшаяся в мою серую, предсказуемую жизнь. Я помню каждую черточку её лица, запах её кожи, сумасшедший стук её сердца под моими ладонями ночью в ванной, в спальне, на балконе… если она уйдет, эта квартира, этот город, вся моя жизнь превратятся в выжженную, пустую пустыню. Я просто не вынесу этого».

Но тут же, прямо перед глазами, стояла другая реальность. Он смотрел на её изумрудное платье, которое прямо сейчас на глазах теряло цвет, становясь тусклым, серым, похожим на могильный саван. Её тонкие пальцы в его руке становились всё холоднее, и сквозь нежную кожу уже отчетливо проступали контуры костей — жесткие, белые, лишенные тепла. Воздух вокруг них закручивался ледяной спиралью, вытягивая жизнь из всего живого.

«Но если я оставлю её... во что она превратится? — безжалостно продолжал внутренний диалог. — Я ведь эгоист. Любить её — значит беречь её, а не удерживать силой в мире, который её убивает и перемалывает в чудовище. Я смотрю в эти глаза, которые так полюбил, а из-под карих линз на меня уже смотрит сама Смерть. Рано или поздно её человеческое начало сотрется полностью. Она забудет меня, забудет свою песню, превратится в безликую пустоту, уничтожающую всё на своем пути. И виноват в этом буду я».

Дима перевел взгляд на Кострова. Тот стоял неподвижно, протягивая металлический цилиндр с непостижимым, мертвенным терпением. Он не торопил. Он знал, что самая страшная битва сейчас происходит не в пространстве, а внутри диминой души.

Катя подняла на Диму лицо. На её бледной щеке задрожала и покатилась вниз одинокая слеза. Проходя по коже, она мгновенно превращалась в крошечную, сверкающую льдинку.

— Дима... — её голос теперь звучал совсем тихо, словно доносился из глубокого колодца. — Мне... так холодно. Я почти не чувствую твоих рук. Но я люблю тебя. Решай. Пока я еще могу помнить твое имя.

Дима медленно протянул дрожащую руку к цилиндру в ладони Кострова. Пальцы едва слушались его. Каждый сантиметр этого движения давался ему с невероятным трудом, словно он преодолевал сопротивление плотной, вязкой среды. Он заглянул в серые, равнодушные глаза Охотника.

— Если я сделаю это... — прохрипел Дима, и его собственный голос показался ему чужим. — Что с ней будет там? В её мире?

— Она вернется к своей изначальной матрице, Дмитрий, — спокойно ответил Костров. — Снова станет той самой обычной девушкой, которую могут обидеть подростки и облаять собаки. Слабой. Но живой и настоящей. Без этого страшного груза на плечах. Она будет жить. Но здесь... в вашей реальности... она исчезнет. Навсегда.

Дима закрыл глаза. Вспышка воспоминаний — её смех, её тихая песня у плиты, безумная страсть в лунном свете — обожгла его изнутри. Он сделал глубокий вдох, открыл глаза и решительно сжал пальцы на холодном металле цилиндра.

— Рассказывайте, что нужно делать, — тихо, но твердо сказал Дима.

Он сделал свой выбор. И этот выбор был продиктован не страхом за себя, а той самой чистой, жертвенной любовью, которая готова отпустить, лишь бы спасти.

Костров коротко и почти уважительно кивнул. В его серых глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на сочувствие, но оно тут же растворилось в привычной профессиональной холодности. Он сделал шаг назад, оставляя Диму и Катю на самом краю причала, один на один с бушующей рекой.

— Нажмите на верхнюю грань цилиндра и поверните её по часовой стрелке, — тихо проинструктировал Костров, убирая руки в карманы плаща. — Это запустит локальную стабилизацию поля. Реальность вокруг вас начнет быстро уплотняться, выталкивая чужеродный объект обратно в точку её перехода. У вас будет ровно тридцать секунд, чтобы попрощаться. Потом портал закроется навсегда.

Дима посмотрел на металлический прибор в своей ладони. Тяжелый, холодный, покрытый едва заметной вибрацией. Каждая секунда промедления казалась сейчас преступлением против жизни Кати, но сама мысль о том, что нужно сделать этот поворот, парализовала пальцы.

Он повернулся к ней.

Катя стояла перед ним, и сквозь наползающий с реки туман её силуэт уже казался почти прозрачным. Изумрудное платье потемнело, превратившись в тусклую, пепельную ткань. На нежном лице, лишенном красок, отчетливо выделялись глаза. Карие линзы больше не могли сдерживать её суть — они расплавились, и теперь на Диму в упор смотрели два сияющих, неземных озера: левый — глубокий, космический фиолетовый, правый — чистый, изумрудно-зеленый.

— Дима... — её губы шевелились, но звук её голоса теперь рождался прямо в его сознании, минуя слух. — Не бойся. Ты всё делаешь правильно. Я чувствую, как уходит этот страшный холод. Там... дома... я снова буду просто Файрой. Я буду помнить тебя. Каждое мгновение. Каждое прикосновение. Помнить как однажды была Катей…

Она протянула к нему руки. Дима шагнул навстречу, обнимая её, и с ужасом почувствовал, что обнимает не плотную человеческую плоть, а плотный, вибрирующий поток ледяного воздуха. Но он прижал её к себе так крепко, как только мог, утыкаясь лицом в её темно-русые волосы. Из его глаз хлынули слезы, мгновенно замерзая на её плечах мелкими крупинками льда.

— Прости меня, маленькая моя... Прости, что не смог тебя защитить, что не смог удержать здесь, — задыхаясь от рыданий, прошептал он. — Я люблю тебя. Слышишь? Люблю больше жизни.

— Я знаю, мой единственный, — прозвучал её мысленный ответ, полный бесконечной, щемящей нежности. — А теперь — отпускай. Мне пора.

Дима зажмурился. Сцепив зубы до скрежета, он нажал на верхнюю грань металлического цилиндра и с усилием повернул её по часовой стрелке.

Раздался тихий, нарастающий гул, похожий на звон натянутой до предела струны. Воздух вокруг них мгновенно сгустился, превращаясь в оптическую линзу. Пространство причала исказилось, закручиваясь в спираль.

Катя медленно отступила от него на шаг. Она подняла лицо к серому небу и тихо, едва слышно, запела ту самую потустороннюю песню, которую напевала по утрам на кухне. Это была песня прощания с угасающей звездой. Но теперь в этих звуках не было угрозы — лишь чистая, хрустальная грусть.

С каждым аккордом её тело становилось всё более размытым. Фиолетовый и зеленый огоньки её глаз вспыхнули в последний раз, согревая Диму своим прощальным теплом, а затем... пространство резко схлопнулось с сухим, негромким щелчком, похожим на лопнувший мыльный пузырь.

Ветер мгновенно унес остатки тумана. На краю мокрого, потемневшего от сырости причала Дима стоял абсолютно один. На досках, прямо у его ног, сиротливо лежала пара темных, карих контактных линз, медленно растворяясь под каплями вернувшегося дождя.

Дима упал на колени, закрыв лицо руками. Его плечи судорожно вздрагивали, а сквозь пальцы на сырое дерево причала капали слезы. Он спас её. Но вместе с ней из его жизни навсегда ушло чудо.

Костров тихо подошел сзади. Он поднял с досок упавший металлический цилиндр, бережно обтер его платком и спрятал в карман.

— Вы совершили мужской поступок, Дмитрий, — тихо сказал Охотник, глядя на реку. — Время сотрет остроту боли, поверьте. Но мир сегодня остался цел. И в этом есть ваша заслуга.

Он повернулся и медленно пошел к своей серой машине, оставляя Дмитрия наедине с его великим, опустошающим горем и шумом бесконечной воды.

Конец.

Автор: Алексей Ч.

Соавтор и размещение: Наташа и Алик Самарские@

Правка и обработка текста: Большая языковая модель Джемини.