Максиму было двадцать три. Рост сто семьдесят четыре, тело спортивное — широкие плечи, узкий таз, мышцы, которые не кричали о зале, а просто жили под кожей, твёрдые от привычки, а не от фанатизма. Он работал менеджером в небольшой логистической компании, жил с Настей уже полтора года, и всё казалось правильным. Они поженились почти сразу после того, как она закончила второй курс. Познакомились через общих друзей на чьём-то дне рождения, он подвозил её домой под дождём, она смеялась и говорила, что у него «слишком честные глаза». Через четыре месяца он сделал предложение — просто, без пафоса, в кафе, где они всегда брали один круассан на двоих. Свадьба была скромной: родственники, несколько друзей, белое платье Насти, которое она сама чуть не испортила, когда плакала от счастья. С тех пор они жили в съёмной двушке на окраине, делили счета, спорили из-за грязной посуды и мирились в постели.

Настя — двадцать один, рост сто шестьдесят, фигура, от которой у него до сих пор сжималось внизу живота. Грудь второго размера, плотная, с розовыми сосками, которые твердели от одного прикосновения. Узкая талия, округлые бёдра, длинные ноги. Волосы светло-русые, почти до лопаток, глаза серо-зелёные, всегда чуть прищуренные, будто она знала больше, чем говорила. Она выглядела сексуально даже в домашней футболке: когда наклонялась за чем-то, майка задиралась, открывая круглую ягодицу, и Максим каждый раз ловил себя на том, что смотрит слишком долго. Иногда он подходил сзади, просто чтобы провести ладонью по этой гладкой коже, и она уже знала, чем это закончится.

Они трахались часто и жадно — особенно в первые месяцы. Она любила, когда он брал её сзади у раковины. Прижимал к холодному крану, задирал футболку, стягивал трусики до колен и входил сразу, без лишних слов. Вода капала, она кусала губу, а он держал её за бёдра и долбил жёстко, глубоко, пока она не начинала дрожать и тихо скулить. Иногда она сама провоцировала: садилась к нему на колени лицом, медленно расстёгивала его джинсы, доставала уже твёрдый член и насаживалась сама, глядя прямо в глаза. Двигала бёдрами медленно, почти лениво, сжимая его внутри, и шептала грязные вещи прямо в губы: «Сильнее... вот так... ещё глубже...» Максим чувствовал, как у него горят уши, как пальцы сами впиваются в её мягкую попу, как она становится мокрой всё сильнее с каждым толчком.

По ночам было по-другому. Он просыпался уже возбуждённый, прижимался к её спине, проводил рукой между ног и находил её влажной. Настя не открывала глаз — только раздвигала бёдра шире и тихо стонала, когда он входил сзади, прижимаясь всем телом. Он трахал её медленно, глубоко, целуя шею, а она шептала сквозь сон что-то неразборчивое и сжимала его внутри так сильно, что он едва сдерживался. Иногда она переворачивалась, закидывала ногу ему на бедро и вела его руку к своей груди, заставляя мять мягкие, тёплые сиськи, пока он двигался внутри неё. Это было хорошо. Почти идеально. Горячо, близко, настоящее.

Только иногда, уже после оргазма, когда она засыпала у него на груди, всё ещё слегка подрагивая, Максим ловил себя на странной, мимолётной мысли: а что, если когда-нибудь этого станет мало? Если привычка съест остроту? Если однажды тело перестанет так отзываться на одно и то же? Он тут же отгонял её, стыдясь. Он любил Настю. Правда любил. Просто иногда в голове мелькало что-то чужое, будто дверь, которую лучше не открывать.

Юлия, её мать, была совсем другой. Тридцать девять. Рост сто шестьдесят девять. Грудь третьего размера, тяжёлая, с глубокой ложбинкой, которая сама просилась в ладони — плотная, тяжёлая, с тёмными сосками, которые иногда проступали сквозь тонкую ткань блузки, когда она наклонялась. Бедёр было больше, чем у дочери, попа круглая и упругая, с мягкой линией, которая двигалась под юбкой, когда она ходила. Талия всё ещё держалась, но уже не девичья — женская, тёплая, с лёгкой мягкостью, которую хотелось обхватить руками. Волосы тёмно-русые с лёгкой рыжиной, стрижка каре с удлинёнными прядями, которые она часто заправляла за ухо одним движением. Губы полные, всегда с лёгким блеском, будто только что облизанные. Она одевалась вызывающе — даже в обычный день: обтягивающие джинсы, которые подчёркивали бёдра, блузки с чуть более глубоким вырезом, чем следовало, короткие юбки по выходным. Муж ушёл, когда Насте было три. С тех пор Юлия жила одна, работала в отделе продаж крупной компании и умела быть и матерью, и женщиной, которая не забыла, как на неё смотрят мужчины.

Максим относился к ней почти по-сыновнему, но без той скованности, которая обычно бывает между зятем и тёщей. Они могли часами сидеть на её маленькой кухне, пить крепкий чай с лимоном и обсуждать всё подряд — от идиотских начальников на работе до старых советских фильмов, которые она любила пересматривать по вечерам. Юлия говорила прямо, иногда грубовато, с сухим юмором, и никогда не играла роль «мудрой мамочки». Она могла сказать Максиму: «Ты слишком правильный, Максик. Иногда это даже пугает», — и тут же рассмеяться, глядя на его растерянное лицо. Он чувствовал себя рядом с ней спокойно. Мог растянуться на её диване, жаловаться на работу, молчать, когда не хотелось говорить. Она слушала, кивала, иногда просто ставила перед ним тарелку с чем-то горячим и говорила: «Ешь, а то совсем сдуешься».

В их общении не было напряжения, только странная, тёплая близость. Юлия никогда не лезла в их с Настей отношения, не давала непрошеных советов, и за это он был ей по-настоящему благодарен. Примерно три раза в месяц, когда они с Настей приезжали к ней в гости, Максим и Юлия неизменно оказывались на одном и том же маленьком балконе. Настя сразу находила себе занятие: либо разбирала вещи в спальне, либо сидела на кухне с ноутбуком, либо просто уходила в комнату смотреть сериалы. Она не курила и никогда не мешала им. А они оставались вдвоём.

Юлия доставала пачку «Parliament», Максим — свою, подешевле. Они зажигали сигареты почти одновременно, прислонялись к холодному перилу и молча смотрели на дворы, пока дым медленно поднимался вверх. Иногда это было утром, ещё в халатах, с кружками крепкого кофе. Иногда — поздно вечером, когда весь дом уже спал. Юлия курила медленно, затягивалась глубоко, выпускала дым через нос и слегка прищуривалась. Майка у неё часто была домашняя, тонкая, без бюстгальтера, и под тканью тяжело двигалась грудь, когда она делала глубокий вдох. Максим замечал это каждый раз. И каждый раз отводил взгляд, делая вид, что рассматривает соседские окна.

Они почти не говорили о важном. Просто перекидывались фразами: про работу, про то, как Настя опять загоняется по учёбе, про старые фильмы, которые Юлия смотрела по ночам. Иногда она смеялась низко, хрипловато от сигареты, и этот звук почему-то застревал у Максима в голове. Иногда просто стояли молча по десять-пятнадцать минут, плечом к плечу, и этого молчания было достаточно. В такие моменты Максим чувствовал странное спокойствие — будто здесь, на этом балконе, ему можно было немного выдохнуть из роли «хорошего мужа» и просто быть собой. Юлия, кажется, это понимала. Она никогда не комментировала его взгляды, которые иногда соскальзывали ниже. Просто улыбалась уголком губ — той самой улыбкой, в которой было и тепло, и что-то чуть более взрослое, чем полагалось тёще.

В тот вечер они ещё не спали. Настя до часу сидела с ноутбуком, доделывая слайды к завтрашней защите, а Максим просто лежал на диване, листая ленту и иногда бросая на неё взгляды. Когда она наконец закрыла крышку и пошла на кухню за водой, телефон на столе завибрировал. Настя взяла трубку, не глядя на номер, и сразу напряглась — голос матери был уже заметно пьяный, тёплый, чуть растянутый, с лёгкой хрипотцой.

— Настюш... забери меня. Пожалуйста. Я... не могу. Всё... плывёт немного.

Настя вышла из кухни, прикрыв трубку ладонью. На ней была растянутая футболка и короткие домашние шорты. Волосы собраны в небрежный пучок, под глазами лёгкие тени от недосыпа.

— Макс, мама просит забрать. Она на корпоративе в «Империи», на той стороне города. Слышишь, как говорит? Уже совсем...

Максим поднял глаза от телефона. Сидел на диване в старых джинсах и серой футболке, уже почти собрался лечь.

— А такси? — спросил он спокойно, хотя внутри уже понимал, что поедет.

Настя поморщилась, прижала телефон к груди, потом снова поднесла к уху, слушая мать.

— Она говорит, телефон почти сел, процентов десять осталось. Карта в сумке в шкафчике на работе, ключ у коллеги, который уже уехал к жене. И... ну, ты же слышишь. Пьяная. Говорит, не хочет садиться к незнакомцу в таком виде, особенно ночью. Сказала, что только нас. Я уже в пижаме, завтра в семь утра защита, глаза слипаются. Ты съездишь?

Максим вздохнул, но кивнул. Он всегда кивал, когда Настя просила что-то про мать. Это было частью его образа — надёжный, спокойный, тот, на кого можно положиться. Иногда ему даже нравилось это чувство. Иногда — нет. Сейчас было скорее второе.

— Ладно. Только не жди меня. Ложись уже. Завтра важный день.

Настя наклонилась, чмокнула его в уголок губ, чуть задержавшись, и уже ушла в спальню, зевая. Максим ещё пару минут сидел, глядя в тёмный телевизор. Потом встал, надел куртку, взял ключи.

Он выехал в одиннадцать ноль пять. Машина — серебристый Hyundai Solaris 2019-го, купленный с пробегом ещё до свадьбы. Салон пах старым кофе и освежителем «океан», который давно уже ничего не освежал. Двигатель завёлся с лёгким хрипом, как всегда в сырую погоду. Ночной город был мокрый после короткого дождя. Асфальт блестел под фонарями, отражая жёлтые пятна света. Максим ехал по пустеющим улицам, мимо закрытых витрин аптек и продуктовых, мимо редких машин, которые обгоняли его с тихим шорохом шин.

На перекрёстке у парка светофор горел долго красным. Он смотрел на пустую детскую площадку, на качели, которые слегка покачивались от ветра, и думал сразу о нескольких вещах: что завтра утром Настя будет ворчать, если он проспит; что у него завтра тоже планёрка в девять; и что Юлия сейчас стоит где-то там, в коротком платье, пьяная, и ждёт именно его. Голос её всё ещё звучал в ушах — мягкий, развязанный, с этой чуть тягучей интонацией, которая появлялась только после нескольких бокалов.

Дорога до «Империи» занимала обычно двадцать пять минут, но сейчас, без пробок, он надеялся уложиться в двадцать. Магнитола тихо играла старый рок — сначала «Кино», потом что-то ещё советское. Максим сам не очень понимал, почему именно это. Может, потому что отец когда-то постоянно крутил эти кассеты в машине, и ночные поездки у него с детства ассоциировались именно с таким звуком. А может, просто потому, что в тишине думалось слишком много. Он крутил руль одной рукой, другой потирал шею, чувствуя, как мышцы слегка ноют после рабочего дня. В зеркале заднего вида мелькали редкие огни. Город спал.

А он ехал забирать пьяную тёщу и почему-то стал представлять, как она сейчас выглядит. Мысль была мимолётной, почти стыдной. Он тут же отогнал её, включил дворники на один взмах, хотя дождь уже закончился, и добавил газу.

Он подъехал к ресторану, здание с большими окнами, из которых всё ещё лился тёплый свет и доносился приглушённый шум музыки. На улице у крыльца, чуть в стороне от фонаря, стояла Юлия. Максим остановился, не выключая двигатель, достал телефон и набрал.

— Я здесь.

Она подняла голову, узнала машину, улыбнулась — пьяно, но тепло — и пошла к нему. Шла неуверенно, слегка покачиваясь на тонких каблуках, но старалась держать спину прямо. Платье чёрное, короткое, обтягивающее, с глубоким треугольным вырезом, который почти доходил до середины груди. Грудь третьего размера лежала тяжело, ложбинка была тёмной и слегка влажной от жары внутри. Каждый шаг заставлял её мягко двигаться под тонкой тканью. Чёрные чулки с широкой кружевной резинкой выглядывали, когда она поднимала ногу на ступеньку тротуара. Каблуки высокие, тонкие, щёлкали по мокрому асфальту. Волосы слегка растрёпаны, несколько прядей прилипли к виску. Губы ярко-красные, уже немного размазанные. Глаза блестели влажно, зрачки расширены.

Максим вышел, обошёл машину и открыл пассажирскую дверь. Юлия споткнулась на последнем шаге, он инстинктивно подхватил её под локоть. Ладонь легла на тёплую, голую кожу руки. Она пахла дорого — смесь своих духов, вина и лёгкого женского пота.

— Осторожно, — тихо сказал он.

— Спасибо, Максик... — голос был мягкий, чуть тягучий. — Ты вовремя.

Она села, долго устраиваясь, пока он придерживал дверь. Платье задралось ещё выше, открывая кружево чулок и кусочек бедра. Максим быстро отвёл взгляд, закрыл дверь и сел за руль. Юлия пристегнулась с третьей попытки, потом сразу повернулась к нему, прислонившись плечом к спинке кресла.

— Максик... спасибо. Ты лучший. Правда.

Запах её духов смешался с запахом вина и чего-то сладкого, почти карамельного. Тёплый, густой аромат — не резкий, а обволакивающий. В нём было что-то дорогой кожи, влажной кожи после душа, и лёгкая сладковатая нота, будто растопленный сахар на горячей коже. Когда Юлия поворачивалась, запах становился сильнее, ударял прямо в ноздри, смешивался с теплом её дыхания и вином, которое ещё чувствовалось на её губах. Максим ловил себя на том, что дышит чуть глубже, чем нужно.

Они поехали. Сначала молчали. Городские огни плыли мимо, редкие машины обгоняли их. Максим держал руки на руле крепче обычного. Юлия смотрела то в окно, то на его профиль, чуть прищурившись.

Потом она заговорила — как всегда, легко, по-дружески, но голос был развязаннее обычного, чуть ниже, с мягкой хрипотцой.

— Представляешь, наш начальник сегодня пытался танцевать. В пятьдесят два. Выглядело... страшно. Плечи вверх, ноги в разные стороны. А девчонки из отдела всё равно вокруг него вились. Я стояла у барной стойки и думала: господи, как же они себя не уважают. Или наоборот — слишком уважают собственную карьеру.

Максим усмехнулся, не отрывая глаз от дороги.

— А ты не вилась?

Юлия тихо рассмеялась — коротко, низко, почти в горло.

— Я? Уже не в том возрасте, чтобы виться. Да и не хочется. Хотя... иногда просто хочется, чтобы на тебя посмотрели. Не оценивая, не считая. Просто посмотрели. По-настоящему. Как на женщину.

Она замолчала на несколько секунд, глядя на его руки на руле. Потом добавила тише, почти буднично:

— Настя слишком серьёзная для своих лет. Вечно всё планирует, всё контролирует. Ты её не балуешь слишком? Иногда ей надо... расслабляться.

— Балую, — ответил Максим. Голос вышел чуть глуше обычного. — Иногда.

Они проехали ещё несколько кварталов. Разговор шёл ровно, привычно, как на тех самых балконах по вечерам. Только сейчас в воздухе было что-то ещё — лёгкое, пьяное, скользкое. Юлия смотрела на его руки, на то, как пальцы слегка белеют от напряжения на руле, потом снова на дорогу. Молчание между фразами становилось гуще.

— Знаешь... — начала она медленно, — когда женщина долго одна, она начинает думать странное. Не только мужчина. Я уже давно одна. Иногда даже забываю, каково это — когда на тебя смотрят не как на мать и не как на коллегу. Просто... смотрят. И хотят.

Максим хмыкнул, не зная, что ответить. Горло стало сухим. Он чувствовал, как запах её духов снова ударил сильнее — тёплый, сладковатый, почти осязаемый.

Она повернулась к нему полностью. Колено слегка коснулось его бедра. Взгляд был пьяный, но очень прямой, без улыбки.

— А ты... если бы не Настя. Если бы я была просто женщиной. Ты бы меня выебал?

Он чуть не вывернул руль. Сердце ударило так сильно, что на секунду стало шумно в ушах.

— Юля... что?

— Ну... — она не отводила глаз. Голос оставался спокойным, почти мягким. — Честно. Ты бы?

Максим сглотнул. Губы пересохли.

— Юля, ты пьяная. Не надо так говорить.

Она не ответила сразу. Просто протянула руку и положила ладонь ему на бедро. Пальцы легли тяжело, уверенно, с лёгким теплом — даже через ткань джинсов чувствовалось, какие они горячие. Потом медленно, почти лениво поползли выше. Нащупали уже твёрдый член и слегка сжали — не грубо, а будто проверяя, насколько он готов. Большой палец лениво провёл вверх-вниз по стволу через плотную ткань, надавливая чуть сильнее у головки.

— А тело твоё уже отвечает, — тихо сказала она. Голос стал ниже, ближе, с хрипотцой. — Я чувствую. Даже через ткань. Твёрдый... совсем.

Максим резко свернул к обочине, остановился, вырубил двигатель. В салоне стало очень тихо. Только их дыхание — его тяжёлое, сбитое, и её, более ровное, но тоже учащённое. Он смотрел прямо перед собой, пальцы впились в руль так, что побелели костяшки. В голове колотилось: «Это пиздец... это Настина мать... останови её...» Но член под её ладонью только твердел сильнее, предательски пульсируя.

— Юля, стоп. У тебя дочь. Моя жена. Это нельзя.

Она не убрала руку. Наоборот — сжала сильнее, большим пальцем медленно, почти дразняще провела по головке через ткань, круговыми движениями. Потом всей ладонью начала мягко массировать, двигая вверх-вниз, чувствуя, как он становится ещё твёрже, горячее. Голос стал совсем хриплым, почти шёпотом, совсем близко к его уху. Запах её духов и вина смешался с теплом дыхания и ударил прямо в виски.

— А ты хочешь. Я вижу. И я тоже хочу. Давно уже. Не притворяйся, что не замечал, как я на тебя иногда смотрю... на балконе... когда ты думаешь, что я не вижу.

Она расстегнула его ширинку одним движением — пальцы были чуть неловкими от алкоголя, но быстрыми, жадными. Молния скользнула вниз с тихим звуком. Член выскользнул наружу, твёрдый, горячий, уже влажный на головке, тяжёлый в её ладони. Юлия обхватила его пальцами, провела вверх-вниз несколько раз, медленно, размазывая прозрачную смазку по всей длине. Большой палец кругами прошёлся по щели, собирая капли.

— Какой горячий... — тихо, почти ласково выдохнула она. — И уже весь мокрый. Давно так не держала мужской член в руке...

Потом наклонилась. Её тёмные волосы упали ему на бедро, щекоча кожу. Она обхватила основание ладонью плотнее, провела широким, медленным языком от самого корня до головки, пробуя. Солёный, горячий вкус кожи и густой смазки ударил ей в рот — густой, мужской, возбуждающий. Она тихо застонала прямо на головку, облизала её круговыми движениями, собирая языком каждую каплю, потом снова провела снизу вверх, уже медленнее, почти нежно.

— Сладкий... — прошептала она хрипло. — Даже на вкус хороший. Держись, Максик...

Она взяла глубже, почти до горла. Губы плотно сомкнулись вокруг ствола, щёки втянулись. Горло сжалось, она подавилась, но не отстранилась — только густая слюна потекла по его яйцам и дальше, на джинсы, оставляя тёмные мокрые пятна. Юлия начала двигать головой — сначала медленно, глубоко, потом всё жаднее, пьяно, неровно. Язык крутил вокруг головки каждый раз, когда она поднималась, а опускаясь — старалась взять как можно глубже, пока глаза не начинали слезиться.

Одной рукой она сжимала и мягко мяла его мошонку, другой залезла себе в вырез платья, вытащила тяжёлую грудь и сжала сосок прямо у него на глазах. Максим запрокинул голову, глаза закрылись. В груди всё сжалось от смеси стыда, страха и такого острого, грязного возбуждения, что в ушах шумело.

«Останови... надо остановить... это Настина мать...» — стучало в голове, но рука сама легла ей на затылок, пальцы зарылись в тёмные волосы, слегка направляя.

— Юля... блядь... — вырвалось у него сквозь зубы.

Она только сильнее втянула щёки и ускорилась. Влажные, пошлые звуки — чмоканье, хлюпанье, глухие всхлипы, когда головка упиралась в горло — наполняли салон. Она отстранилась совсем немного, только чтобы провести языком по всей длине ещё раз и тихо, хрипло сказать:

— Кончай мне в рот... хочу почувствовать, какая у тебя густая...

Потом снова наделась жадно, глубоко, почти до упора. Максим уже не мог сдерживаться. Бёдра сами подавались ей навстречу. Он кончил резко, с низким, почти болезненным стоном, заливая ей рот густыми, горячими толчками. Юлия не отстранилась. Приняла всё, сглатывая, пока он ещё пульсировал у неё на языке. Горьковато-солёный, густой вкус спермы ударил ей в горло, она сглотнула ещё раз, медленно, потом вытерла остатки пальцем с уголка губ и облизала его, глядя на Максима снизу вверх мутными, пьяными глазами.

Подняла голову. Губы блестели, опухшие, красные. Дышала тяжело, грудь тяжело поднималась.

— Хватит пока, — тихо, хрипло сказала она, облизываясь. — Поехали... пока я совсем не потеряла голову.

Максим застегнулся дрожащими руками. Пальцы плохо слушались, сердце колотилось где-то в горле. Он несколько секунд просто сидел, глядя на мокрые тёмные следы на джинсах, потом глубоко вдохнул через нос и завёл машину. Двигатель заурчал ровно, почти мягко. Они тронулись с места почти беззвучно. Юлия откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза и тихо дышала через рот — тяжёло, с лёгким хрипом. В салоне всё ещё густо пахло сексом, вином, её духами и его спермой. Максим смотрел только на дорогу. Руки на руле дрожали едва заметно. В голове было пусто и одновременно слишком шумно. Он пытался не думать. Не думать о том, что только что произошло. Не думать о вкусе её рта. Не думать о том, как легко всё это случилось.

До дома Юлии они доехали за двенадцать минут. Всё это время он думал только об одном: как быстро уйти, как сделать вид, что ничего не было, как завтра смотреть Насте в глаза и не выдать себя ни одним движением. Юлия сидела, прислонившись виском к холодному стеклу, и молчала. Иногда её дыхание становилось глубже, будто она проваливалась в лёгкую дрёму, но каждый раз она чуть вздрагивала и снова открывала глаза.

Когда он остановился у подъезда, она медленно повернула голову. Глаза были мутные, но очень внимательные. Она положила тёплую, чуть влажную ладонь ему на колено и слегка сжала.

— Поднимись. У меня в квартире пакет для Насти — тяжёлый, книги и её старые вещи. Сама не утащу. Пожалуйста, Максик...

Максим покачал головой. Голос вышел хриплее, чем хотелось.

— Юля, не надо. Я... лучше завтра. Или пусть Настя сама заберёт на выходных. Мне уже поздно, завтра рано вставать.

Она не убрала руку. Только чуть сильнее провела большим пальцем по его колену.

— Максик... я правда не донесу. Там целый ящик. И мне... не хочется одной подниматься в таком состоянии. Ты же видишь, какая я. Пожалуйста. Пять минут. Просто помоги занести и всё.

Он смотрел на её лицо — на размазанную помаду, на влажный блеск глаз, на то, как она слегка прикусывает нижнюю губу. Внутри всё сжалось. Каждая клетка тела кричала уйти. Разворот, газ, домой, под горячий душ, сделать вид, что этот вечер можно просто вырезать из памяти. Но отказался бы — и она могла сказать что угодно. Или просто смотреть так же, как сейчас. Он знал себя. Знал, что если сейчас откроет дверь и выйдет, то уже не сможет притвориться, что ничего не было.

— Юля... — начал он ещё раз, тише. — Это плохая идея.

— Я знаю, — просто ответила она. — Но я всё равно прошу.

Он кивнул. Коротко, тяжело, почти против воли. Выключил двигатель, вышел и пошёл за ней к подъезду. Юлия шла впереди, слегка покачиваясь на каблуках, и каждый её шаг отдавался у него где-то под рёбрами странной, тяжёлой смесью стыда и того самого возбуждения, которое ещё не успело полностью уйти.

В квартире пахло её духами и чем-то цветочным, тёплым — смесь ванили, чуть влажного белья и старого древесного аромата, который всегда держался в этих стенах. Юлия включила только торшер в гостиной. Мягкий жёлтый свет лёг на бежевые стены, на низкий диван с потёртыми подушками, на стеклянный журнальный столик, где стояла полупустая пепельница и кружка с засохшим кофе. В углу темнел стеллаж с книгами, на одной из полок лежала знакомая Настина детская фотография в рамке. Всё было слишком обычным. Слишком домашним. И от этого становилось ещё хуже.

Максим снял свою куртку медленно, будто каждое движение требовало отдельного решения. Молния слегка заело, он дёрнул сильнее, и куртка тяжело соскользнула с плеч. Он повесил её на спинку стула у стены — аккуратно, почти автоматически, хотя пальцы слегка дрожали.

Юлия остановилась посреди комнаты, слегка покачиваясь. На ней поверх чёрного платья была короткая кожаная куртка — та, в которой она стояла у ресторана. Она попыталась стянуть её сама, но рукав застрял.

— Максик... помоги, — тихо попросила она, повернувшись к нему спиной. — Не могу.

Он подошёл. Взялся за края куртки. Кожа была тёплой от её тела, внутри пахло её духами и лёгким потом. Он медленно стянул её с плеч. Когда рукава соскользнули, его пальцы на мгновение коснулись голой кожи её рук — горячей, чуть влажной. Юлия тихо выдохнула. Куртка тяжело упала ему в руки. Он повесил её рядом со своей.

Потом присел на корточки, чтобы помочь с каблуками. Она подняла ногу, держась за его плечо. Ремешок плотно обхватывал щиколотку поверх чулка. Максим расстегнул пряжку, пальцы скользнули по тёплой коже. Юлия чуть качнулась, и её бедро на секунду оказалось совсем близко к его лицу. Он снял обе туфли и поставил их у стены.

Она осталась в одном платье. Коротком, обтягивающем, с глубоким вырезом. Максим быстро выпрямился и отошёл к дивану.

Юлия постояла ещё мгновение, поправляя сползшую лямку. Потом тихо сказала:

— Сядь. Я быстро в ванную. Пять минут.

Она развернулась и пошла по коридору, слегка покачиваясь. Платье плотно обтягивало бёдра с каждым шагом. Дверь ванной тихо щёлкнула.

Максим сел глубже. Ткань была чуть прохладной. Он смотрел на часы на телефоне. Прошло десять минут. Потом двенадцать. Сердце колотилось так сильно, что он чувствовал удары в горле. Мысли метались: «Сейчас встану и уйду. Просто встану и уйду. Скажу, что мне надо домой. Что Настя ждёт. Что угодно». Он уже поднялся, даже сделал шаг к двери, когда услышал шаги.

Юлия вышла. Сначала послышались только шаги — мягкие, чуть неровные, будто она всё ещё ловила равновесие. Потом в дверном проёме появился силуэт. Она остановилась на секунду, одной рукой держась за косяк, и только после этого шагнула в жёлтый свет торшера.

На ней был чёрный кружевной боди-кошечка. Тонкие лямки глубоко врезались в плечи, едва удерживая тяжёлые сиськи третьего размера. Грудь почти полностью выпирала из вырезов — мягкая, тяжёлая, с тёмными, уже твёрдыми сосками, которые слегка блестели от влаги. Каждый её вдох заставлял их заметно подниматься и опадать. Чулки на тонких чёрных подвязках плотно обтягивали полные бёдра, резинки чуть впивались в мягкую кожу. Маленький бархатный хвостик покачивался сзади при каждом неуверенном шаге, подчёркивая округлую, тяжёлую попу. На голове — ободок с острыми ушками, чуть съехавший набок. Глаза блестели пьяно и жадно, зрачки были расширены. Щёки горели ярким, горячим румянцем. Губы всё ещё были припухшими и чуть блестящими после минета в машине.

Она слегка шаталась, но держалась прямо. Речь вышла мягкой, растянутой, почти интимной:

— Я хочу вспомнить, каково это... быть желанной. Не матерью. Просто женщиной. Которой хотят.

Максим замер. Внутри всё сжалось ледяным комком страха и стыда.

— Юля, нет. — Голос вышел хриплым, почти чужим. — Я ухожу. Это уже слишком. Ты не понимаешь, что делаешь.

Она не остановилась. Подошла вплотную, почти касаясь его грудью. Тёплый, густой запах её духов, вина и возбуждённого тела ударил сильнее — сладкий, тяжёлый, почти осязаемый. Она взяла его за запястье — пальцы были горячими — и медленно положила его широкую ладонь себе на сиську. Тёплая, тяжёлая, мягкая плоть полностью заполнила руку. Сосок упёрся прямо в центр ладони, твёрдый, чувствительный. Максим дёрнулся, но она не отпустила.

— Юля... блядь, отпусти...

Она только тихо выдохнула ему в шею и повела его рукой ниже. Заставила провести пальцами по кружеву между ног. Там уже было горячо и совсем мокро — ткань боди полностью пропиталась и липла к мягким, припухшим складкам. Когда палец скользнул чуть глубже, по кружеву, Юлия протяжно, почти сладко выдохнула.

— Ты уже снова твёрдый, — прошептала она почти ласково, пьяно. — Я чувствую. Даже через джинсы. Не ври себе, Максик. Хочешь меня. Прямо сейчас. И я хочу. Очень.

Максим стоял, не в силах ни оттолкнуть, ни сделать шаг назад. В голове колотилось только одно: «Это конец. Если я сейчас не уйду — всё». Но рука сама слегка сжала мягкую, тяжёлую грудь, а пальцы второй уже чувствовали, как сильно она мокрая. Член болезненно упирался в ширинку, пульсируя.

Юлия опустилась на колени прямо перед ним. Пальцы снова были чуть неловкими от алкоголя, но она быстро расстегнула джинсы. Член высвободился тяжёлым, горячим, уже полностью твёрдым. Она обхватила его у основания и медленно, очень глубоко взяла в рот. На этот раз без спешки. Губы сомкнулись плотно, и она начала опускаться ниже, ниже, пока головка не упёрлась в мягкое нёбо, а потом и глубже — прямо в горло. Горло сжалось вокруг него тугим, горячим кольцом. Юлия подавилась, глаза на мгновение заслезились, но она не отстранилась. Наоборот — задержалась там, глядя снизу вверх мутными, пьяными глазами, и только потом медленно поднялась, оставляя на стволе густую нить слюны.

— Вот так... — хрипло выдохнула она, снова насаживаясь до самого конца. — Хочу чувствовать тебя в горле.

Она начала делать настоящий горловой минет — глубоко, ритмично, с влажными, пошлыми звуками. Каждый раз, когда головка упиралась в мягкое нёбо, Юлия медленно продавливала дальше, позволяя горлу привыкнуть. Алкоголь притупил рвотный рефлекс — она почти не давилась, только глаза слезились, а из уголков рта текла густая слюна. Она держала его за бёдра и сама насаживалась глубже, пока подбородок не упирался ему в яйца. Слюна стекала по стволу, по мошонке, капала на пол. Максим запрокинул голову, пальцы сами вцепились в её волосы. В груди одновременно жгло от стыда и от такого острого, грязного возбуждения, что ноги стали ватными. «Останови... надо остановить...» — билось в висках, но бёдра сами подавались ей навстречу, толкаясь глубже в горячее горло.

Через несколько минут Юлия медленно отстранилась. Тонкая нить слюны тянулась от её нижней губы к головке. Она облизала блестящие, опухшие губы, тяжело дыша, и поднялась. Легла на диван, широко раздвинула ноги и пальцами грубо отодвинула промокшее кружево в сторону. Мокрые, распухшие половые губы блестели в жёлтом свете торшера, клитор набух и торчал.

— Поцелуй меня туда, — тихо, почти просяще сказала она. — Языком. Пожалуйста... хочу почувствовать твой рот. Хочу, чтобы ты меня вылизал до дрожи.

Максим опустился между её ног. Запах её возбуждения ударил сильно — сладкий, густой, пьяный, смешанный с лёгким кисловатым оттенком. Он провёл широким языком по скользким складкам снизу вверх, собирая густую влагу. Юлия дёрнулась всем телом и протяжно, низко застонала. Он лизал глубже, раздвинул губы пальцами и начал втягивать набухший клитор в рот, посасывая его, проводя языком кругами. Она сжимала его голову бёдрами, толкалась навстречу рту, уже не сдерживая голос.

— Блядь... вот так... ещё... лижи меня... сильнее...

Потом она резко перевернулась, толкнула его на спину и села сверху. Одной рукой обхватила его мокрый от слюны член, приставила головку к своим распухшим губам и медленно, сладко начала опускаться. Горячая, узкая, совершенно мокрая плоть постепенно обхватывала его сантиметр за сантиметром — туго, жадно, с влажным звуком. Юлия выдохнула сквозь зубы, когда села полностью, до самого конца, и осталась так на несколько секунд, просто чувствуя, как он распирает её изнутри.

— Блядь... какой ты толстый... — хрипло прошептала она. — Весь во мне...

Она начала двигаться — сначала медленно, круговыми движениями бёдер, насаживаясь глубже, потом всё сильнее и жёстче. Тяжёлые сиськи покачивались прямо перед его лицом, тёмные соски почти касались губ. Максим схватил её за мягкие, полные бёдра, впиваясь пальцами в кожу, и сам начал входить снизу резкими толчками, каждый раз слыша, как её киска влажно хлюпает вокруг члена.

Он вошёл глубже, уже жёстко, держа её за бёдра и глядя, как грудь колышется от каждого сильного толчка. В этот момент в кармане джинсов, которые всё ещё были спущены до середины бёдер, завибрировал телефон. Максим на мгновение замер, полностью погружённый в неё. Юлия широко раскрыла глаза. Он резко прижал ладонь ей ко рту, заглушая стон, другой рукой неуклюже вытащил телефон. На экране светилось «Настя».

Он удивлённо моргнул. На экране горело «Настя». Прошло уже больше сорока минут с тех пор, как он выехал из дома — она должна была давно спать. Сердце подпрыгнуло к горлу. Он сбросил на громкую связь, стараясь, чтобы голос не дрожал, и продолжал медленно, почти мучительно двигаться внутри Юлии, не в силах остановиться.

— Да, солнышко... Я у мамы. Помогаю. У неё пакет тяжёлый, а ещё... проводка в ванной закоротила, свет моргает. Сейчас разберёмся и я сразу домой. Да... всё нормально. Целую.

Он говорил почти две минуты, сдерживаясь изо всех сил. Каждый раз, когда Юлия сжималась вокруг него горячими, влажными стенками и тихо, прерывисто всхлипывала в его ладонь, ему хотелось просто кончить прямо в неё. Пальцы на её бёдрах побелели от напряжения. Голос дрожал на каждом втором слове, но он продолжал отвечать, пока Настя не попрощалась.

Когда он наконец сбросил трубку, Юлия уже кончала — мелко, с протяжным, почти животным всхлипом, дрожа всем телом, бёдрами, сжимая его внутри судорожными пульсациями и заливая член ещё более густой, горячей влагой. Её киска ритмично сжималась вокруг него, выталкивая из себя скользкую, тёплую жидкость, которая стекала по его яйцам и дальше, на диван.

Максим вышел из неё с влажным, пошлым звуком. Член выскользнул тяжёлым, блестящим, весь покрытый её густыми белёсыми выделениями и своей смазкой. Воздух сразу наполнился резким, густым запахом секса — сладковатым, кисловатым, смешанным с вином и её духами. Он на секунду просто смотрел, как из неё медленно вытекает прозрачно-белая влага, стекая по внутренней стороне бедра на кружево боди.

Юлия лежала ещё несколько секунд, тяжело дыша, с закрытыми глазами. Грудь подрагивала. Потом она с трудом села, будто тело стало слишком тяжёлым. Руки дрожали, когда она обхватила свои сиськи и медленно, почти лениво сжала их вокруг его мокрого, скользкого члена. Движения получились неровными, жадными, но уже без прежней резкости — она словно выжимала из себя остатки сил. Мягкая, горячая плоть обхватывала ствол со всех сторон, размазывая по коже её соки и его смазку. Головка то исчезала между тяжёлыми полушариями, то снова выглядывала, блестя от влаги. Юлия сплюнула себе между сисек, чтобы было ещё скользче, и продолжила двигать грудью, глядя на него мутными, пьяными глазами.

— Кончай... — хрипло, почти сонно выдохнула она. — Кончай мне на сиськи. Хочу чувствовать, как ты меня заливаешь... чтобы стекало по соскам...

Максим с низким, сорванным стоном кончил. Густые, горячие струи били прямо между её сисек, на тёмные твёрдые соски, стекали по пальцам Юлии, капали на кружево боди и дальше, на её живот. Она продолжала медленно двигать грудью ещё несколько секунд, выдавливая из него последние густые капли, пока он тяжело дышал над ней, глядя, как белая сперма смешивается с её влагой и блестит в свете торшера.

После он быстро, почти лихорадочно оделся. Руки тряслись так, что пуговица на джинсах не попадала в петлю с первого раза. Всё тело ещё пульсировало после оргазма, но уже начинал накатывать холодный стыд. Юлия лежала, всё ещё под градусом, с закрытыми глазами, грудь тяжело поднималась и опускалась, вся в его сперме и собственной влаге. Только тихо, почти сонно сказала:

— Спасибо... за то, что вспомнила, каково это.

Максим не ответил. Он почти лихорадочно начал одеваться. Руки тряслись так сильно, что он дважды промахнулся, пытаясь застегнуть ширинку. Джинсы липли к бёдрам — ткань всё ещё была влажной от слюны, от её соков, от его спермы. Он грубо заправил член, чувствуя, как тот всё ещё пульсирует, тяжёлый и чувствительный после оргазма. Футболку натянул наизнанку, потом, матерясь сквозь зубы, вывернул обратно. Куртку нашёл не сразу — она лежала на полу у двери, смятая. Натянул её на ходу, не глядя на Юлию, и почти бегом вышел из квартиры.

Дверь захлопнулась громче, чем хотелось. Звук ударил по ушам, будто кто-то хлопнул его по затылку. На лестнице он споткнулся на втором пролёте, схватился за холодные перила. В носу всё ещё стоял густой, тяжёлый запах — её киски, его спермы, вина и духов. Он резко вдохнул через рот, пытаясь вытеснить этот запах, но тот уже въелся в носоглотку. Сердце колотилось где-то в горле. В голове крутилось одно и то же: «Что я сделал. Что я только что сделал».

На улице было тихо и сыро. Холодный воздух ударил в лицо, и Максим на секунду остановился, прижав ладонь ко лбу. Руки всё ещё дрожали. Он сел в машину, захлопнул дверь и несколько секунд просто сидел, уставившись в тёмный двор. Запах секса шёл уже от него самого — от кожи, от джинсов, от волос. Он завёл двигатель с третьей попытки. Руки плохо слушались, ключ дважды выскользнул из пальцев.

Поехал медленно, почти на автомате. Городские огни плыли мимо, но он почти их не видел. В голове было гулко и пусто одновременно. Мысли накатывали волнами:

«Я только что выебал мать своей жены. Кончил ей в рот. Кончил на сиськи. И она просила об этом. А я не остановился».

Член под джинсами всё ещё покалывало — остаточное возбуждение смешивалось со стыдом так сильно, что внизу живота было почти больно. Он сжал руль до побелевших костяшек. В зеркале заднего вида мелькнуло его собственное лицо: глаза лихорадочные, губы сжаты. Пахло ей. Даже сейчас, в закрытом салоне, пахло её пиздой и его спермой.

Он несколько раз порывался открыть окно, но рука так и не дотянулась до кнопки. Боялся, что свежий воздух только сильнее ударит по нервам. Ехал молча, не включая музыку. Каждый светофор казался бесконечным. На одном из них он поймал себя на том, что смотрит на свои руки — те самые, которые ещё полчаса назад сжимали её бёдра и держали её за волосы, пока она глотала его до горла.

«Настя спит. В пижаме. Ждёт. А я еду к ней с запахом её матери на коже».

До дома он добрался, сам не понимая, как. Припарковался криво, выключил двигатель и ещё минуту сидел в тишине, уткнувшись лбом в руль. Потом глубоко вдохнул, вытер ладони о джинсы и вышел. Ноги были ватными. Запах всё ещё шёл за ним.

На Boosty у меня уже столько историй, что за неделю не прочитать даже если читать по ночам. Самое жёсткое, самое запретное и то, что обычно не выкладывают в открытый доступ.

Хочешь сразу весь архив — без ограничений?

Сейчас для новых подписчиков дарю бесплатный период. Получаешь мгновенный доступ ко всем закрытым историям сразу после оформления.

Плюс прямо сейчас на Boosty идёт розыгрыш телевизора! Подписывайся быстрее — участие только для подписчиков.

Не сиди на сухом пайке и не ищи по кусочкам. Забирай всё сразу:

https://boosty.to/bavial/subscription-level/3974658/promo/173802?linkId=86de3e10ef4b90ccd4fa473f6f2449c6

А ещё недавно завёл Telegram-канал — там тоже будет появляться эксклюзив и анонсы:

https://t.me/Bavialh