Оксана делает ещё один шаг вперёд, её каблуки щёлкают по мокрому, липкому полу лифта. Она останавливается прямо перед Сашей, нависая над ней, и её тень падает на лицо девушки, всё ещё покрытое следами чужой мочи. Оксана медленно расстёгивает одну пуговицу на рукаве своего платья, затем поправляет ткань на бёдрах, словно готовясь к важному приёму.

— Ну что, — произносит Оксана, её голос низкий, с хрипоткой, от которой у Саши бегут мурашки по коже. — Вставай. Саша поднимает голову, её глаза красные, на щеках блестят влажные следы. Она медленно выпрямляет ноги, колени дрожат, одежда помята и испачкана. Оксана указывает взглядом на свой подол.

— Сама задираешь, — говорит она, в голосе звучит не просьба, а команда. — Подними мне платье. И снимай трусы. Саша застывает, её руки бессильно повисают вдоль туловища. Она смотрит на Оксану, потом переводит взгляд на Варю, прижавшуюся к стене, и снова на Оксану. Губы Саши дрожат, но она не двигается.

— Я... я не могу, — шепчет Саша, голос срывается на писк. — Пожалуйста, не надо.

Оксана усмехается, уголок её губ искривляется в презрительной гримасе. Она наклоняется к самому уху Саши, её дыхание горячее и пахнет дорогими духами, смешанными с запахом напряжения.

— Ты не понимаешь, девочка, — шепчет Оксана, её слова звучат как шипение. — Чтобы я могла пописать тебе в рот, мне нужно расслабиться. А чтобы расслабиться, мне нужно, чтобы меня... возбудили. Ты должна отлизать меня. Если ты не будешь лизать, я не смогу писать. А мне очень нужно.

Саша отшатывается, её лицо искажается гримасой отвращения. Она закрывает глаза, тряся головой, словно пытаясь прогнать наваждение.

— Нет! — выкрикивает Саша, открывая глаза. — Я не буду! Это гнусно! Я не буду этого делать!

Резкий звук хлопка разносится по тесному кабинету. Оксана с силой ударяет Сашу по щеке, голова девушки отбрасывается набок, на коже мгновенно вспухает красный отпечаток ладони. Саша хватается за лицо, из глаз текут слёзы боли и унижения. Не давая ей опомниться, Оксана собирает слюну и плюёт прямо в лицо Саши. Тяжёлая, тёплая слюна попадает на щеку, рядом с носом, и медленно стекает вниз, смешиваясь со слезами.

— Будешь? — спрашивает Оксана, её голос твёрд, как сталь. — Будешь лизать? Будешь моим туалетом?

Саша вытирает лицо тыльной стороной руки, размазывая слюну и слёзы по коже. Она дышит тяжело, хрипло, её грудь вздымается под рубашкой.

— Нет... — с трудом выдавливает она, хотя и в её голосе уже слышится колебание.

Варя отрывается от стены. Она делает шаг вперёд, протягивая руки, словно пытаясь преградить путь Оксане.

— Не трогайте её! — кричит Варя, её голос дрожит. — Оксана, остановитесь! Я... я сделаю это. Вместо неё. Я всё сделаю, только не трогайте мою дочь.

Оксана медленно поворачивается к Варе. Её взгляд скользит по матери Саши, как по ненужной вещи. Она смеётся, короткий и сухой смех.

— Ты? — переспрашивает она. — Ты старая. Мне нужна молодая, горячая плоть. Мне нужна именно Саша. Твоё предложение мне не интересно.

Оксана снова поворачивается к Саше. Её рука взлетает и снова опускается с громким хлопком по другой щеке Саши. Саша вздрагивает, её губы сжимаются в тонкую линию. Оксана снова плюёт, на этот раз в рот Саши, заставляя её захлебнуться и отплёвываться.

— Будешь? — снова спрашивает Оксана. — Будешь лизать?

Саша мотает головой, слёзы летают во все стороны.

— Нет...

Удар. Плевок. Саша покрывается новыми красными пятнами, её лицо становится мокрым от чужой слюны и своих слёз.

— Будешь?

— Нет...

Это повторяется снова и снова. Оксана методично, без спешки, наносит удары, каждый раз с новой силой, и плюёт, целясь то в щёку, то в рот, то в лоб. Саша пытается закрыться руками, но Оксана грубо отшвыривает их.

— Будешь моим туалетом? — спрашивает она, ударяя ладонью по уже воспалённой коже.

— Нет... — шепчет Саша, её голос становится всё слабее, сопротивление тает под градом ударов и унижений.

Варя рыдает у стены, закрывая лицо руками, но не смеет вмешаться. Лиза стоит в стороне, прижав руки ко рту, её глаза широко распахнуты от ужаса и странного, болезненного возбуждения.

Наконец, после долгой серии ударов, когда лицо Саши представляет собой багровую маску, покрытую слюной, Оксана останавливается. Она тяжело дышит, её грудь вздымается. Саша стоит, сгорбившись, её плечи трясутся.

— Будешь? — тихо, но угрожающе спрашивает Оксана.

Саша поднимает на неё глаза, полные боли и покорности. Она медленно кивает, не в силах произнести ни слова.

— Буду... — шепчёт она едва слышно. — Я буду.

Оксана отступает на шаг и широко разводит руки в стороны, словно приглашая.

— Тогда приступай, — говорит она. — Снимай.

Саша с трудом выпрямляется. Она протягивает дрожащие руки к подолу платья Оксаны. Пальцы касаются ткани, и Саша медленно поднимает его. Ткань шуршит, скользя вверх, обнажая бёдра Оксаны, затем бедра, прикрытые кружевными трусами. Саша запирает дыхание, её лицо искажает гримаса брезгливости. Она проскальзывает пальцами под резинку трусов и медленно стягивает их вниз.

Трусы скользят по ногам Оксаны и падают на пол лужицей. Оксана раздвигает ноги чуть шире, выставляя вперёд свой лобок. Саша смотрит на обнажённую плоть, её губы дрожат. Она опускается на колени, затем на четвереньки, и заползает под платье Оксаны, скрываясь в полумраке под тканью.

С запахом духов и телесного тепла Саша поднимает голову. Она видит перед собой киску Оксаны, влажную и поджидавшую. Саша морщится, закрывает глаза на секунду, потом открывает их и, преодолевая тошноту, плотно прижимается губами к киске Оксаны. Её язык высовывается и начинает лизать, осторожно, брезгливо, но неуклонно, выполняя приказ.

Мир под платьем Оксаны — темный, жаркий, пахнущий застоявшейся мочой, дешевым парфюмом и чем-то еще, чем-то приторно-женским, что заставляет желудок Саши сворачиваться в тугой узел. Ткань, грубая и несвежая, трется о ее волосы, о щеки. Язык движется механически, выполняя приказ, тело которого больше не принадлежит ей. Каждое движение отдается горько-соленым привкусом, заставляет сжиматься челюсти. Она почти не видит ничего, кроме размытых силуэтов ног Оксаны и серого, липкого пола лифта. Ее пальцы вцепились в собственные колени, ногти впиваются в кожу через тонкую ткань штанов, но эта боль — единственное, что держит ее на плаву, единственное реальное в этом кошмаре.

Сверху Оксана стоит как изваяние. Ее тело неподвижно, если не считать едва заметного покачивания в такт работе Саши. Лицо ее — гладкая, бесстрастная маска. На нем нет ни удовольствия, ни отвращения, ни даже скуки. Просто пустота. Глаза смотрят прямо перед собой, на мигающую лампу аварийного освещения, на потрескавшиеся металлические стены. Ее дыхание ровное, глубокое, без единого сбоя. Будто под ее платьем не происходит ничего особенного. Будто девушка на коленях — всего лишь часть интерьера, еще одна деталь в этом тесном, вонючем пространстве.

Тишина в лифте становится густой, почти осязаемой. Ее нарушает только влажный, тихий звук да сдавленные всхлипы Вари, прижавшейся лицом к стене. Оксана слегка наклоняет голову, ее взгляд падает на дочь, Лизу, которая стоит как истукан, прижав руки к рту. Глаза девушки распахнуты, в них смешались ужас и какое-то больное, нездоровое любопытство.

— Ты чего такая тихая, Лиза? — голос Оксаны спокойный, почти ленивый. Он разрезает тишину, как тупой нож. — Замерзла, что ли?

Лиза вздрагивает, но не отвечает, лишь сильнее сжимает губы.

Оксана переводит взгляд на Варю. Та все еще плачет беззвучно, ее плечи мелко дрожат.

— А вы, что так ревете? — продолжает Оксана тем же ровным тоном. — Ничего же страшного не происходит. Просто стоим. Ждем. Помощь скоро придет.

Она делает небольшую паузу, и в этой паузе слышно, как шевелится ткань ее платья.

— Всем комфортно? — спрашивает она, и вопрос, звучащий как простая вежливость, висит в воздухе, отравленный своим скрытым смыслом. — Никому не тесно? Саше, наверное, теплее всех подо мной. Эй, Саша, тебе там хорошо?

Саша не отвечает. Ее язык не прекращает свою работу, но внутри нее все сжимается от этого вопроса. Она чувствует, как на нее смотрят — Лиза, Варя. Она чувствует их взгляды, пробивающиеся сквозь ткань, и ей хочется провалиться сквозь пол, исчезнуть.

— Вот видите, — говорит Оксана, обращаясь снова к остальным. — Усердная какая. Сидит, не шелохнется. Работа кипит. В наше время таких молодых работников днем с огнем не сыщешь. Всегда на своем месте, всегда готовы помочь.

Она усмехается, но улыбка не касается глаз. Это просто движение мышц, пустой жест.

— А время, знаете, как тянется, — продолжает она, будто просто болтая о пустяках. — Когда стоишь в одном положении, начинаешь замечать всякие мелочи. Вот, например, как хорошо, когда кто-то позаботится о твоем удобстве. О твоем расслаблении. Это ведь так важно для общего настроя. Чтобы все были довольны.

Варя издает тихий, страдальческий хрип и прижимает ладонь к серебряному крестику на груди, будто пытаясь вытравить из себя слова Оксаны. Лиза медленно опускает руки, ее лицо бледное, но в глазах больше нет прошлого ужаса. Теперь там читается еще и что-то другое — понимание. Понимание той бездонной, ледяной жестокости, что исходит от ее матери.

Минуты тянутся, сливаясь в один длинный, унизительный миг. Саша уже не чувствует боли в коленях, не чувствует жары. Она просто выполняет функцию, стала автоматом. Ее мир сузился до темного пространства под платьем, до этого вкуса, до этого монотонного движения. Где-то далеко, за пределами ее реальности, голос Оксаны продолжает бубнить, наполняя кабину лифта ядом своей обыденности.

Примерно через десять минут, когда тело Саши уже почти онемело, в тишине раздается резкий, пронзительный трель дешевого полифонического рингтона. Звук настолько чужеродный, настолько нормальный в этой абсурдной обстановке, что все вздрагивают. Оксана, не меняя позы, не вынимая Саши из-под своего платья, спокойно лезет в сумку, висящую на плече. Она достает старый, потертый телефон.

— Алло, — говорит она в трубку. И в ее голосе появляются новые нотки — деловые, сухие, абсолютно лишенные всякой эмоции. — Да, Смирнова слушает.

Она делает паузу, слушая собеседника на том конце провода. Ее лицо по-прежнему ничего не выражает.

— Нет, все в порядке, — продолжает она. — Просто задержка. По поводу графика на следующую неделю... Да, я смотрела. Там нужно перенести отчет по пятничной поставке. Он должен быть у меня на столе к четырнадцати часам в четверг, а не в пятницу утром. Это критически важно.

Оксана говорит о рабочих моментах, о сроках, о поставках. Ее голос ровен и спокоен, как будто она сидит в своем уютном кабинете, а не стоит в вонючем лифте, пока молодая девушка приниженно обслуживает ее. Она обсуждает графики и дедлайны, и этот контраст страшнее любого крика.

Щелчок старого телефона, раздавшийся в тишине, прозвучал оглушительно. Оксана убирает его от уха и безразлично бросает в свою сумку. Деловой, сухой тон слетает с нее, как старая шелуха, и на ее лице снова остается лишь пустая, бесстрастная маска. Она не двигается. Саша под ее платьем продолжает работать механически, ее язык вычерчивает одни и те же траектории по горячей, влажной плоти. Время в лифте застыло, превратившись в густую, тягучую субстанцию. Минуты растягиваются в агонию. Десять долгих минут. Единственным звуком является прерывистое дыхание Саши да тихое шуршание ее языка. Оксана стоит над ней как изваяние, чуть покачиваясь в такт этим движениям, ее взгляд устремлен в никуда, на мерцающую аварийную лампочку, которая бросает на стены пляшущие, больные тени.

Варя перестала плакать. Слезы высохли на ее щеках, оставив соленые следы. Она прижимается к холодной металлической стене, но больше не издает ни звука. Ее руки безвольно лежат вдоль тела, серебряный крестик на груди больше не сжимается ее пальцами. Она смотрит. Смотрит прямо туда, где из-под грубой ткани платья Оксаны виден изгиб шеи ее дочери.

Лиза стоит неподалеку, ее тело напряжено, как струна. Бледность сменилась нездоровым румянцем, проступившим на щеках. Она не отрывает взгляда от сцены, и в этом взгляде больше нет любопытства. Там горит темный, голодный огонек. Ее губы слегка приоткрылись, и дыхание стало глубоким и ровным. Одна ее рука, словно сама по себе, опускается вниз и ложится на бедро, пальцы бессознательно впиваются в тонкую ткань штанов.

Затем Оксана пошевелилась. Медленно, с какой-то неестественной грацией, она скользит руками по своему телу, захватывает подол платья и, одним резким движением, стягивает его через голову. Грубая, несвежая ткань с глухим шлепком падает на пол, лифчик следует туда же. Теперь она стоит совершенно голой, ее тело в дрожащем свете кажется высеченным из мрамора. Саша остается на коленях перед ней, ее лицо, только что скрытое тканью, теперь полностью открыто. Оно мокрое, глаза расширены от страха и изнеможения.

Оксана делает шаг вперед. Ее руки, сильные и грубые, впиваются в волосы Саши. Она не просто схватила их, а начинает методично, с невероятной силой наматывать их на свои запястья, превращая в два тугих, болезненных жгута. Саша захрипела от боли, ее голову резко заклонило назад, шея выгнулась под неестественным углом. Оксана наклонилась к самому ее уху, ее голос тихий, но звенящий сталью.

— Высуни язык. Как можно дальше. И не смей убирать.

Саша послушно высунула язык, он слабый и дрожащий. Оксана отрегулировала натяжение волос, притягивая лицо Саши вплотную к своему лобку.

— Будь здесь. Лицом между моих ног.

И началось. Глубокий, горловой звук, с которым Оксана собирает слюну, разнесся по маленькой кабине. Затем густая, теплая струя ударила прямо в лицо Саши, размазавшись по щеке, носу, попав в глаз. Саша вздрогнула, но не закрылась. Второй плевок, еще более вязкий, попал на ее высунутый язык. Третий — на лоб. Оксана плевала и харкала, методично, безжалостно. Она покрывает лицо Саши слоем за слоем липкой, блестящей слюны, пока оно не превратилось в сплошную мокрую, скользкую маску. Слюна стекает по подбородку, капает на грудь, на колени. Глаза Саши полностью залило, мир превратился в размытое, водянистое пятно.

Варя все так же смотрит в глаза дочери, и теперь в ее пустых зрачках отражается искаженное, мокрое лицо Саши, покрытое чужой слюной. Лиза тяжело дышит, ее рука на бедре начинает совершать едва заметные ритмичные движения.

Когда лицо Саши стало достаточно мокрым, Оксана прекратила плевать. Вместо этого она, изо всей силы натягивая волосы на свои запястья, рывком врезает лицом Саши себе в промежность. Началось безумие... Жестокое, яростное, безжалостное. Оксана двигает бедрами с силой и скоростью, от которых вся кабина лифта приходит в движение. Она раскачивается, скрипят тросы, металлические стены дребезжат. Это похоже на землетрясение, заключенное в маленьком ящике. Она трахает лицо Саши, используя ее нос, подбородок, высунутый язык как инструмент для своего удовольствия. Слюна и женские соки смешиваются в одну мокрую, хлюпающую массу. Звуки отвратительные и возбуждающие одновременно.

Оксана не перестает плевать. Каждые несколько секунд она издает горловой звук и выплевывает новую порцию густой слюны на то место, где лицо Саши теряется о нее, чтобы трение было максимальным, скользким, изнуряющим.

Держи рот открытым, — прорычала она, не сбавляя темпа. — Язык. Высуни его.

Саша пытается подчиниться, ее тело просто кукла в руках Оксаны. Ее лицо горит от трения, кожа становится красной, потом начинает покрываться царапинами от жестких лобковых волос. Боль невыносимая, но волосы, вбитые в кожу головы, не дают ей ни шанса на движение.

Оксана трахает ее лицо долго. Очень долго. Она не стонет, не издает звуков удовольствия. Лицо ее искажено от напряжения, но не от блаженства. Она смотрит прямо в глаза Саши, в те самые, что заливаются слюной и слезами, и в этом взгляде только холодная, беспощадная власть. Она шлифует свою киской поцарапанное, красное лицо своей рабыни, натягивая волосы все сильнее и сильнее, заставляя Сашу быть просто продолжением ее тела, мокрым, податливым инструментом в ее руках. Кабина все еще слегка покачивается, в воздухе стоит тяжелый запах секса, слюны и пота. Оксана не кончает. Она просто продолжает трахать ее лицо, глядя ей в глаза.

Оксана не сбивает ритма. Движения её бедер остаются одинаково точными и тяжелыми, словно отлаженный механизм, которому безразлично сопротивление материала. Треск влажной кожи и звук воздуха, вырываемого из легких Саши, заполняют тесное пространство кабины. Лицо девушки под её лобком превратилось в скользкую, размытую маску, где черты стираются под слоем слюны и слизи. Оксана смотрит сверху вниз, её зрачки сужены до иголок, в них нет ни тени наслаждения, только ледяное, расчетливое внимание к деталям — тому, как подрагивают ноздри Саши, как вздувается вена на виске, как бьется сердце в горле, когда воздуху становится слишком мало. Она продолжает трахать это лицо методично, без пауз, каждый удар таза сопровождается влажным хлюпающим звуком, от которого у Вари, прижавшейся к стене, сводит скулы.

Затем Оксана замедляется, но не ради жалости. Она переносит центр тяжести, сгибая колени, и медленно, с давящей неумолимостью, опускается вниз. Весь её вес — плотная, тяжелая масса — обрушивается на голову и шею Саши. Девушка под этим грузом мгновенно провисает, её позвоночник выгибается дугой, плечи опускаются, но голова остается зафиксированной на месте, зажатой в тиски бедер. Оксана садится на неё верхом, полностью закрывая собой свет аварийной лампы, и для Саши мир сужается до темноты, запаха кожи и давящей боли в шейных позвонках. Саша с трудом держит на себе Оксану.

Ноги Оксаны скользят по плечам Саши, смыкаясь за её спиной в жесткий замок. Икры напрягаются, превращаясь в камень, и сжимают шею девушки с такой силой, что хрящи трещат. Оксана наматывает пряди мокрых, прилипших ко лбу волос на кулак, тянет их вверх, заставляя Сашу выгнуть шею еще сильнее, открывая доступ к самому горлу. Это позиция абсолютного поглощения, где жертва становится просто подставкой, стулом, предметом мебели, существующим только для того, чтобы выдержать этот вес.

Оксана прижимает свой лобок к лицу Саши с максимальным давлением, стирая любую дистанцию. Она вдавливает плоть внутрь, заставляя Сашу раскрыть рот до предела, пока челюстные суставы не застонут от перегрузки. Губы девушки обвивают вход, плотно прилегая, создавая вакуум. Саша присасывается к паху Оксаны, её щеки втягиваются, создавая герметичность, и теперь каждое движение Оксаны передается напрямую в дыхательное горло девушки, блокируя поступление воздуха. В этом положении нет ничего эротического — это, где Оксана решает, сколько и когда его давать.

Внутри Оксаны нарастает давление, не связанное с сексом, но с другой, более низкой и животной функцией. Мышцы живота напрягаются, готовясь к выбросу, и она чувствует, как этот импульс поднимается вверх. Она не спешит. Она держит Сашу в этом положении, позволяя ей почувствовать приближение унижения, дать ей время осознать, что сейчас произойдет, но лишая возможности уклониться. Лицо Саши становится багровым, глаза налиты кровью и расширенные от ужаса смотрят вверх, прямо на Оксану, но та не отводит взгляда, читая в этом страхе свое превосходство.

Варя стоит в углу, словно приколоченная гвоздями. Её руки безвольно повисли вдоль туловища, ладони касаются холодных, шершавых стен кабины. Она смотрит на дочь, но не видит в ней того ребенка, которого растила, — перед ней лишь красное лицо, раздавленное чужим телом. Крест на её шее впивается в кожу, но Варя не чувствует боли, только странную пустоту внутри, где должно было быть возмущение. Она молчит, даже дыхание задержала, боясь спугнуть эту жуткую сцену, которая развернулась перед ней в полумраке.

Рядом с ней Лиза не отрывает взгляда. Её ноздри слегка раздуты, словно она ловит запахи, исходящие от сплетения тел. Рука, лежащая на бедре, сжимает ткань брюк, пальцы вгрызаются в собственную плоть, но это не отвращение, а болезненное, липкое любопытство. Её румянец на бледных щеках становится ярче, она видит, как мать владеет другой деаушкой, как полностью она подчиняет её воле, и это зрелище вызывает у нее дрожь в коленях. Лиза фиксирует каждую деталь: как вздымается грудь Оксаны, как дрожат мышцы на её бедрах, как трясутся руки Саш, пытаясь сдержать вес женщины сидешец на её лице.

Оксана расслабляет сфинктер, и первая горячая струя бьет прямо в горло Саши. Это происходит внезапно и неизбежно. Саша пытается сглотнуть, рефлекс срабатывает против её воли, горло спазмируется, обхватывая вторгшуюся плоть, но Оксана только сильнее прижимает её к себе, не давая вытолкнуть жидкость обратно. Звук глотания в тишине лифта кажется оглушительным — влажный, спазматический, отчаянный. Оксана смотрит, как меняется выражение лица Саши, как в глазах плещется паника, смешанная с необходимостью подчиниться, и её собственное лицо остается бесстрастным, словно она просто выполняет рутинную работу.

В этот момент, когда воздух уже пропитан резким запахом, а звуки поглощения жидкости заполняют всё пространство, лифт содрогается. Мотор над головой гудит, провисая тросы натягиваются с лязгом металла о металл. Кабина резко дергается, и пол уходит из-под ног, но Оксана не меняет позы. Она не отпускает волосы, не разжимает ножниц из своих ног. Оксана продолжает сидеть на лице Саши, всем своим весом придавливая её к себе, словно гравитация стала сильнее. Лифт набирает ход, стены начинают плавно скользить вверх, но внутри этого маленького, замкнутого мира времени не существует. Они остаются застывшими в этой позе — Оксана сверху, властная и неподвижная, Саша снизу, раздавленная и поглощенная. Их глаза встречаются в этом дрожащем свете, и в этом взгляде нет ничего, кроме признания того, что происходит, — абсолютная власть и абсолютная капитуляция посреди начавшего движение механизма

Оксана сильной струёй писает прямо в горло Саши сидя на её лицо, и продолжает харкать ей в лицо. Лифт приезжает на этаж Оксаны и Саши, двери открываются но там никого нет через пол минуты закрываються. Оксана продолжает писать в горло Саши долго и плевать ей на лицо.

Продолжая писать в горло Саши, Варя продолжая смотреть в глаза Саши и харкая прямо ей в глаз, говорит в слух Лизе своей дочке чтобы она забрала её одежду и понесла в квартиру.

Оставшись в лифте с Варей Сашиной матерью, она очень тонко намекает что она еще не кончила, и ей нужно очень много времени трахать Сашино лицо чтобы кончить а тут ей будут мешать, и очень тонко намекает что заберет Сашу к себе а квартиру и продолжит там так же трахать, пока она это говорила она продолжала писать сильнейшей струей в горло Саши, не отрывая взгляда от её глаз и продолжая харкать в лицо ей, целясь в другой глаз.

Лифт плавно замедляет ход, тросы издают тихий скрежет, и кабина останавливается с едва заметным толчком. Двери начинают раздвигаться с характерным шипением пневматики. Оксана не меняет позы, её бедра продолжают ритмично двигаться, горячая струя не прерывается ни на секунду, бивая прямо в горло Саши, которая судорожно пытается глотать, но жидкость наполняет рот, вытекая по уголкам губ, смешиваясь с уже лужицей на полу. Варя прижимается спиной к холодной металлической стене, её пальцы сжимаются в кулаки, серебряный крест впивается в кожу ладони. Лиза стоит рядом, её дыхание становится чаще, румянец на щеках разгорается ярче, она не может оторвать взгляд от происходящего.

Двери лифта полностью открываются, открывая вид на пустой коридор с тусклым светом аварийных ламп. Никого. Тишина. Оксана медленно поворачивает голову, её взгляд скользит по пустому пространству, затем возвращается к лицу Саши. Она собирает слюну, наклоняется ниже и с силой плюёт Саше прямо в левый глаз. Тот моментально слезится, но Оксана не отводит взгляда, продолжая писать сильной, ровной струёй. Проходят тридцать секунд, сорок. Двери начинают медленно сходиться с тем же шипением. Когда они закрываются с тихим щелчком, кабина снова погружается в полумрак аварийного освещения.

Оксана расслабляет сфинктер на мгновение, затем напрягает его снова — струя становится ещё мощнее, почти бьющей под давлением. Саша издаёт тихий, удушливый хрип, её тело дёргается в конвульсиях, но ноги Оксаны, сомкнутые за её спиной в жесткий замок, не дают пошевелиться. Варя делает шаг вперёд, но тут же останавливается, её лицо выражает внутреннюю борьбу. Оксана замечает это движение, её губы изгибаются в едва заметной усмешке. Она снова плюёт Саше в лицо, на этот раз целясь в правую щеку.

— Лиза, — голос Оксаны звучит спокойно, почти ласково, но с металлическими нотками, которые заставляют Варю вздрогнуть. — Подойди сюда.

Лиза послушно делает шаг к ним, её ботинки скрипят по мокрому полу. Оксана не отрывает взгляда от глаз Саши, которые широко распахнуты от ужаса и бессилия.

— Возьми мою одежду, — продолжает Оксана, кивая головой в сторону платья, лифчика и кружевных трусиков, лежащих в углу кабины. — И отнеси в квартиру. Жди меня там.

Лиза молча кивает, наклоняется, её пальцы касаются ткани платья. Она поднимает его, затем подбирает трусики, прижимая к себе. В её движениях есть какая-то механистичность, как будто она выполняет обычное поручение, а не собирает вещи после унижения другого человека. Когда Лиза поворачивается к дверям, Оксана снова плюёт Саше, на этот раз попадая точно в правый глаз.

Двери лифта открываются снова на том же этаже. Лиза быстро выходит, не оглядываясь. Двери за ней закрываются, оставляя в кабине трёх женщин. Оксана меняет положение, немного приподнимаясь, чтобы дать Саше сделать вдох, но тут же снова опускается всем весом.

— Вы знаете, — говорит Оксана, обращаясь к Варе, но её глаза по-прежнему прикованы к лицу её дочери. — Ещё не всё. Мне нужно много времени. Очень много.

Варя стоит как вкопанная, её руки опускаются вдоль тела, пальцы разжимаются.

— Чтобы кончить, — продолжает Оксана, и в её голосе появляются новые нотки, глубокие, вибрирующие. — Мне нужно долго трахать её лицо. Очень долго. А тут... тут будут мешать.

Она снова собирает слюну, но на этот раз не плюёт, а даёт ей медленно стечь по подбородку, падая на щёку Саши. Струя мочи становится ещё сильнее,, наполняя горло Саши до отказа.

— Поэтому я заберу её к себе, — говорит Оксана тихо, почти шёпотом, но каждое слово звучит как удар. — В квартиру. И продолжу там.

Варя делает неуверенный шаг назад, её спина упирается в стену. Она смотрит на дочь, чьё лицо полностью скрыто под Оксаной, чьё тело дёргается в беззвучных конвульсиях. Оксана снова плюёт, целясь в левый глаз Саши, который уже покраснел и слезится.

— Вы понимаете? — спрашивает Оксана, и в её голосе появляется холодная торжественность. — И возможно моей дочке тоже.

Она не ждёт ответа. Её бедра начинают двигаться быстрее, ритм становится более жёстким, требовательным. Струя не ослабевает, бьется в горло Саши с постоянной силой. Оксана смотрит прямо в глаза своей жертвы, в которых отражается только безграничный ужас и полное подчинение. Она снова плюёт, на этот раз в правый глаз, и продолжает сидеть, продолжает писать, продолжает владеть этой моментом, растягивая его до бесконечности.