Алексей Корнеев, кандидат исторических наук, специалист по русской провинции XIX века, выехал из областного центра ранним утром. В рюкзаке лежали диктофон, блокнот, фотоаппарат и несколько старых карт. Цель поездки была простой и научной: деревня Заречная, о которой в архивах сохранилось лишь несколько обрывочных упоминаний. В одном дореволюционном отчёте говорилось, что «в Заречной издавна живут одни вдовы, и мужиков туда не пускают, а коли пустят — те уже не возвращаются». Алексей считал это обычным деревенским фольклором. Ему хотелось просто собрать материал для статьи.

Дорога была разбитой. Последние километры он шёл пешком, потому что такси отказалось ехать дальше. Деревня открылась внезапно — несколько десятков домов, раскиданных по склону, старая церковь без креста, колодец с журавлём. Тишина стояла густая, как молоко. Только где-то курица кудахтала.

Первой его встретила женщина лет сорока пяти. Высокая, широкобёдрая, с тяжёлой грудью, которая заметно шевелилась под тонкой блузкой. Волосы собраны в простой пучок, глаза тёмные, чуть насмешливые.

— Краевед? — спросила она без предисловий. — Мы знали, что кто-то приедет. Я Марина. Хозяйка большого дома на краю.

Алексей удивился, но вежливо кивнул. Марина провела его по улице. Из окон и дверей выглядывали женщины. Молодые, средних лет, пожилые — все. Ни одного мужчины. Ни одного мальчика старше десяти. Только девочки лет восьми-девяти играли у крыльца, но и те быстро исчезли, стоило им заметить чужака.

В доме Марины пахло хлебом, травами и чем-то сладковато-тяжёлым, женским. Её посадили за большой стол. Появились другие: Настя — рыжая, лет тридцати, с веснушками и огромной грудью, которая едва умещалась в сарафане; Вера — худая, жёсткая, с короткими волосами и шрамом на скуле; баба Дуся — старуха лет семидесяти, но глаза у неё были живые и голодные; и ещё с десяток женщин, имена которых Алексей не успевал запоминать.

Они кормили его. Щи, пироги, самогон. Расспрашивали мягко, почти ласково. Он рассказывал про архивы, про легенды. Женщины переглядывались.

— Легенда настоящая, — сказала наконец Марина. — Здесь действительно одни вдовы. Мужики уходят. Или их уводят. Или... они остаются, но уже не совсем мужиками.

Алексей хотел уточнить, но Настя уже встала, обошла стол и села рядом. Её бедро плотно прижалось к его. Запах её тела — тёплый, чуть потный, с нотками молока и сена — ударил в голову сильнее самогона.

— Ты долго будешь записывать? — тихо спросила она. — Или сразу хочешь узнать правду?

Он попытался отшутиться, но руки Насти уже лежали на его колене. Марина встала с другого боку. Вера подошла сзади и положила ладони ему на плечи. Остальные смотрели молча, но в их глазах было одно и то же: голод, который копился годами.

Алексей встал, пытаясь сохранить достоинство учёного.

— Я здесь по работе...

— Работа подождёт, — сказала Марина и поцеловала его. Грубо, глубоко, с языком. Настя в это время уже расстёгивала ему ремень. Вера прижала его сзади, и он почувствовал, как её лобок трётся о его ягодицы через ткань.

Его толкнули к столу. Руки Марины стащили рубашку. Настя вытащила его уже стоящий член и сразу взяла в рот — жадно, глубоко, почти до горла. Горло сжалось, слюна потекла по подбородку. Вера сняла с себя сарафан. Под ним ничего не было. Худое тело, маленькие твёрдые груди, жёсткий куст на лобке. Она залезла на стол перед ним, раздвинула ноги и притянула его лицо к себе.

— Лижи, краевед. Учи историю языком.

Он лизал. Вера стонала низко, держала его за волосы. Настя продолжала сосать, Марина расстёгивала свой лиф и прижимала тяжёлые груди к его спине, терясь сосками. В комнату заходили другие женщины. Кто-то уже был голый. Кто-то только снимал юбку.

Когда Настя отпустила его член, Марина села на край стола, раздвинула толстые бёдра и сама насадила его на себя. Она была мокрая, горячая, тесная. Она двигалась жёстко, с силой, как будто доказывала право. Алексей стонал. Настя в это время села ему на лицо, заставляя лизать её. Вера стояла сбоку и дрочила себе, глядя на них.

Потом они сменились. Вера оседлала его член лицом к нему, двигаясь резко, почти зло. Марина села на лицо. Настя взяла его руку и заставила ласкать себя. Другие женщины подходили ближе. Кто-то целовал его грудь, кто-то сосал пальцы, кто-то просто смотрел и трогал себя.

Ночь стала одной длинной волной. Его водили из комнаты в комнату. В одной его связали старыми платками и ебали по очереди — сверху, сбоку, сзади. В другой баба Дуся, несмотря на возраст, села на него верхом и ездила медленно, глубоко, приговаривая:

— Хороший... тёплый... наш теперь...

Он кончал в рот, в пизду, на грудь, на живот. Потом снова возбуждали руками, ртами, бёдрами. Он потерял счёт. Тело горело. Мышцы дрожали. Но каждый раз, когда он думал, что больше не сможет, чья-то рука, рот или мокрая дырка поднимали его снова.

Утром он проснулся в большой кровати. Рядом спали три женщины. Настя лежала головой на его животе, её губы почти касались обмякшего члена. Марина обнимала его сзади. Вера сидела у окна и курила.

— Ты остаёшься, — сказала она спокойно. — Так положено. Каждый, кто приходит узнать правду, остаётся. Мы даём ему еду, кров, тепло. А он — нам. Пока силы есть. А когда не станет — мы его похороним рядом с остальными. Под яблонями.

Алексей попытался встать. Ноги не слушались. Вера подошла, села на край кровати и взяла его член в руку. Он снова начал твердеть — против воли, от одного только запаха её тела.

— Не бойся. Мы не злые. Просто очень давно без мужика. А ты... удобный. Умный. И член хороший.

Днём его уже не отпускали из дома. Женщины приходили по очереди. Молодые — жадные, быстрые. Средних лет — основательные, любящие долгую еблю. Старые — медленные, но цепкие. Его кормили, поили, мыли в бане. После бани Марина и Настя взяли его одновременно: одна спереди, другая сзади, используя масло. Он кричал, когда толстый палец, а потом и что-то большее входило в него, но член стоял колом, и Марина смеялась, чувствуя, как он кончает внутри неё именно в этот момент.

К вечеру третьего дня он уже почти не сопротивлялся. Когда Вера привела его в сарай и поставила раком на мешок с сеном, а потом надела на него недоуздок из мягкой кожи и сказала «стой», он стоял. Она ебала его пальцами, потом специальной деревянной штукой, гладкой и толстой, и он кончал, уткнувшись лицом в сено, пока она шептала ему в ухо старые песни про то, как раньше мужиков «держали» в этой деревне.

На четвёртый день пришла самая молодая из взрослых — Лёля, лет двадцати двух, высокая, с длинными ногами и почти девичьей грудью. Она была тихой. Привела его к реке, раздела, заставила лечь на траву и села сверху. Двигалась медленно, глядя ему в глаза.

— Я тоже вдова, — сказала она. — Мужа унесло половодьем три года назад. С тех пор... только пальцы. А ты живой. Тёплый.

Она кончила первой, дрожа всем телом. Потом легла рядом и просто гладила его по груди, пока другие женщины не пришли и не увели его обратно.

К концу недели Алексей уже сам ходил по двору без рубашки. Женщины гладили его по плечам, по заднице, по члену — мимоходом, как гладят хорошую лошадь. Он писал в блокнот, но записи становились странными: «Обычай удержания... ритуальное использование... коллективная собственность на мужское тело...»

Марина однажды вечером пришла к нему одна. Разделась медленно. Легла на спину, раздвинула ноги и сказала:

— Сегодня только я. Хочу, чтобы ты трахал меня долго. Как жену.

Он трахал. Глубоко, размеренно. Она обнимала его ногами, целовала в шею, шептала имя. Когда он кончил, она не отпустила. Заставила остаться внутри, пока он снова не затвердел. Потом ещё раз. И ещё.

— Ты уже наш, — сказала она потом. — Можешь писать свою статью. Только уехать не получится. Мы тебя не отпустим. И ты сам уже не очень хочешь.

Он молчал. Потому что она была права.

Прошло ещё две недели. Алексей похудел, оброс щетиной, мышцы стали жёстче от постоянной работы — его заставляли колоть дрова, носить воду, чинить крыши. Но каждый вечер и почти каждое утро его брали. Иногда по одной, иногда сразу несколько. Иногда грубо, с верёвками и шлёпанцами по заднице. Иногда нежно, почти любовно. Он научился кончать по команде. Научался держать внутри, пока женщина не разрешит. Научился лизать часами, пока бёдра не начинали дрожать.

Однажды ночью его разбудили и вывели в поле. Там стояли все взрослые женщины деревни — около сорока человек. В центре был расстелен большой холст. Марина сказала:

— Сегодня полное принятие. Ты будешь ходить по кругу. Каждая возьмёт, сколько хочет. Потом мы тебя отметим.

Его поставили на колени. Первой подошла баба Дуся. Она села на его лицо и кончила быстро, с низким стоном. Потом Настя — она взяла его в рот, потом села сверху и ебала, пока он не кончил в неё. Потом Вера. Потом Лёля. Потом ещё и ещё. Кто-то садился спереди, кто-то заставлял лизать сзади, кто-то просто дрочил ему и ловил сперму в ладонь, чтобы потом намазать себе на грудь. Он кончал пять раз. Потом уже только дёргался, сухой, но всё равно стоял — от запаха, от звуков, от рук.

Когда последняя женщина отошла, Марина подошла с маленьким ножом. Сделала на его левом бедре тонкий надрез — полукруг. Кровь выступила. Она провела по ней пальцем и провела тем же пальцем себе между ног.

— Теперь ты помечен. Наш. До конца.

Алексей лежал на холсте, глядя в звёздное небо. Тело гудело. В голове было странно пусто и ясно одновременно. Он вспомнил архивы, статьи, планы. Всё это казалось далёким и ненужным. Здесь была еда. Здесь был постоянный, тяжёлый, животный секс. Здесь его хотели. Всегда. Без условий, кроме одного — оставаться.

Утром он встал раньше всех, нарубил дров, натаскал воды. Когда женщины проснулись, он уже сидел на крыльце и пил чай. Марина села рядом, положила руку ему на бедро, прямо на свежий шрам.

— Статья? — спросила она.

— Будет, — ответил он. — Но не та, что я планировал. Настоящая история Заречной проще. Здесь живут женщины, которые однажды решили, что мужик — это не хозяин, а ресурс. И научились его правильно использовать.

Марина улыбнулась.

— Умный. Поэтому и оставили.

Она встала, задрала ночную рубашку и села ему на колени спиной. Медленно насадила на уже стоящий член. Двигалась лениво, глядя на просыпающуюся деревню. Алексей обхватил её за талию, уткнулся лицом между лопаток и закрыл глаза.

Он больше не думал об отъезде.

А через месяц в областной архив пришла посылка. В ней лежала толстая тетрадь с аккуратным почерком. На первой странице было написано:

«Заречная. Полевые заметки. Обычай вдовьего двора. Полное описание ритуала принятия и последующего содержания. Автор остаётся на месте для дальнейшего наблюдения».

А ниже, уже другим, более торопливым почерком:

«Наблюдение продолжается. Ежедневно. Иногда по три-четыре раза. Конец полевого сезона не планируется».

В деревне в это время уже темнело. Алексей лежал на широкой печи, а вокруг него сидели женщины — кто-то гладил его по животу, кто-то держал член в руке, кто-то просто смотрел. Марина наклонилась и тихо сказала:

— Завтра утром пойдёшь с Настей на сено. А вечером... вечером тебя возьмут все, кто захочет. Ты готов?

Он кивнул. Потом снова кивнул, когда её рука сжалась сильнее.

— Готов.

И деревня Заречная продолжала жить своей тихой, сытой, очень влажной жизнью. А краевед, который приехал узнать историю, сам стал её частью — тёплой, послушной, всегда готовой частью.