Катя спала почти до вечера — тяжелым, беспросветным сном, каким спят только после сильного алкогольного отравления или крайнего физического истощения. Андрей несколько раз заходил в спальню, стоял над ней, смотрел, как она дышит, приоткрыв рот, как вздрагивают её ресницы, как под одеялом угадывается маленькое тело — то самое, которое сегодня утром он разглядывал с ужасом и трепетом. На тумбочке лежал её телефон — выключенный, с разряженным аккумулятором. Он не стал его трогать. Боялся. Боялся увидеть то, во что превратилась его жена за одну ночь.

Около двух часов дня из спальни послышался стон, затем шорох, затем тяжелые, нетвердые шаги. Катя, даже не взглянув на мужа, сидевшего в гостиной, прошла прямо в ванную. Щелкнул замок — всё та же новая привычка запираться, — и зашумела вода.

Она мылась почти час. Андрей слышал сквозь дверь, как вода то включается, то выключается, как плещется, как она трёт себя мочалкой — долго, остервенело, словно пытаясь содрать с себя верхний слой кожи. Он не решался постучать. Просто сидел и ждал, как приговоренный ждет, когда его вызовут на эшафот.

Наконец дверь открылась. Катя вышла в халате, с мокрыми волосами, зачесанными назад. Лицо без косметики выглядело юным и беззащитным, но глаза были чужими — холодными, трезвыми, оценивающими. Она села напротив Андрея в кресло, закинула ногу на ногу, и он заметил, что даже сейчас, после душа, на её шее проступают те самые багровые пятна.

Повисла пауза. Тяжелая, как ртуть.

— Ну что, Андрей? — голос её звучал ровно, но в нем звенела сталь. — Ты доволен? Ты этого хотел? Твою жену трахнули. Поздравляю.

Андрей вздрогнул всем телом. Слово, произнесенное ею самой, ударило сильнее, чем все его фантазии и домыслы.

— Катя... — начал он, но она перебила его резким взмахом руки.

— Что «Катя»? Посмотри на меня! — она раздвинула ворот халата, демонстрируя синяки и засосы на ключицах и груди. — Ты видишь это? Видишь?! Мне во вторник на работу! Как я это прятать буду? Шарфиком? Под горло? А если кто заметит? Что я скажу — упала с лестницы?

— Я не думал, что так получится, — пробормотал Андрей. — Я не хотел, чтобы было больно...

— Не думал он! — Катя почти выплюнула эти слова. — Ты же сам всё устроил! Сам нашел Вадима! Сам уговаривал меня, когда я отказывалась! Сам разрешал покупать это белье, эти юбки! Сам сказал «поезжай одна»! А теперь ты тут сидишь и делаешь вид, что ты ни при чем?!

Андрей опустил глаза. В горле стоял комок размером с кулак. Всё, что она говорила, было правдой — чудовищной, обнаженной правдой. Он манипулировал. Он уговаривал. Он толкал её к этой черте, думая, что контролирует процесс. И вот результат — она сидит перед ним, вся в чужих отметинах, и спрашивает с него ответ.

— Я виноват, — сказал он глухо. — Я понимаю.

— Виноват? — Катя горько усмехнулась. — «Виноват» — это не то слово, Андрей. Ты предал меня. Ты продал меня своим фантазиям. Ты даже не подумал, чем это обернется для меня лично.

Он молчал.

— Ты будешь наказан, — произнесла она холодно, и от этого тона у Андрея по спине побежали мурашки. — Серьезно наказан. Я ещё не решила, как именно. Но ты заплатишь за каждую минуту того, что я пережила. За каждый синяк. За каждое унижение.

В её голосе не было истерики. Это был приговор — спокойный, взвешенный, не подлежащий обжалованию. Андрей впервые почувствовал, что его жена стала для него опасной. Не просто обиженной женщиной, а кем-то, кто знает его слабости и готов на них надавить. Кем-то, кто превратил его же оружие против него самого.

И тут зазвонил телефон.

Катя, только что смотревшая на мужа с ледяным презрением, вдруг изменилась в лице. Глаза потеплели, губы дрогнули в улыбке. Она схватила трубку со столика — Андрей только сейчас заметил, что она успела поставить его на зарядку, — и ответила. Голос её стал совсем другим: мягким, мурлыкающим, интимным.

— Вади-имчик! — пропела она, и это «Вадимчик» резануло Андрея по сердцу. — Да, я проснулась. Да, отдохнула. Нет, всё в порядке. Ты как сам?

Андрей сидел и слушал, не в силах пошевелиться. Его жена, еще минуту назад обвинявшая его во всех грехах, сейчас ворковала с тем, кто эти грехи и совершил. И она не притворялась. Она действительно была счастлива слышать этот голос.

— Ну что ты, всё нормально, — продолжала она в трубку посмеиваясь. — Да нет, не сильно. Так, немного. Ну ты же знаешь, как бывает. Нет-нет, не жалею. Вы были великолепны. Оба.

Услышав слово «оба», Андрей сжал кулаки до хруста. Катя бросила на него короткий, оценивающий взгляд и улыбнулась — той самой сытой, довольной улыбкой.

— Да он здесь, рядом, — сказала она в трубку, отвечая на какой-то вопрос. — Да, всё нормально. Нет, не злится. Вернее, злится, но на себя. — Она помолчала, слушая собеседника. — Ага. Ага. Да, я ему всё сказала. Он осознал. Он раскаивается. Признает свою вину. Да, он понял, что натворил.

Андрей сидел красный, как рак. Его жена — его собственная жена — сейчас обсуждала его с любовником. С любовниками. И судя по её тону, это не было ни местью, ни сарказмом. Это была констатация нового порядка вещей, в котором он, Андрей, больше не был главным.

— А ты когда приедешь? — спросила Катя, и голос её стал совсем нежным. — Я соскучилась уже. Да. Нет, серьёзно. Ты такой... ой, не надо. Ну Вади-им! — она засмеялась, и этот смех был полон флирта и обещания. — Ладно. Да. На выходных? Хорошо. Может, опять в тот люкс? Да, я помню. Нет, там было удобно. Очень. Кровать правда огромная.

Андрей не выдержал и встал, собираясь выйти, но Катя жестом остановила его — властно, как останавливают прислугу. Она не хотела, чтобы он уходил. Она хотела, чтобы он слушал.

— Нет, он не против, — продолжала она в трубку, глядя прямо на мужа. — Правда, Андрей? Ты же не против, если мы с Вадимом и Артёмом опять встретимся?

Повисла пауза. Андрей смотрел на жену, и мир рушился. Она требовала от него публичного признания своего поражения. Прямо здесь. Прямо сейчас. Под запись в телефонную трубку.

— Да, — выдавил он. — Я не против.

Катя просияла.

— Слышишь? — сказала она в трубку. — Я же говорила. Он всё понимает. Он хороший мальчик. Иногда. — Она помолчала, слушая Вадима. — Да. Ладно, Вадимчик. Целую тебя. И Артёма поцелуй от меня. Куда? Ну... сам догадайся. Всё. Жду выходных.

Она отключилась и отложила телефон. Затем повернулась к мужу. Её лицо снова стало холодным и деловым.

— Вот видишь, — сказала она. — Ничего сложного. Ты признаешь свою вину, ты не мешаешь мне жить так, как я хочу, и тогда мы сохраняем семью. А если будешь возражать... — она многозначительно замолчала. — В общем, ты меня понял. Ты сам создал этот мир, Андрей. Теперь живи в нем. И не жалуйся.

Она встала и, покачивая бедрами, прошла на кухню, оставив его сидеть в кресле — уничтоженного, растоптанного, но, к собственному ужасу, всё ещё возбужденного. Наказание только начиналось, и Андрей чувствовал, что самое страшное еще впереди.

Неделя после возвращения Кати превратилась для Андрея в череду открытий — мучительных, унизительных и странно возбуждающих одновременно. Словно он заново знакомился с собственной женой, только теперь это была не та скромная, застенчивая женщина, с которой он прожил двадцать лет. Это была новая Катя — яркая, уверенная, хищная в своей женственности, и она, кажется, окончательно перехватила бразды правления в их семье.

Каждое утро она вставала на полчаса раньше, чтобы уделить время своему телу. Андрей, еще сонный, слышал сквозь приоткрытую дверь спальни, как она напевает в ванной, как плещется вода, как жужжит фен. Когда она выходила, он не узнавал её. Юбки стали еще короче, блузки — прозрачнее, вырезы — глубже. Она красилась теперь ярко: глаза подводила так, что взгляд становился томным и многообещающим, губы покрывала помадой оттенка спелой вишни, брови делала четкими, графичными. Прическа — та самая асимметричная стрижка — укладывалась волосок к волоску, открывая изящную шею, на которой, к счастью, уже почти не осталось следов прошлых выходных.

— Ты сегодня прекрасно выглядишь, — сказал Андрей во вторник утром, наблюдая, как она наносит последний штрих помады перед зеркалом в прихожей.

— Я знаю, — ответила она, не оборачиваясь. — Мне сегодня на работе презентацию делать. Начальник сказал, что в прошлый раз я выглядела «неубедительно». Теперь, думаю, убежу кого угодно.

И она убедила. Вечером того же дня она вернулась домой сияющая: начальник лично похвалил её перед всем отделом, клиент подписал контракт, а коллеги-женщины — те самые, что раньше её не замечали, — теперь завистливо перешептывались за её спиной.

— Представляешь, Андрей, — рассказывала она за ужином, который он сам приготовил, — Ленка из бухгалтерии подошла и спросила, не сменила ли я косметолога. Говорит, я помолодела лет на десять. А Коля из отдела продаж — тот самый, что раньше только в монитор смотрел, — сегодня пригласил на кофе. В столовую! При всех!

— И что ты? — тихо спросил Андрей, чувствуя, как знакомая ревность подкатывает к горлу.

— Отказалась, разумеется, — Катя улыбнулась уголком губ. — У меня на этот уик-энд планы уже есть. Более интересные.

Слово «уик-энд» она произнесла с особым, тягучим удовольствием, и Андрей понял, что выходные опять пройдут без него.

Домашние обязанности легли на его плечи незаметно, как-то сами собой. Раньше они делили быт пополам: Катя готовила, он мыл посуду, она стирала, он пылесосил. Теперь всё изменилось. Катя после работы запиралась в ванной, затем в спальне — ухаживала за телом: маски, скрабы, кремы, эпиляция. Она снова сделала депиляцию в середине недели, на этот раз «для профилактики», как она выразилась. Андрей в это время ходил в магазин за продуктами, готовил ужин, убирал квартиру, выносил мусор. Он стал прислугой в собственном доме — и не мог понять, как это произошло.

Но самое сокрушительное ждало его в постели.

Во вторник ночью, когда он попытался прикоснуться к ней, она мягко, но решительно отвела его руку.

— Ещё не зажило, — сказала она почти ласково, но в голосе звучал металл. — Половые губы всё ещё припухшие. Ты же видел утром в понедельник, в каком они состоянии. Мне нужно время.

Андрей помнил. Помнил слишком хорошо: распухшее, покрасневшее лоно, из которого сочилось чужое семя, растянутые, воспаленные складки. Он промолчал, чувствуя, как возбуждение борется со стыдом.

— Но я могу позволить тебе поласкать меня, — добавила Катя, глядя на него сверху вниз. — Языком. Если хочешь.

Он хотел. Он ненавидел себя за это, но он хотел. Он спустился ниже, устраиваясь между её разведенных ног, и вдохнул её запах — терпкий, мускусный, смешанный с ароматом нового геля для душа. Её лоно действительно было влажным — от возбуждения, а не только от крема. Он прикоснулся к нему губами, и Катя вздохнула, запуская пальцы в его волосы.

— Вот так, — прошептала она. — Медленно. Не торопись. Я хочу получить удовольствие. Я его заслужила.

Он лизал её долго и старательно, чувствуя, как она вздрагивает от каждого движения его языка. Она стонала — тихо, сдержанно, — но этот стон был другим, нежели раньше. В нём не было любви. Было удовлетворение. Хозяйское удовлетворение от хорошо выполненной работы. Когда она кончила, она даже не посмотрела на него — просто откинулась на подушку и закрыла глаза.

— Теперь ты можешь закончить сам, — сказала она. — В кулачок. Как в прошлый раз. У меня слишком чувствительное всё, я не могу.

И Андрей, сгорая от унижения и возбуждения, мастурбировал рядом с ней, пока она, уже почти засыпая, лениво поглаживала его по спине. Когда он кончил, она пробормотала сквозь сон:

— Умница. Теперь спи.

Так повторялось каждую ночь. В среду — то же самое. В четверг — снова. Она дразнила его, позволяла ласкать себя, но ни разу не позволила войти. Её тело, казалось, было объявлено зоной, закрытой для мужа. Она готовила его — бережно, тщательно, как дорогой инструмент — к следующим выходным. К Вадиму. К Артёму. К большой кровати в номере люкс.

В пятницу утром Андрей, раскладывая продукты в холодильнике, услышал, как она говорит по телефону в соседней комнате:

— Да, уже почти всё прошло. Вчера смотрела — розовенькое, аккуратненькое. Нет, не болит. К выходным будет как новенькое. Готово к употреблению.

Она засмеялась, и этот смех был полон предвкушения. Андрей замер с пакетом молока в руке, чувствуя, как сердце ухает вниз. «Готово к употреблению». Его жена говорит о своём теле, как о вещи, которую можно приготовить и подать на стол. И подавать будут не ему.

Вечером Катя снова начала подготовку. Маникюр (на этот раз ярко-алый), педикюр (такой же), укладка, маски для лица. Она попросила Андрея сделать ей массаж спины, и он, не смея отказаться, разминал её плечи, чувствуя, как под его пальцами перекатываются упругие мышцы. Она мурлыкала, как кошка, и время от времени говорила:

— Завтра они заедут за мной в девять. Приготовь мне, пожалуйста, тот зеленый костюм — ну, с юбкой. И белье новое, с кружевом. Нет, то, что в коробке лежит. Да, оно самое, прозрачное. И туфли. И плащ. Ах да, чулки. Те, со швом.

Он слушал и запоминал, как прислуга запоминает распоряжения хозяйки. Внутри всё полыхало. Ревность, боль, унижение — всё это кипело, но поверх всего, словно масляная плёнка на воде, лежало возбуждение. Оно было сильнее всего. Сильнее гордости, сильнее самоуважения. Его жена завтра уйдёт к двум мужчинам, которые снова будут делать с ней всё, что захотят, — а он останется здесь, в пустой квартире, ждать её возвращения. И от этой мысли он не мог уснуть до самого рассвета.

Утро субботы началось не с кофе. Оно началось с шуршания косметичек и стука флаконов о туалетный столик. Андрей проснулся от того, что кровать рядом была пуста, а из ванной лился яркий, почти режущий свет.

Катя красилась.

Он подошел к двери и замер, прислонившись плечом к косяку. Она сидела перед зеркалом в одном кружевном пеньюаре, и её движения были точны и отточены, как у художника перед выходом на сцену. Тональный крем лег ровно, скрывая остатки бледности. Скулы она выделила персиковыми румянами — дерзко, ярко. Глаза подвела жирной черной линией, уходящей к вискам, а ресницы, многократно прокрашенные тушью, стали похожи на крылья ночной бабочки.

Но главной была помада. Она достала из сумочки новый тюбик — цвет был вызывающе алым, почти вульгарным. Таким, какой не носят бухгалтеры. Таким, каким красятся женщины, собирающиеся брать, а не отдавать.

— Нравится? — спросила она, заметив его отражение в зеркале, и облизнула губы. — Вадим сказал, у меня должен быть «свой цвет». Я решила, что это он.

Андрей промолчал. Он смотрел на жену и не узнавал её. От прежней Кати остался только маленький рост и мягкий овал лица. Всё остальное преобразилось в кого-то хищного, опасного и умопомрачительно сексуального.

Затем она перешла к одежде. Белье — то самое, прозрачное, кружевное, из новой коробки — было надето с какой-то ритуальной тщательностью. Чулки со швом, которые она натягивала медленно, расправляя каждую складочку, давая мужу насмотреться. Затем платье — облегающий трикотаж вишневого цвета, короткий настолько, что Андрей не понимал, как в нем можно сидеть, не нарушая всех мыслимых приличий. Сверху она накинула легкий пиджак, но не застегнула его — вырез платья был глубок, а грудь, подтянутая кружевным бюстгальтером, выглядела налитой и манящей.

Она брызнула духами в воздух и вошла в это ароматное облако, словно в объятия невидимого любовника.

Ровно в девять раздался звонок в дверь.

Катя взвизгнула — по-девчачьи, от переизбытка чувств, — подхватила сумочку и на шпильках, спотыкаясь от спешки, бросилась в прихожую. Андрей двинулся следом, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, ледяной ком.

Дверь распахнулась.

На пороге стояли двое. Вадим — высокий, с легкой небритостью, в расстегнутой кожаной куртке, под которой виднелась белая футболка. Он улыбался широко, открыто, по-хозяйски. Рядом возвышался Артём — ниже, коренастее, с мощной шеей и темными, глубоко посаженными глазами. От него веяло спокойной, животной силой.

Катя повисла у Вадима на шее с такой страстью, словно не видела его год. Их губы встретились. Андрей стоял в двух метрах и смотрел, как его жена целует другого мужчину — глубоко, с языком, приоткрыв рот, издав тихий, влажный стон, который он услышал слишком отчетливо. Её пальцы зарылись в волосы Вадима на затылке. Затем она повернулась к Артёму — и получила от него поцелуй еще более долгий, еще более голодный. Его большая ладонь легла на её спину и медленно опустилась чуть ниже талии, сжимая ягодицу сквозь тонкую ткань платья.

— Мальчики! — прошептала она, сияя, раскрасневшаяся, счастливая. — Я так ждала...

Андрей стоял, как соляной столб. Буря эмоций раздирала его изнутри. Ревность — жгучая, ослепляющая — требовала закричать, ударить, вышвырнуть их вон, захлопнуть дверь, запереть жену дома. Унижение — липкое, тошнотворное — жгло щеки стыдом, заставляло опустить глаза, не в силах смотреть на это торжество чужих мужчин. Но под всем этим, в самой глубине, предательски и мощно пульсировало возбуждение — чудовищное, невыносимое, но такое сильное, что у него подкашивались ноги. Его жена сейчас, на его глазах, целовалась с двумя мужчинами. И ей это чертовски нравилось.

— Андрей, — Вадим первым оторвался от Кати и шагнул к хозяину дома, протягивая руку. — Рад видеть лично. Спасибо за доверие.

Андрей пожал руку. Ладонь Вадима была теплой, сухой, а рукопожатие — неожиданно твердым и уверенным.

— Взаимно, — выдавил он, ненавидя себя за этот жалкий, хриплый голос.

Затем подошел Артём. Его рукопожатие оказалось крепче, почти до хруста костяшек. Он смотрел Андрею прямо в глаза — без вызова, но с каким-то понимающим, почти сочувственным прищуром.

— Не переживай, мужик, — пробасил Артём, и его широкая ладонь всё ещё сжимала руку Андрея. — Вернем твою жену в целости и сохранности. Ну, почти.

Они оба рассмеялись — Вадим легким, переливчатым смехом, Артём раскатистым басом. Катя, стоявшая между ними, тоже захихикала и шлепнула Артёма по груди своей маленькой ладошкой:

— Вот нахал! Что значит «почти»?!

Андрей пытался сохранить лицо. Губы его растянулись в подобие улыбки, но внутри всё звенело от напряжения. Ему хотелось провалиться сквозь землю. И одновременно — чтобы это никогда не заканчивалось.

— Вы это... поосторожнее с ней, — сказал он тихо, и голос его прозвучал глухо, надломлено. — Она у меня одна.

На мгновение в прихожей повисла тишина. Вадим перестал улыбаться и посмотрел на Андрея — прямо, серьезно, почти тепло.

— Мы ценим, — сказал он. — Честное слово. Никакого вреда. Только удовольствие. Ты хороший мужик, Андрей. Не каждый способен на такое... понимание.

И от этой похвалы — от искренней, как ему показалось, похвалы человека, который через час будет обладать его женой, — Андрею стало еще гаже. И еще волнительнее.

— Ладно, мальчики, мы опаздываем! — Катя поправила волосы перед зеркалом в прихожей, подкрасила губы и, подойдя к мужу, быстро, почти небрежно чмокнула его в щеку, оставив на коже алый след помады. — Не скучай. Холодильник полный, борщ в кастрюле. Вернусь... когда вернусь.

— Я позвоню, — пообещал Вадим и, как показалось Андрею, чуть насмешливо подмигнул.

Они втроем вышли на лестничную клетку. Катя шла между ними, подхваченная под обе руки, маленькая и яркая между двух крупных мужских фигур. Андрей слышал, как она звонко смеется, как стучат её каблуки по бетонным ступеням, как мужские голоса вторят её смеху, сливаясь в какую-то общую, радостную, предвкушающую какофонию.

Затем хлопнула подъездная дверь.

Наступила тишина.

Андрей стоял в пустой прихожей, глядя на закрытую дверь. Воздух всё еще пах её духами, а на зеркале остался розоватый след её ладони — она опиралась, когда красилась. Он машинально провел пальцем по этому следу, стирая его.

Затем на ватных ногах прошел на кухню и выглянул в окно. Внизу, у подъезда, стоял черный автомобиль. Катя садилась на заднее сиденье между Вадимом и Артёмом — они галантно придержали ей дверь, помогли забраться, и она снова засмеялась чему-то. Машина тронулась и скрылась за поворотом.

Андрей опустился на стул и закрыл лицо руками. Внутри всё дрожало. Он не знал, чего в нем больше — боли, ревности, унижения или этого проклятого, неистребимого ожидания. Ждать предстояло долго. Очень долго. И он понятия не имел, сколько от их прежней жизни уцелеет после этих выходных.

Но одно он знал точно: прежней жизни больше нет. И не будет.

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555