В глухой деревне, где даже вороны каркали с усталостью, а туман по вечерам стелился так густо, будто сам чёрт разлил молоко, жил Иван. Не молодой уже, но и не старый — лет тридцати пяти, с руками, привыкшими к топору, и глазами, в которых всегда плескалась какая-то тихая тоска. Днём он рубил дрова, чинил крыши и матерился на коров, а вечерами... вечерами его тянуло на погост.

Не из любви к мёртвым. Просто там было тихо. Никто не спрашивал, почему он до сих пор не женат, никто не тыкал пальцем в пустой дом. Только кресты, покосившиеся ограды и старые яблони, которые роняли плоды прямо на могилы, будто угощали покойников. Иван ходил между рядами, курил самокрутки и думал о том, как жизнь проходит мимо, словно чужой похоронный ход.

В ту ночь, когда всё началось, луна висела низко, жёлтая и жирная, как глаз пьяного попа. Иван уже собирался уходить, когда из-за старой часовенки вышла она.

Цыганка. Анна. Пятьдесят пять лет, ни больше ни меньше. Высокая, сухая, но с грудью, которая до сих пор держалась так, будто бросала вызов гравитации и всем святым сразу. Волосы чёрные, с сединой, заплетённые в тугую косу, глаза — чёрные, как две дыры в преисподнюю, и губы, которые улыбались так, будто уже знали, чем всё кончится. На ней была юбка до щиколоток, расшитая чем-то блестящим, и кофта, расстёгнутая так низко, что Иван невольно сглотнул.

— Ой, кто это у нас тут бродит среди мертвецов? — произнесла она низким, чуть хрипловатым голосом, в котором слышался и смех, и угроза. — Молодой, красивый... и один. Не боишься, что покойники позавидуют?

Иван покраснел до корней волос. Он хотел сказать что-то умное, вроде «я просто гуляю», но язык прилип к нёбу.

— Я... я здесь каждый вечер, — выдавил он наконец.

Анна подошла ближе. От неё пахло дымом, травами и чем-то сладким, почти запретным. Она остановилась в двух шагах, осмотрела его с ног до головы и усмехнулась:

— Знаю. Видела. Три недели уже. Смотришь на могилы, как на чужие жёны. Хочешь, я тебе расскажу, что они шепчут?

Он кивнул, сам не зная зачем. И она рассказала. О том, как старый Кузьма до сих пор ругается на жену за то, что та положила ему в гроб дешёвые сапоги. О том, как молодая Настя, умершая от чахотки, жалуется, что никто её не навестил уже год. И о том, что некоторые мёртвые... очень, очень скучают по теплу.

Потом она протянула руку и коснулась его щеки. Пальцы были сухие, тёплые, с длинными ногтями.

— А ты, Иван, живой. И горячий. Чувствую.

Он вздрогнул. Смущение накрыло его волной. Ему было стыдно — стыдно за то, что эта женщина старше его на двадцать лет, стыдно за то, что у него уже стоит, стыдно за то, что он не может оторвать взгляд от выреза её кофты.

Но Анна не дала ему сбежать. Она взяла его за руку и повела за часовенку, туда, где росла огромная старая липа, а под ней лежала мягкая трава, примятая чьими-то прежними визитами. Там, в тени, она развернулась к нему лицом.

— Стесняешься? — тихо спросила она. — Стесняйся. Мне нравится, когда мужчины краснеют. Особенно когда потом... перестают.

Она расстегнула свою кофту. Грудь высвободилась тяжёлая, с тёмными сосками, уже затвердевшими от ночного холода. Иван смотрел, как заворожённый. Анна взяла его ладони и положила себе на грудь.

— Трогай. Не бойся. Они не укусят. Хотя... я могу.

Он сжал. Мягко, неуверенно. Она застонала тихо, низко, и этот звук ударил Ивана под дых сильнее любого кулака. Потом она сама расстегнула его штаны, достала уже твёрдый, горячий член и обхватила его сухой, сильной рукой.

— Ого... — усмехнулась она. — А деревенские парни, оказывается, не все мелкие. Хороший инструмент. Жаль, что ты его прячешь среди крестов.

Она опустилась на колени прямо на траву. Иван хотел остановить её — «не надо, я... вы...» — но слова застряли, когда тёплый, влажный рот сомкнулся вокруг головки. Анна сосала медленно, с умением, которого у молодых девок не было и в помине. Язык кружил, губы сжимались, а глаза смотрели снизу вверх с такой наглой нежностью, что Ивану хотелось одновременно закрыть лицо руками и кончить ей в рот прямо сейчас.

Он не выдержал долго. Схватил её за косу, оттянул голову назад и сам опустился на колени. Поцеловал её — жадно, неумело, со вкусом табака и чего-то горьковатого. Анна рассмеялась ему в рот.

— Вот теперь не стесняешься. Хорошо.

Она стянула юбку, осталась в одной нижней рубашке, которая тут же уехала вверх. Между ног у неё было темно, густо, влажно. Иван провёл пальцами — и она выгнулась, застонала громче.

— Давай, парень. Не мучай старуху.

Он вошёл. Медленно сначала, потому что было стыдно, потому что она смотрела на него своими чёрными глазами и улыбалась. Потом быстрее. Глубже. Анна обхватила его ногами, впилась ногтями в спину и шептала ему в ухо всякую грязь — про то, как давно никто её так не трахал, про то, что мёртвые наверняка завидуют, про то, что завтра она расскажет всей деревне, какой у Ивана толстый хуй, если он не придёт снова.

Он кончил первым — с громким, почти жалобным стоном, прямо внутрь. Анна не остановилась. Она перевернула его на спину, села сверху и продолжала двигаться, пока сама не задрожала, сжимая его ещё полутвёрдый член. Потом легла рядом, достала из-за пазухи кисет и скрутила самокрутку.

— Завтра придёшь, — сказала она спокойно, будто обсуждала погоду. — Я буду здесь. Если не придёшь — я сама к тебе домой приду. И тогда уже стесняться будет не перед кем.

Иван ушёл домой шатаясь. Всю ночь не спал. Утром смотрел на себя в зеркало и краснел. «Что я сделал... с цыганкой... на кладбище... ей же за пятьдесят...»

Но вечером ноги сами понесли его на погост.

Анна ждала. В этот раз она была в другой юбке — короче, с разрезом. И без белья.

Они трахались стоя, прижавшись к холодной стене часовенки. Потом она опустилась раком на чью-то могильную плиту, и Иван, уже не стесняясь, брал её сзади так жёстко, что крест рядом задрожал. Анна хохотала в голос:

— Осторожнее, Иван! А то дед Семён проснётся и потребует свою очередь!

На третий день он пришёл раньше. На четвёртый — принёс одеяло. На пятый она уже ждала его с бутылкой самогона и куском чёрного хлеба.

Секс становился всё более безумным. Однажды она заставила его лизать её, стоя на четвереньках над свежей могилой. В другой раз — трахала его пальцами, пока он стонал, уткнувшись лицом ей в грудь. Иногда она рассказывала ему истории о своих прежних мужчинах — цыганах, солдатах, даже одном попе — и смеялась, когда он ревновал.

А Иван всё равно краснел. Каждый раз, когда она стягивала с него штаны, он бормотал: «Анна... вам же... я же... вы старше...» А она только улыбалась и садилась ему на лицо.

— Стесняйся, милый. Стесняйся. А потом трахай меня так, будто тебе завтра умирать.

Недели шли. Деревня начала шептаться. Кто-то видел, как Иван по вечерам уходит в сторону погоста. Кто-то слышал странные звуки из-за часовенки. Старухи крестились. Мужики посмеивались. А Иван... Иван уже не мог остановиться.

Однажды ночью, когда они лежали в траве после особенно долгого и грязного соития, Анна прижала его голову к своей груди и тихо сказала:

— Знаешь, почему я здесь живу? Не в таборе, не в городе. Здесь. Среди мёртвых.

Он молчал.

— Потому что живые слишком шумят. А мёртвые... они понимают. Они знают, что тепло нужно брать, пока дают. А ты, Иван... ты даёшь. И берёшь. И краснеешь. Это мило.

Она поцеловала его в макушку.

— Приходи завтра. Я покажу тебе кое-что новое. То, чему меня научила одна ведьма в Молдавии. Ты будешь орать так, что покойники зааплодируют.

Иван кивнул. Уже не стыдясь. Или стыдясь, но всё равно кивая.

На следующее утро он проснулся с улыбкой. Весь день работал, думая только об одном: о чёрных глазах, тяжёлой груди, сухих сильных руках и о том, как Анна будет стонать его имя среди крестов.

А вечером, когда солнце село и туман снова пополз по земле, Иван взял одеяло, бутылку и пошёл на погост. Туда, где его ждала цыганка Анна — пятьдесят пять лет, смех дьявола и самая живая женщина на всём кладбище.