Ему исполнилось восемнадцать ровно две недели назад. Выпускной через три дня. Илья стоял посреди учительской, когда все уже давно ушли, и смотрел, как его мама, Ирина Викторовна, медленно, почти торжественно закрывает дверь на ключ. Металлический щелчок прозвучал особенно громко в опустевшем кабинете.

Учительская школы №47 была обычной — запах мела, старого дерева и слабого женского парфюма, который оставался после ушедших коллег. За окном уже сгущались сумерки, а длинный коридор школы молчал. Ирина Викторовна работала здесь уже четырнадцать лет. Классный руководитель 11-го «Б», учитель русского языка и литературы, строгая, уважаемая, немного пугающая старшеклассников своей холодной красотой и требовательностью. Ученики за глаза звали её «Железная Ира». Никто не знал, что за этой безупречной маской скрывалась женщина, которая уже несколько месяцев жила с одной-единственной мыслью: перед тем, как сын окончательно уйдёт из-под её крыла, она обязана передать ему то, что когда-то передали ей.

Она была его матерью. И одновременно — его классным руководителем. Строгая, красивая, с длинными, сильными ногами в плотных чёрных колготках, которые обтягивали бёдра так, что между ними оставалась только узкая тень. Юбка чуть выше колена, блузка из тонкого белого шёлка, которая всегда слегка просвечивала — особенно когда она наклонялась к доске. Сегодня под блузкой не было ничего. Груди тяжело двигались при каждом вдохе, тёмные кружки сосков едва угадывались сквозь ткань. Она знала, что он смотрит. И специально не прикрывалась.

Илья был высоким, немного нескладным ещё парнем — тонкие запястья, широкие плечи, которые только начинали по-настоящему оформляться, тёмные непослушные волосы, вечно падающие на глаза, и большие, чуть растерянные карие глаза, в которых сейчас плескался чистый ужас. Он был тихим. Хорошим учеником, но не отличником. Любил читать, стеснялся девчонок, краснел, когда те подходили слишком близко. Ирина знала это лучше всех. Она видела, как он смотрит на одноклассниц — жадно и одновременно испуганно. И именно поэтому сейчас стояла перед ним.

Она медленно сняла очки и положила их на стол. Без очков лицо стало мягче, опаснее. Глаза — тёмно-карие, почти чёрные в полумраке — смотрели на него спокойно и очень внимательно. Взгляд был тяжёлым, цепким, таким, каким она обычно смотрела на учеников, когда те пытались соврать. Только сейчас в нём было что-то ещё — тёмное, почти голодное.

— Садись, — сказала она тихо, но так, что голос прозвучал как приказ.

Илья сел на ближайший стул. Сердце колотилось так сильно, что он чувствовал его удары даже в кончиках пальцев. Ладони мгновенно вспотели, и он незаметно вытер их о бёдра джинсов. Он смотрел на мать и не понимал, куда девать глаза — на её полные, слегка приоткрытые губы, на тяжёлую линию груди, которая поднималась и опускалась под тонкой блузкой, или на то, как юбка чуть задралась, когда она села на край стола напротив него, скрестив ноги. Чёрные колготки туго обтягивали бёдра, и между ними оставалась только узкая, тёмная полоска ткани.

— Ты почти мужчина, — продолжила она ровным, чуть хрипловатым голосом. — Через три дня ты выйдешь из этой школы. И я не хочу, чтобы ты, как большинство этих мальчишек, трахал первую попавшуюся девчонку как кролик. Грубо. Быстро. И без защиты. Чтобы она потом плакала в туалете, а ты сидел и не понимал, что сделал не так.

Она помолчала, глядя ему прямо в глаза. Внутри неё всё сжималось тугой, горячей пружиной. Она давно планировала этот разговор. Годы. С тех пор, как поняла, что сын растёт, что у него по утрам появляются первые твёрдые эрекции, что он подолгу сидит в ванной и потом выходит с мокрыми волосами и виноватым видом. Это было в их крови. Её собственная мать, когда-то такая же строгая учительница русского, в ночь перед выпускным закрыла дверь в родительской спальне и сказала почти те же самые слова. Потом заставила её стоять рядом и смотреть, как отец медленно, с пояснениями, надевает резинку. Потом опустилась перед ним на колени и показала, как правильно принимать в рот — медленно, глубоко, глядя в глаза. А потом легла на спину, раздвинула ноги и тихо, сквозь зубы, учила дочь, как двигаться бёдрами, чтобы мужчине было хорошо. Ирина тогда плакала от стыда и одновременно от того, как сильно ей самой хотелось. Она понимала, что это чудовищно. Что нормальные семьи так не делают. Что это грязно, больно и неправильно. Но ничего не могла с собой поделать. Традиция была сильнее стыда. Сильнее страха. Сильнее всего. И сейчас она смотрела на собственного сына — на его растерянное лицо, на дрожащие руки — и чувствовала, как та же самая тёмная, липкая волна поднимается в ней снизу вверх, заливая грудь, горло, мысли.

— Сегодня я научу тебя трём вещам, — сказала она тише, почти шёпотом, и в голосе впервые прозвучала хрипотца. — Как правильно надевать резинку. Как делать куни так, чтобы девушка кончала. И как входить, чтобы ей было хорошо, а не больно. Понял?

Илья кивнул. Горло пересохло настолько, что он не смог выдавить ни звука. В голове крутилось только одно: «Это мама... это моя мама... она сейчас серьёзно...» Но вместе со страхом поднималось что-то другое — тяжёлое, горячее, стыдное. Он уже несколько месяцев иногда представлял её, когда дрочил по ночам. Не хотел. Пытался остановиться, думал о чём угодно другом, но тело не слушалось. Ему снились её ноги в этих чёрных колготках, её запах после родительского собрания, её голос, когда она наклонялась над его тетрадью. И сейчас эта грязная фантазия внезапно становилась реальностью, и это пугало сильнее всего.

Ирина Викторовна медленно, пальцами, расстегнула верхнюю пуговицу блузки. Потом следующую. Потом ещё одну. Ткань разошлась, и тяжёлые, тёплые груди с крупными тёмными сосками легли ему почти на лицо, когда она наклонилась ближе. Соски уже затвердели от прохлады кабинета и от того, что она сама возбуждалась сильнее, чем хотела себе признаться. Запах её кожи — чистый, чуть сладковатый, с едва уловимой ноткой пота после долгого школьного дня — ударил ему в ноздри так сильно, что у него закружилась голова.

— Сначала резинка, — произнесла она хрипло, глядя ему прямо в глаза.

Она открыла ящик стола, достала пачку «Durex» и вскрыла одну. Фольга тихо хрустнула в тишине учительской. Илья резко вздрогнул всем телом, когда она наклонилась ещё ближе. Её тяжёлые груди в расстёгнутой блузке почти коснулись его лица. Пальцами — тёплыми, чуть влажными от волнения — она расстегнула пуговицу на его джинсах, потом медленно, будто нарочно растягивая мгновение, потянула вниз молнию. Холодный воздух кабинета коснулся горячей, уже влажной кожи. Она запустила руку внутрь трусов, обхватила пальцами ствол и медленно, уверенно вытащила уже стоящий, тяжёлый член. Он дёрнулся в её ладони, как от удара током. Головка была тёмной, блестящей от смазки, и когда её пальцы сомкнулись вокруг, Илья глухо застонал сквозь зубы.

— Мам... — вырвалось у него сипло, почти жалобно. — Я... я не могу... это неправильно... пожалуйста...

Он попытался отстраниться, отодвинуть стул назад, встать. Сердце колотилось так бешено, что в ушах шумело, а перед глазами плыли чёрные круги. Лицо горело от стыда так, что казалось — кожа сейчас треснет. Ему хотелось провалиться сквозь пол, убежать, спрятаться в туалете и никогда больше не выходить. Но она не отпустила. Её свободная рука легла ему на бедро и сжала сильно, почти больно — ногти впились сквозь джинсы.

— Сиди, — сказала она тихо, но так твёрдо, что он замер, как пригвождённый. — Не уходи. Я знаю, что тебе страшно. Мне тоже. Господи, мне тоже... Но я должна. Как когда-то должна была моя мать. Это... это наш способ. Я ненавижу его. Ненавижу себя за то, что делаю сейчас. И всё равно делаю. Потому что если не я — то кто? Ты выйдешь отсюда через три дня и начнёшь ломать девчонок. Будешь тыкать в них, как в тряпку, и не понимать, почему они плачут. А я не смогу этого допустить. Понял меня, Илья?

Илья смотрел на неё широко раскрытыми глазами. В горле стоял огромный ком. Он хотел сказать «нет», хотел вырваться, крикнуть, что она сошла с ума. Но тело предало его окончательно — член в её руке стал ещё твёрже, тяжелее, пульсировал так сильно, что она наверняка чувствовала каждый удар сердца. От стыда и возбуждения у него защипало глаза, и он резко моргнул, чтобы не дать слезе скатиться.

Она кивнула, будто приняла его молчание за согласие. Пальцы дрожали, когда она приставила край презерватива к влажной, блестящей головке.

— Смотри внимательно, — прошептала она хрипло. — Сначала проверяешь, в какую сторону она раскатывается. Вот... видишь? — Она медленно, очень медленно начала раскатывать резинку вниз по стволу. Латекс туго, почти больно обтягивал горячую плоть, и каждый миллиметр отдавался в паху острой, сладкой болью. Её пальцы сжимали его плотно, почти лаская, скользя по венам. — Чувствуешь, как она садится? Если вдруг пойдёт вверх — сразу выбрасываешь. Никогда не пытаешься надеть наизнанку. Это важно. Очень важно. Понял?

Он сглотнул и тихо, сорванно выдохнул:

— Понял...

Она ещё несколько долгих секунд держала его член в руке, будто проверяя, как сидит резинка. Большим пальцем медленно провела по головке через тонкий латекс, и Илья резко вздрогнул. Член пульсировал в её ладони тяжёлыми, частыми толчками — каждый удар сердца отдавался прямо в её пальцы. Она чувствовала, как он набухает ещё сильнее, как под латексом горячая плоть ритмично сокращается, требуя продолжения. Сама она в этот момент едва дышала: щёки горели, грудь тяжело поднималась под расстёгнутой блузкой, а между ног уже было мокро и горячо.

Потом медленно, почти неохотно, она сняла резинку обратно, сжала её в кулаке и отложила на стол. Взгляд у неё был тёмный, влажный, зрачки расширены почти до краёв.

— Теперь куни.

Ирина встала. Руки слегка дрожали, когда она расстегнула молнию на юбке и позволила ей мягко упасть на пол. Потом зацепила пальцами край чёрных колготок и медленно, очень медленно потянула их вниз вместе с трусиками. Ткань шуршала, спускаясь по гладким бёдрам, оставляя на коже лёгкие красноватые следы от резинки. Она села на край стола прямо напротив него, задрала блузку выше, чтобы не мешала, и раздвинула ноги.

Её киска была уже совсем мокрой — мягкие, слегка припухшие губы тёмно-розового цвета, аккуратно подстриженные волоски блестели от густой влаги. Из узкой щели медленно тянулась тонкая, прозрачная ниточка. Запах ударил сильнее, гуще, почти животный — тёплый, чуть кисловатый, сладковато-мускусный запах возбуждённой женщины. Запах его матери.

— Ближе, — тихо приказала она.

Илья опустился на колени между её разведённых бёдер. Пол был холодным и жёстким. Руки тряслись так сильно, что он боялся даже коснуться её. Она взяла его за волосы — не грубо, но уверенно — и мягко, но неотвратимо притянула лицо к себе. Горячее дыхание коснулось её кожи, и она тихо, протяжно выдохнула.

— Не лижи сразу внутрь, — прошептала она, глядя на него сверху вниз. Голос дрожал, но она заставляла себя продолжать. — Сначала губы. Медленно. Вот так... — Она направила его язык пальцами, провела по своей промежности, размазывая влагу. — Обводи края. Потом клитор. Не дави сразу. Лёгкими кругами. Чувствуешь, как он твердеет под языком?

Первый вкус ударил Илье в рот резко и ошеломляюще — солоноватый, чуть горьковатый, густой, с едва уловимой сладостью. Вкус её. Вкус мамы. Он закрыл глаза и тихо застонал прямо в неё. Язык медленно скользил по горячей, скользкой плоти, обводил набухшие губы, потом поднимался выше, к маленькому, уже твёрдому бугорку. Он делал всё так, как она сказала: лёгкие круги, почти нежные, потом чуть сильнее. Мама тихо застонала, запрокинула голову и сильнее раздвинула ноги, давая ему больше доступа.

— Вот так... да... теперь глубже, — выдохнула она срывающимся голосом. — Но не забывай про клитор. Два пальца можешь вставить. Ищи точку... вот здесь... — Она взяла его руку и направила. — Согни. Дави вверх. И одновременно осторожно втягивай клитор губами. Вот так... да... вот так...

Её бёдра дрогнули. Грудь тяжело ходила под тонкой блузкой, соски торчали твёрдыми тёмными точками. Лицо было раскрасневшимся, губы приоткрыты, глаза полуприкрыты от наслаждения. Она выглядела невероятно сексуально — растрёпанная, влажная, раздвинувшая ноги прямо на учительском столе перед собственным сыном. Сдерживаемые стоны вырывались у неё всё чаще, всё глуше. Наконец тело резко напряглось, бёдра сжались вокруг его головы, и она кончила — тихо, сдержанно, но сильно. Тёплая влажность обильно стекла ему на подбородок и губы.

Ирина тяжело дышала, глядя на него сверху вниз. Её взгляд был мутным, почти потерянным.

— Хорошо... очень хорошо. Теперь самое важное.

Она снова взяла резинку. Пальцы всё ещё слегка дрожали, когда она медленно, почти нежно надела её на его пульсирующий член. Латекс снова туго обтянул горячую плоть, и Илья глухо застонал от ощущения. Потом она легла спиной на стол, закинула ноги ему на плечи и тихо сказала:

— Входи медленно. Не сразу на всю. Сначала только головкой. Дай ей привыкнуть. Смотри мне в глаза. Если я морщусь — остановись. Если стону — глубже.

Илья приставил головку к мокрому, горячему входу. Жар обжёг даже через латекс — плотный, живой, почти обжигающий. Он медленно, сдерживая себя изо всех сил, протолкнул головку внутрь. Мама резко выдохнула сквозь зубы, пальцы вцепились в край стола так сильно, что костяшки побелели. Её внутренности на миг сжались вокруг него, принимая.

— Глубже... ещё немного... вот так... теперь можно полностью.

Он вошёл до конца. Тесно. Невероятно горячо. Её тело обхватило его плотно, жадно, будто не хотело отпускать. Она скрестила ноги у него за талией и тихо, хрипло прошептала:

— Теперь двигайся. Не резко. Длинные движения. Глубокие. Иногда чуть круговые. Чувствуешь, как я сжимаюсь вокруг тебя?

Он чувствовал. Каждый медленный выход и такой же медленный вход отдавались густой, горячей пульсацией. Её внутренние стенки плотно обхватывали его, сжимались в такт, будто сами вели. Глаза закатывались от острого, почти болезненного удовольствия. Он двигался именно так, как она учила — глубоко, размеренно, иногда делая медленный круг бёдрами. Стол тихо скрипел. Её груди тяжело покачивались под расстёгнутой блузкой.

Ирина взяла его лицо в ладони и заставила смотреть прямо на себя.

— Смотри на меня. Я твоя мама. И сейчас ты внутри своей мамы. На учительском столе. И делаешь это правильно...

Он ускорился совсем немного. Движения стали глубже, настойчивее, но всё ещё контролируемыми. Она тихо всхлипывала и поднимала бёдра навстречу каждому толчку. Её руки скользили по его спине, иногда сжимались сильнее, когда он входил особенно глубоко. Она шептала ему прямо в ухо — не грязно, а очень точно, почти как на уроке:

— Вот так... медленнее на выходе... да... чувствуешь, как я тебя держу?

Он ускорился ещё чуть-чуть. Стол скрипел всё отчётливее. Каждый глубокий вход заставлял её тело отвечать всё сильнее. Она уже не просто учила — она начинала терять контроль, и это было видно по тому, как дрожали её бёдра и как тяжело поднималась грудь.

В какой-то момент её тело внезапно выгнулось дугой. Сильнее, чем она рассчитывала. Пальцы впились ему в плечи почти до боли. Она резко втянула воздух, глаза расширились, и из неё вырвалась тёплая, почти прозрачная струя — сильная, обильная, совершенно неожиданная. Жидкость брызнула ему на низ живота и бёдра. Внутри у неё всё сжалось и сократилось волнами, такими мощными, что на секунду она потеряла контроль над голосом и телом. Мысли путались:

«Слишком... слишком сильно... я не должна была так... но я не могу остановиться... это мой сын... и я кончаю от него...»

Илья резко отпрянул, широко раскрыв глаза.

— Мам... что это... ты... ты в порядке? — голос сорвался от страха. Он никогда такого не видел и не знал, что так бывает. Ему показалось, что он сделал ей больно. Сердце колотилось так сильно, что в ушах шумело. Он отстранился, глядя на мокрые следы на своих бёдрах и на её дрожащее тело, и в голове крутилось только одно: «Я сделал что-то не так... я причинил ей боль...»

Она быстро закрыла рот ладонью, глуша собственный срывающийся стон, и несколько секунд просто дрожала, переживая волну. Грудь тяжело вздымалась, бёдра мелко тряслись, внутренности всё ещё ритмично сжимались. В эти секунды у неё в голове не было связных мыслей — только ощущение, что тело предало её сильнее, чем она рассчитывала. Она хотела просто показать, как правильно. Хотела остаться собранной, контролирующей. Вместо этого она кончила так глубоко и неожиданно, что потеряла голос и контроль над мышцами. Стыд и острое, почти пугающее удовольствие смешались в одно.

Потом убрала руку, тяжело дыша, и тихо, хрипло сказала:

— Всё хорошо... это нормально. Просто очень сильно. Не бойся. Ты ничего плохого не сделал. Наоборот.

Она протянула руку, коротко коснулась его щеки — пальцы дрожали — и только после этого снова прижала ладонь к его груди. Взгляд у неё был влажный, чуть растерянный, но она заставляла себя говорить спокойно.

— Вынь. Но резинку не снимай. Кончай в неё. Хочу, чтобы ты кончил именно так.

Он вытащил. Член пульсировал тяжело, почти больно, туго обтянутый латексом. Он всё ещё смотрел на неё испуганно, не до конца веря, что с ней всё в порядке. Она увидела этот страх и поняла: если сейчас просто оставить его, он уйдёт с ощущением, что сделал что-то неправильное. Поэтому она не стала ждать.

Она обхватила его рукой поверх презерватива — не резко, а медленно, давая ему привыкнуть к прикосновению после испуга. Пальцы легли плотно, уверенно, обхватив весь ствол через тонкий латекс. Сначала она просто держала, чувствуя, как он тяжело пульсирует у неё в ладони. Потом начала двигаться — медленно, глубоко, от самого основания почти до головки и обратно. Большим пальцем она специально проводила по чувствительной уздечке через резинку, чуть сильнее нажимая именно там.

Илья резко выдохнул. После страха и растерянности это ощущение ударило особенно остро. Латекс был тонким, и тепло её руки проходило почти без преграды. Каждый раз, когда она сжимала чуть сильнее у основания и медленно поднимала ладонь вверх, у него подкашивались ноги. Он всё ещё держался за край стола, пальцы побелели. В голове мешалось всё сразу: стыд, остатки испуга и тяжёлое, растущее удовольствие, от которого хотелось закрыть глаза и одновременно не отрывать взгляда от её лица.

Она смотрела ему прямо в глаза и тихо, почти шёпотом повторяла:

— Всё хорошо... дыши... я здесь... ты всё сделал правильно... вот так... не сдерживайся...

Движения стали чуть быстрее, но всё ещё размеренные. Она чувствовала, как под латексом он становится ещё твёрже, как вены набухают, как головка полностью заполняет пространство внутри презерватива. Иногда она специально останавливалась на секунду у самого края, сжимала и снова начинала медленно двигаться вниз. Илья тихо стонал сквозь зубы, бёдра сами подавались ей навстречу.

Этого хватило. Он кончил прямо в резинку — долго, сильно, с глухим, сорванным выдохом. Тело напряглось, бёдра дрогнули, мышцы живота свело. Он заполнил презерватив густой, горячей спермой. Латекс натянулся, стал тяжёлым и тёплым от того, что было внутри. Несколько секунд он просто стоял, тяжело дыша, и смотрел на неё так, будто не до конца понимал, что только что произошло.

Несколько секунд они просто тяжело дышали. Воздух в учительской был густым от запаха секса, пота и сладковато-солёного.

Ирина медленно села. Она осторожно взяла наполненный презерватив двумя пальцами, зажала край, чтобы ничего не вытекло, и поднесла ближе. Сначала просто смотрела на тяжёлый, тёплый латекс. Потом аккуратно вывернула его и медленно, очень медленно вылила всю густую белую жидкость себе прямо в рот. Не залпом. Она дала сперме стечь по языку, почувствовала её плотность, температуру, горьковато-солёный вкус. Губы сомкнулись. Она сглотнула — глубоко, осознанно — и ещё раз провела языком по нижней губе, собирая остаток.

Она делала это не из похоти и не чтобы возбудить его ещё сильнее. В этот момент ей нужно было самой себе доказать, что она контролирует произошедшее. Что это был урок, а не срыв. Что она приняла всё до конца — как когда-то приняла её собственная мать. Каждая капля, которую она проглотила, была подтверждением: она закончила то, что начала. Вкус остался на языке ещё несколько секунд. И всё это время она смотрела ему прямо в глаза.

— Теперь ты знаешь, — тихо сказала она. Голос был хриплым, но ровным. — Резинка. Язык. Как правильно входить. Иди домой. И на выпускном веди себя как мужчина, которого я вырастила.

Она надела очки обратно. Пальцы всё ещё слегка дрожали, когда она поднимала с пола колготки и юбку. Илья молча натягивал джинсы. Руки плохо слушались. На коже бёдер ещё оставалась её влага.

Школа была полностью пуста. Последние учителя ушли больше часа назад. Коридоры молчали. Охранник сидел у главного входа и никогда не поднимался на второй этаж после семи. Дверь была закрыта на ключ с самого начала.

Илья вышел первым. Коридор казался бесконечно длинным. Каждый шаг отдавался в ушах. Он спускался по лестнице, чувствуя, как между ног всё ещё горячо, и думал только об одном: он только что был внутри собственной матери. Она кончила от него так сильно, что её тело сделало то, чего он никогда не видел. И она выпила его.

Три дня до выпускного тянулись странно. Дома они почти не разговаривали по вечерам. Она готовила ужин, ставила тарелку, иногда спрашивала про документы в институт. Голос был обычный. Но когда взгляды случайно встречались — слишком долго не отводили глаз. Иногда он ловил, как она смотрит на его руки. Иногда она слишком внимательно следила, когда он выходит из ванной. В эти моменты в груди у обоих становилось тяжело и горячо одновременно.

Выпускной прошёл в актовом зале школы. Жарко, душно, запах цветов и дешёвого парфюма. Ирина Викторовна стояла на сцене в строгом тёмно-синем платье с закрытым воротом. Волосы собраны, очки на месте, голос ровный, учительский. Она вручала аттестаты, улыбалась родителям, произносила правильные фразы. Когда очередь дошла до Ильи, она протянула ему папку. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Она посмотрела ему прямо в глаза — спокойно, чуть дольше, чем требовал протокол, — и тихо, так, чтобы слышал только он, сказала:

— Поздравляю.

Он кивнул. Горло сжалось. Всё тело снова обожгло воспоминанием о том, как эти же руки направляли его, как эти же губы стонали под ним.

После выпускного их отношения внешне почти не изменились. Она по-прежнему была его матерью: готовила, спрашивала про планы, напоминала про важные вещи. Но теперь между ними всегда висело тяжёлое, горячее молчание. Иногда их взгляды встречались слишком долго. Иногда он ловил себя на том, что смотрит на её ноги, когда она ходит по квартире в коротком домашнем халате. А она — иногда слишком внимательно следила за ним, когда он выходил из душа.

Они больше никогда не говорили о том вечере в учительской. Но оба помнили. И оба понимали, что что-то необратимо изменилось.

На Boosty у меня уже столько историй, что за неделю не прочитать даже если читать по ночам. Самое жёсткое, самое запретное и то, что обычно не выкладывают в открытый доступ.

Хочешь сразу весь архив — без ограничений?

Сейчас для новых подписчиков дарю бесплатный период. Получаешь мгновенный доступ ко всем закрытым историям сразу после оформления.

Плюс прямо сейчас на Boosty идёт розыгрыш телевизора! Подписывайся быстрее — участие только для подписчиков.

Не сиди на сухом пайке и не ищи по кусочкам. Забирай всё сразу:

https://boosty.to/bavial/subscription-level/3974658/promo/173802?linkId=86de3e10ef4b90ccd4fa473f6f2449c6

А ещё недавно завёл Telegram-канал — там тоже будет появляться эксклюзив и анонсы:

https://t.me/Bavialh

Все площадки автора и заказ произведений — здесь:

https://bavial.taplink.ws/