Мотель вынырнул из темноты неожиданно — длинное двухэтажное здание с облупившейся штукатуркой, неоновая вывеска «Приют» над входом, и на стоянке — с десяток фур, выстроившихся ровным рядом, как слоны на водопое. Окна горели через одно, и в их жёлтом свете было что-то уютное, почти домашнее. Рита смотрела на приближающийся фасад сквозь мутное стекло кабины и чувствовала, как внутри разливается тепло — не возбуждение, нет, а предвкушение. Предвкушение того, чего она ещё не знала, но уже хотела.

Лёха припарковал фуру на свободном пятачке у дальнего края стоянки, заглушил мотор. Тишина после многочасового гула двигателя показалась оглушительной. Пётр, не говоря ни слова, открыл дверь и спрыгнул на землю. Рита потянулась на лежанке — голая, липкая, с саднящим телом и спутанными волосами, — и улыбнулась. Она всё ещё была без одежды, если не считать босоножек. Сарафан валялся где-то на полу кабины, трусики — в сумке, и ей было всё равно.

— Одевайся, — бросил Лёха через плечо. — Там люди.

— Люди, — повторила Рита и села. — А я кто?

— Ты — царица, — сказал он без тени насмешки. — Но царице тоже надо что-то надеть. Хотя бы для приличия.

Она натянула сарафан через голову. Ткань была всё ещё влажной, прилипла к телу, обрисовала грудь и бёдра. Трусики доставать не стала — пусть будет так. Провела пальцами по волосам, пригладила как могла. Посмотрела на своё отражение в боковом зеркале — женщина с горящими глазами, с припухшими губами, с лихорадочным румянцем на скулах. Красивая. Живая. Готовая.

Она спрыгнула из кабины на асфальт. Ноги чуть дрожали — то ли от усталости, то ли от всего, что было. Пётр уже стоял у входа, засунув руки в карманы, и ждал. Лёха запер кабину и двинулся следом.

В холле мотеля пахло старым деревом и застарелым табаком, и ещё чем-то — сладковатым, приторным, как духи, которыми пытаются перебить запах дорожной пыли. Под ногами скрипели половицы. За стойкой, облокотившись на потёртую деревянную панель, стоял мужчина. Лет пятидесяти, может, чуть больше. Крупный, с седыми висками и тяжёлым взглядом из-под кустистых бровей. Рубашка в клетку, расстёгнутая на две пуговицы, открывала седую поросль на груди. Он смотрел на вошедших — сначала на Петра, потом на Лёху, — а потом перевёл взгляд на Риту и замер.

Это был не тот взгляд, к которому она привыкла за последние сутки. Не голодный, не оценивающий, не командирский. Скорее — узнавание. Как будто он видел таких, как она, много раз, и знал, зачем они приходят. И знал, что им нужно.

— Номер, — сказал Пётр, подходя к стойке.

Владелец не ответил. Он всё ещё смотрел на Риту. Она стояла в двух шагах позади мужчин, в мокром сарафане, с голыми ногами и спутанными волосами, и смотрела на него в ответ — прямо, без стеснения. Ей нравилось, как он смотрит. Не как на шлюху. Как на гостью. Как на ту, кого ждали.

— Номер, — повторил Пётр.

Владелец медленно отвёл взгляд от Риты, наклонился и выдвинул ящик стойки. Там, на бархатной подкладке, лежали ключи — несколько обычных, с пластиковыми брелоками, и один, отдельно. Этот был другой. Тяжёлый, латунный, с витой головкой и кожаным шнурком. Он взял два обычных ключа, протянул их Петру — коротко, как подают сдачу, — а потом взял латунный. Взвесил на ладони. И протянул Рите.

— Этот, — сказал он. Голос у него был низкий, с хрипотцой, как у человека, который много курит и мало говорит. — Тебе понравится.

Рита шагнула вперёд и взяла ключ. Их пальцы соприкоснулись — её, тонкие, с обломанным маникюром, и его, грубые, с тёмной каймой под ногтями. Он не отдёрнул руку. Задержал на секунду дольше, чем нужно. Рита почувствовала тепло его кожи и улыбнулась — уголками губ, едва заметно.

— Спасибо, — сказала она. — Я уверена, что понравится.

Она повернулась к Петру и Лёхе. Они стояли рядом, как два телохранителя, и ждали. Рита посмотрела на них — на Петра, который трахал её с кляпом во рту и не проронил ни слова, на Лёху, который заставил её врать мужу и кончать на его пальцах, — и почувствовала прилив нежности. Странной, извращённой, но нежности. Они были её. На эту ночь. На это приключение. На эту жизнь, которую она выбрала.

Она подошла к Лёхе, поправила ему воротник куртки — нежно, как жена перед выходом, — и заглянула в глаза.

— Два часа, — сказала она. — Отдохните. А потом... — она помедлила, подбирая слова, — поднимайтесь. И друзей приводите. Умелых. Проверенных. Царица жаждет приключений.

Последние слова она произнесла с усмешкой — лёгкой, загадочной, оставляющей пространство для фантазии. Лёха приподнял бровь. Его ухмылка стала шире, но вопросов он задавать не стал. Пётр, как всегда, промолчал — только кивнул, коротко, по-деловому, и подтолкнул Лёху к двери в бар, откуда слышалась музыка и гул голосов.

Рита проводила их взглядом и пошла к лестнице. Ключ холодил ладонь.

Номер был неожиданно большим. Не комната — скорее, небольшая квартира. Широкая кровать с кованым изголовьем, застеленная белым, тяжёлые шторы на окнах, торшер с абажуром, отбрасывающий мягкий оранжевый свет. И зеркала. Много зеркал. На стене напротив кровати, на потолке, на дверцах шкафа. Рита вошла и остановилась, разглядывая своё отражение — со всех сторон, под разными углами. Женщина в мокром сарафане, с голыми ногами, с ключом на ладони. Она улыбнулась своему отражению, и отражение улыбнулось в ответ.

Ванная комната была под стать номеру — просторная, с большой душевой кабиной и полкой, уставленной флаконами. Гели, шампуни, масла — не гостиничные миниатюры, а полноценные бутылки. Рита включила воду, стянула сарафан и шагнула под горячие струи.

Вода смывала всё. Пот, сперму, слюну, запах трассы и чужих тел. Она стояла, закрыв глаза, и чувствовала, как кожа очищается — не только от грязи, но и от чего-то ещё. От страха. От сомнений. От старой Риты, которая утром вышла из дома и ещё не знала, на что способна. Теперь она знала. И ей это нравилось.

Она намылилась гелем с запахом лаванды, провела ладонями по телу — по груди, по животу, по бёдрам, между ног. Кожа была гладкая, выбритая, и под пальцами всё ещё чувствовалась припухлость — память о Петре, о Лёхе, о том молоденьком гаишнике. Она не стала задерживаться там. Просто смыла пену и выключила воду.

Вытерлась большим пушистым полотенцем, обернула его вокруг тела и вышла в комнату. И замерла.

В дверях стоял владелец.

Он не стучал. Или она не слышала. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на неё — на мокрые волосы, на голые плечи, на полотенце, которое едва прикрывало грудь и спускалось до середины бедра. В руке он держал бутылку вина и два бокала.

— Решил проверить, всё ли в порядке, — сказал он.

Рита ничего не ответила. Просто смотрела на него — на седые виски, на тяжёлый взгляд, на пальцы, сжимающие горлышко бутылки. Он не врал — но и не говорил всей правды. Он пришёл не проверять. Он пришёл к ней. И она это знала.

Она не стала ждать его слов. Не стала спрашивать. Просто подошла — босиком, оставляя мокрые следы на паркете, — и остановилась в шаге от него. Их взгляды встретились. Он протянул ей бутылку, и она взяла её — медленно, не разрывая зрительного контакта.

А потом отпустила полотенце.

Ткань скользнула по коже, задержалась на долю секунды на бёдрах и упала к ногам — мягким, белым облаком. Она стояла перед ним голая — мокрая после душа, с каплями воды на плечах, с припухшими сосками, с гладким лобком и бёдрами, которые чуть подрагивали от напряжения. Он смотрел на неё — и не дышал.

— Ты красивая, — выдохнул он.

— Я знаю, — сказала она.

Она поставила бутылку на тумбочку — не глядя, на ощупь, — и шагнула к нему. Положила ладони на его грудь, туда, где рубашка была расстёгнута и седые волосы курчавились под пальцами. Провела вверх, к плечам, стянула рубашку. Он помог — скинул её на пол. Теперь он стоял перед ней с голым торсом, немолодым, но крепким, с животом, который ещё помнил молодость.

Её пальцы легли на его ремень. Медленно, не глядя, она расстегнула пряжку. Потом пуговицу. Потом молнию. Джинсы упали на пол. Он остался в трусах, которые уже не скрывали его возбуждения. Рита провела ладонью по ткани — медленно, с нажимом. Он застонал — низко, гортанно.

Она подтолкнула его к кровати. Он сел, потом лёг — на спину, глядя на неё снизу вверх. Она забралась сверху — не как любовница, а как хозяйка. Села на него, чувствуя его твёрдость через тонкую ткань, и начала двигаться — медленно, круговыми движениями, не снимая с него трусов. Ей нравилось это ощущение — его желание под ней, его дыхание, которое становилось всё тяжелее, его руки, которые легли на её бёдра и сжимали их, не решаясь направлять.

— Ты охренительная, — выдохнул он. — Просто...

Она не дала ему договорить. Наклонилась, поцеловала — коротко, властно, — и стянула с него трусы. Взяла член в руку — горячий, твёрдый, с крупной головкой — и направила в себя. Опустилась медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как он заполняет её. Он был большой, но она была готова — мокрая, растянутая после всего, что было. Она застонала — низко, гортанно, — и начала двигаться.

Она задавала темп. Не быстрый, не рваный — плавный, как волна. Поднималась и опускалась, и каждый раз, когда он входил до конца, её дыхание сбивалось, а пальцы сжимались на его груди. Он лежал под ней и смотрел — на её лицо, на её грудь, которая покачивалась в такт движениям, на её живот, на то место, где их тела соединялись. Его руки лежали на её бёдрах, но он не пытался перехватить контроль. Он принимал. Он был благодарен.

Она ускорилась. Теперь движения стали резче, глубже. Она опиралась ладонями на его грудь и скакала на нём, и каждый толчок отдавался в ней волной жара. Она чувствовала, как приближается оргазм — не такой, как раньше, не взрывной, а медленный, глубокий, растекающийся от низа живота к кончикам пальцев. Она кончила с тихим стоном, запрокинув голову, и её тело сжалось вокруг него, и он застонал в ответ.

— Боже... — выдохнул он. — Ты... ты...

Слов не хватило. Он кончил — сильно, с хриплым выдохом, и его руки наконец сжали её бёдра по-настоящему, притягивая ближе, глубже. Она чувствовала, как он пульсирует внутри неё, и это ощущение было правильным. Завершённым.

Она слезла с него и легла рядом. Несколько минут они лежали молча, глядя в потолок, где в зеркале отражались два сплетённых тела. Потом он встал, оделся — медленно, не глядя на неё. Подошёл к двери, остановился. Обернулся. В его взгляде было что-то, чего она не видела раньше, — уважение, смешанное с тихой благодарностью.

— Если что-то понадобится, — сказал он, — я внизу.

— Спасибо, — ответила Рита. — За ключ. За вино. За всё.

Он кивнул и вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Рита осталась одна. Она лежала на кровати, голая, с раскинутыми ногами, и смотрела в зеркало на потолке. Оттуда на неё смотрела женщина — с мокрыми волосами, с раскрасневшимися щеками, с каплей чужой спермы на бедре. И эта женщина улыбалась.

Она встала, подошла к окну, отдёрнула штору. За окном была стоянка, неоновая вывеска «Приют», и где-то там, в баре на первом этаже, Пётр и Лёха сидели за столиком и, может быть, уже собирали друзей.

Рита повернулась к зеркалу на стене. Посмотрела на себя — долго, внимательно. Провела рукой по животу, по груди, по шее. Она была готова. Не к мужу. Не к Петру. Не к Лёхе. К себе. К той женщине, которой она стала за эти сутки. К той, которая сама решает, с кем быть. Чьё тело — дар, а не разменная монета.

Она взяла с тумбочки бутылку вина, налила бокал. Сделала глоток. Вино было терпкое, красное, и оставляло на языке долгое послевкусие. Она села в кресло у окна, закинула ногу на ногу и стала ждать.

Два часа. У неё было два часа, чтобы побыть одной. А потом — ночь. Ночь восхищения и кайфа. Ночь, которую она заслужила.

Она улыбнулась своему отражению и подняла бокал.

— За меня, — сказала она вслух. — За ту, кем я стала.

* * *

Бокал опустел. Рита поставила его на подоконник и потянулась — долго, с наслаждением. Тело было расслабленное, тёплое, ещё хранящее память о тёплых руках владельца. Но ночь не закончилась. Она только начиналась.

Она встала с кресла и прошлась по номеру — босиком, голая, не стесняясь зеркал. Ей нравилось смотреть на себя — со всех сторон, под разными углами. Женщина после секса. Женщина, которую хотели. Женщина, которая хочет ещё.

Шкаф стоял у стены — большой, дубовый, с потёртой резьбой на створках. Рита потянула за ручку. Дверца открылась с тихим скрипом.

И Рита замерла.

Это был не шкаф. Это был филиал секс-шопа.

На плечиках — плотными рядами — висели корсеты. Чёрные, красные, бордовые, белые. Кружевные, кожаные, атласные. С косточками, с шнуровкой, с застёжками-крючками. Ниже — полки, забитые чулками — прозрачными, с силиконовой резинкой, с узором, со швом. Ещё ниже — топы, мини-юбки, трусики — стринги, танга, бразилиана, откровенные, как сама идея греха. И на дне — обувь. Каблуки — от элегантных шпилек до откровенных платформ, на которых работают только на шесте или на трассе.

Рита стояла перед открытым шкафом и молчала. Она видела такое раньше — в магазинах, в каталогах, в интернете. Но здесь, в номере мотеля, в шкафу, который кто-то заботливо наполнил именно для таких ночей, — это было другое. Это было приглашение. Это было — «выбирай, кем хочешь быть».

Она протянула руку и провела пальцами по корсетам. Атлас — скользкий, холодный. Кружево — рельефное, цепкое. Кожа — тёплая, живая. Каждый — обещание. Каждый — маска. Кем она хочет быть сегодня ночью?

Она достала чёрный корсет — не кожаный, не латексный, а кружевной, с косточками, с шнуровкой на спине. Прижала к себе — к голой груди, к голому животу. Кружево легло на кожу — и она почувствовала его каждой клеточкой. Рельеф, узор, прохлада. Её соски затвердели — мгновенно, от одного прикосновения ткани.

— Этот, — сказала она вслух. Себе. Зеркалу. Никому.

Она надела его. Расправила, застегнула крючки — один за другим, снизу вверх, чувствуя, как корсет стягивает талию, приподнимает грудь. Грудь — маленькая, плотная — оказалась в корсете как в ладонях: открытая, приподнятая, с сосками, которые торчали над кружевным краем. Она повернулась к зеркалу. И увидела — не себя. Другую женщину. С тонкой талией, с подчёркнутой грудью, с осанкой, которая сама собой становилась прямой, гордой.

Потом — чулки. Она выбрала чёрные, прозрачные, с силиконовой резинкой и швом сзади. Села на край кровати, подняла ногу, скатала чулок и натянула — медленно, от пальцев к щиколотке, к икре, к бедру. Ткань обняла ногу — плотно, нежно. Вторая нога — то же. Она встала, повернулась. Чулки блестели в тёплом свете торшера, и швы тянулись ровными линиями — от пяток до бёдер.

Трусики. Она перебрала несколько — стринги, танга, бразилиана — и остановилась на одном. Тонкие, чёрные, кружевные. Не стринги — те, что она выбрала утром для Олега, — а другие. Сзади — не верёвочка, а узкая полоска кружева, которая прикрывала верхнюю часть ягодиц, но оставляла обнажённой нижнюю. Она надела — и посмотрела в зеркало. Попка — плотная, упругая — выглядывала из-под кружева, и тонкая полоска ткани уходила в ложбинку. Не вульгарно. Не дешёво. Так, что хотелось потянуть за край.

И последнее — каблуки. Она не стала брать платформы — те были для сцены, для работы. Она выбрала чёрные, на тонкой шпильке, с открытым носком. Надела, застегнула ремешок. Встала. И почувствовала, как изменилось тело — попка приподнялась, бёдра отведены назад, грудь подалась вперёд. Она стала выше на пять сантиметров — и на целую жизнь.

Она подошла к зеркалу на стене. Стояла — в корсете, чулках, кружевных трусиках и шпильках. И смотрела.

Женщина в зеркале была не той Ритой, которая утром вышла из дома в синем сарафане. Не той, что голосовала на обочине, мокрая под ливнем. Не той, что стояла на четвереньках в кабине фуры с кляпом во рту. Не той, что сосала гаишнику в патрульной машине. Это была — другая. Та, которую она всегда носила внутри и никогда не показывала.

Корсет стягивал талию, подчёркивал изгиб от бёдер к рёбрам. Грудь — маленькая, плотная — лежала в кружевных чашечках, как в ладонях, с сосками, которые проступали сквозь тонкую ткань. Чулки обнимали ноги — от щиколоток до бёдер, и швы тянулись ровными стрелками вверх. Кружевные трусики — узкая полоска на попе, треугольник спереди, через который просвечивал гладкий, выбритый лобок. И каблуки — тонкие, чёрные, на которых она стояла ровно, как на пьедестале.

Она повернулась боком. Профиль — тонкая талия, приподнятая грудь, округлая попа, отведённая назад каблуками. Провела рукой по бедру — по чулку, по кружеву, по голой коже выше. И почувствовала — не возбуждение. Силу. Ту самую, которую она познала в патрульной машине, когда гаишник не мог отвести от неё глаз. Но сейчас — сильнее. Чище. Потому что теперь она делала это не для него. Для себя.

Она повернулась спиной к зеркалу, посмотрела через плечо. Попа — плотная, упругая — с узкой полоской кружева, которая уходила в ложбинку. Чулки, швы, каблуки. И взгляд — через плечо, тёмный, тяжёлый. Взгляд женщины, которая знает, что она хочет. И знает, что она это получит.

Она провела ладонями по корсету — по кружеву, по косточкам, по своей талии, стянутой и подчёркнутой. По груди, которая лежала в чашечках. По шее, по плечам. Подняла руки, убрала волосы — жестом, который видела в кино, — и посмотрела себе в глаза.

— Вот теперь я готова, — сказала она.

И это была правда. Не потому, что на ней был корсет и чулки. Не потому, что каблуки делали её выше, а кружево — желаннее. А потому, что женщина в зеркале была той, кем Рита хотела быть всегда. Не женой, которая бреется для мужа и выбирает трусики, думая «а вдруг он решится». Не попутчицей, которую подобрали на обочине. Не шлюхой, которую трахают в кабине фуры. А — богиней. Женщиной, которая сама решает, кому показать своё тело. Кому дать. Кому отказать. И которая от этого решения — не слабеет, а крепнет.

Она налила себе ещё бокал вина. Сделала глоток. Вино было терпкое, красное, и оно было к месту — как кровь, как жизнь. Она стояла у окна, в корсете и чулках, с бокалом в руке, и ждала.

Скоро. Скоро они придут. Пётр, Лёха, и те, кого они приведут. Мужчины, которые войдут в этот номер и увидят её — такую. И каждый из них захочет её. И каждый — получит. Но на её условиях. По её правилам. В её время.

Она допила вино. Поставила бокал. И улыбнулась зеркалу.

— Я — та, кем хочу быть, — прошептала она. — И я прекрасна.

Зеркало молчало. Но отражение улыбалось в ответ.

* * *

Дверь открылась без стука — и они замерли на пороге.

Четверо. Пётр, Лёха и двое незнакомых — бородатый здоровяк в пропотевшей майке и бритый, жилистый, с цепочкой на шее. За их спинами гудел коридор, но в номере стояла тишина — густая, звенящая.

Рита стояла у окна, в корсете, чулках и шпильках, и смотрела на них через плечо. Чёрное кружево, приподнятая грудь, гладкая кожа бёдер над резинкой чулок. Свет от торшера ложился на неё сбоку — обрисовывал талию, стянутую корсетом, линию бедра, влажный блеск глаз.

— Ни хера себе, — выдохнул бородатый. Не пошло — как выдыхают, когда сбивает дыхание.

Бритый сглотнул. Лёха прикрыл за ними дверь, щёлкнул замком. Пётр молчал — просто смотрел, и его взгляд был тяжелее, чем у остальных.

Рита повернулась к ним лицом. Медленно, не спеша. Дала разглядеть всё: грудь, торчащую над кружевом, плоский живот, треугольник трусиков, через который просвечивал выбритый лобок, ноги в чулках, шпильки. Она не пряталась. Она показывала.

— Подойдите, — сказала она. Голос — негромкий, грудной, с той самой хрипотцой, которая появляется у женщин, когда они уже мокрые и не скрывают этого.

Они шагнули к ней — все четверо, как по команде. Остановились в шаге. Рита подняла руку и положила ладонь на грудь бородатого — прямо на пропотевшую майку. Провела вниз, по животу, до ремня, сжала пряжку, отдёрнула руку.

— Раздевайтесь, — сказала она. — Все. Быстро.

Бородатый стянул майку первым — через голову, обнажая широкую грудь с седой порослью и живот, который когда-то был плоским, а теперь нависал над ремнём. Бритый засуетился с пуговицами рубашки — пальцы дрожали, одна пуговица отлетела и покатилась по полу. Лёха раздевался привычно, без суеты, с лёгкой усмешкой. Пётр — последним, методично, молча, складывая джинсы на стул.

Четыре мужских тела. Четыре члена — уже твёрдых, уже поднятых. Рита смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается жар — от живота к груди, к горлу.

Она попятилась к кровати, не отводя от них глаз. Села на край, закинула ногу на ногу. Чулок блеснул в свете торшера. Протянула руку и поманила пальцем.

— Идите ко мне.

Они подошли. Обступили её — бородатый и бритый спереди, Лёха сбоку, Пётр у изголовья. Рита протянула руку и коснулась члена бородатого — просто провела пальцами по стволу, снизу вверх, до головки, влажной на кончике. Он дёрнулся, шумно втянул воздух.

— Блядь... — только и сказал.

Она перевела руку дальше — на бритого, обхватила, сжала, провела вверх-вниз. Он застонал, закрыв глаза. Её пальцы были медленными, изучающими, как будто она перебирала товар, и от этого неторопливого хозяйского жеста у обоих перехватывало дыхание.

Потом она наклонилась вперёд — к бородатому — и взяла его в рот. Глубоко, спокойно, без суеты. Его пальцы вцепились в её плечи, сжали корсет — кружево хрустнуло. Она сосала медленно, ритмично, и одновременно её левая рука легла на член бритого и начала двигаться — вверх-вниз, в такт движениям губ.

Пётр стоял у изголовья, и его рука — тяжёлая, горячая — опустилась ей на затылок. Не давила, не направляла — просто лежала, как метка.

Рита оторвалась от бородатого, перевела дыхание и повернулась к бритому. Взяла его в рот — так же глубоко, так же размеренно. Бородатый, оставшись без её губ, запустил руку ей в волосы, погладил по щеке — грубо, нежно, как умеют только сильные мужики, которые боятся сломать.

Лёха тем временем опустился на колени позади неё. Его ладони легли на её бёдра, скользнули вверх — по чулкам, по кружеву трусиков, сдвинули ткань в сторону. Она почувствовала его дыхание там, где была мокрая и открытая, и застонала с полным ртом. Его язык коснулся клитора — и она вскрикнула, мыча, и сильнее насадилась ртом на бритого.

— Ох, бля... — выдохнул тот, и его бёдра качнулись ей навстречу.

Лёха работал языком — медленно, кругами, зная её, зная, как она любит. Его пальцы раздвигали губы, его дыхание было горячим, и Рита двигала тазом ему навстречу, и мычала, и захлёбывалась, но не останавливалась — продолжала сосать, и правая рука её скользнула вниз, к члену Петра, который тот держал в руке. Пальцы обхватили горячую плоть, и Пётр издал низкий, утробный звук — почти рык.

Бородатый потянулся и сжал её грудь поверх корсета. Пальцы — грубые, с тёмной каймой под ногтями — нашли сосок, приподняли, сжали. Рита застонала громче.

Первая волна накрыла её быстро — с Лёхиным языком, с чужим членом во рту, с чужими пальцами на груди, с Петром в руке. Её тело свело судорогой, перед глазами вспыхнуло и погасло, и она выгнулась дугой, мыча сквозь стиснутые зубы. Лёха не останавливался, и от этого — ещё громче, ещё глубже, ещё темнее.

Она выпустила бритого изо рта. Слюна текла по подбородку. Волосы растрепались. Она подняла голову и посмотрела в зеркало на стене напротив кровати. Женщина в корсете и чулках, с горящими глазами, с двумя голыми мужиками перед ней, с Лёхой между ног, с Петром за спиной, чей член она всё ещё сжимала в руке. Окружённая. Влажная. Счастливая.

— Да, мальчики... — выдохнула она, глядя в зеркало, и голос её был хриплым, сбитым, полным голода. — Вот так... вот так я хочу... Давайте... Берите...

Бородатый потянул её на себя — поднял, развернул, уложил на кровать лицом вниз. Она оказалась на четвереньках — колени в матрасе, локти в подушке, попка высоко, голова повёрнута к зеркалу. Корсет задрался, трусики Лёха стянул окончательно — они упали на пол. Она была в одних чулках и шпильках, с голой, мокрой щелью между раздвинутых ног.

— Кто первый? — спросил бородатый, но ответа не ждал. Он встал на колени позади неё, приставил головку к входу и вошёл — одним движением, до конца. Рита вскрикнула — громко, запрокинув голову, и её пальцы вцепились в простыню. Он был толстый, тяжёлый, и внутри всё сжалось вокруг него.

— Бля-я-я... — выдохнул он и начал двигаться. Медленно, мощно, как работает поршень — вперёд-назад, вперёд-назад. Её попка под его ладонями ходила ходуном, шпильки царапали простыню, чулки натянулись на бёдрах.

Бритый не стал ждать. Он обошёл кровать, встал спереди, взял свой член и поднёс к её губам. Рита открыла рот и приняла его — жадно, глубоко, и замычала, и задвигала головой, и правая рука её скользнула вниз, к Лёхе, который всё ещё стоял рядом, и обхватила его член.

Теперь она была полна. Бородатый — в пизде, двигался мощно, размеренно, и каждый толчок отдавался у неё в животе. Бритый — во рту, и член его скользил по языку, и она сосала, и мычала, и захлёбывалась. Лёха — в правой руке, и она дрочила ему в такт движениям собственного тела. Пётр стоял у изголовья — она слышала его дыхание, чувствовала его взгляд на своей спине, но он не лез. Ждал.

Зеркало на стене отражало всё: женщину на четвереньках, в чулках и корсете, с двумя мужиками внутри неё, с третьим в руке, с четвёртым за спиной. Рита косилась в зеркало и стонала — громко, хрипло, и от этого стона мужики распалялись ещё сильнее.

— Давай, сучка... — хрипел бородатый, и шлепки его бёдер о её попу звучали влажно, шлёп-шлёп-шлёп. — Давай... Глубже...

Бритый стонал, запрокинув голову, и двигал бёдрами ей навстречу. Его пальцы вцепились в её волосы, но не давили — он боялся кончить слишком быстро.

— Сейчас... сейчас... — бормотал он.

Лёха перехватил её руку, отвёл от своего члена, опустился на колени позади неё — рядом с бородатым. Его пальцы, мокрые от её сока, легли на анус. Рита дёрнулась, замычала с полным ртом, но не отстранилась. Наоборот — подалась тазом назад.

— Давай, — выдохнула она, оторвавшись от бритого на секунду. — Туда... давай...

Лёха приставил головку к анусу — она была скользкая от смазки, от её сока, от всего — и начал входить. Медленно, миллиметр за миллиметром. Рита закричала — громко, и крик перешёл в стон, когда он вошёл до конца.

Теперь в ней было двое. Бородатый — в пизде, Лёха — в попке. Оба двигались — несинхронно, рвано, и каждый их толчок отдавался в ней волной жара. Рита стонала, захлёбывалась воздухом, не могла остановиться. Задница была полна — плотно, горячо, растянуто до предела, — и это двойное ощущение выжигало из головы всё, кроме ощущений.

Бритый, оставшись без её рта, схватил свой член и начал дрочить — быстро, глядя на неё, на её лицо, на её тело, на то, как двое трахают её с двух сторон. Пётр — наконец — сдвинулся с места. Он обошёл кровать, встал рядом с бритым, взял свой член в руку и поднёс к её рту.

Рита открыла глаза — она была в трансе, в волнах оргазма, которые накатывали одна за другой, — и увидела его. Член Петра, толстый, с багровой головкой, прямо перед лицом. Она открыла рот и взяла его. И теперь — трое внутри неё. Двое — в теле, один — во рту. И четвёртый — в руке.

Она сосала Петру и одновременно правой рукой дрочила бритому, который уже почти кончал, глядя на неё. Левой рукой она упиралась в матрас, чтобы не упасть лицом в простыню. Бородатый и Лёха трахали её — один в пизде, другой в попке, — и их ритм наконец совпал. Они двигались вместе, глубоко, мощно, и Оргазм ударил как током — от низа живота до кончиков пальцев. Она закричала, но член Петра заглушил крик, превратив его в глухое мычание. Бёдра сжались, тело затряслось, и оба мужика внутри неё застонали в ответ.

— Блядь... блядь... — бородатый дёрнулся и кончил — горячо, глубоко, и Рита почувствовала, как его сперма заполняет её изнутри. Через секунду Лёха — с хриплым выдохом — излился в её попку, и она сжалась вокруг него, и замычала, и кончила снова.

Бритый, глядя на это, застонал и кончил — ей в руку, на простыню, на её бедро. Тёплая струя попала на чулок, потекла вниз. Пётр — последним — надавил рукой на её затылок, глубже, и Рита взяла его до основания, и сглотнула, и он кончил — сильно, с низким рыком, и она проглотила всё, до последней капли.

Тишина. Только дыхание — пять дыханий, сбитых, частых. И запах секса, пота, спермы.

Рита обмякла. Бородатый и Лёха вышли из неё — одновременно, — и она рухнула лицом в подушку. Корсет сбился, чулки сползли, сперма текла по бёдрам. Она лежала, раскинув руки и ноги, и смотрела в зеркало на потолке.

Там — женщина, которую трахали вчетвером. Женщина, которая кончила больше раз, чем могла сосчитать. Женщина, которая была полна — их членами, их спермой, их желанием, — и которая теперь лежала, опустошённая и счастливая.

— Вот так... — прошептала она, и губы её растянулись в улыбке. — Вот так я хотела... Да, мальчики...

Она закрыла глаза. Пётр сидел рядом, откинувшись на подушку, и его рука всё ещё лежала на её плече. Лёха курил у окна. Бородатый и бритый сидели на полу, голые, опустошённые, и смотрели на неё — как на чудо, которое им показали и которое они никогда не забудут.

Зеркало на потолке отражало их всех — и её, в центре, раскинувшуюся на белой простыне, с улыбкой на лице, с влажными бёдрами и припухшими губами, — и она была прекрасна.

* * *

Солнце пробивалось сквозь шторы — жёлтое, пыльное, незнакомое. Рита открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок. Зеркало над ней отражало смятую постель и женщину, раскинувшуюся на ней, — голую, с разводами туши под глазами, со спутанными волосами. Корсет валялся на полу. Один чулок — на спинке кровати, второй — неизвестно где.

Она села. Тело ныло — приятно, глубоко, как после хорошей тренировки. Между ног саднило, на бёдрах подсыхали чужие следы. Она провела ладонью по животу, по груди, по шее — и улыбнулась.

На тумбочке лежали деньги.

Мятые купюры, сложенные небрежной стопкой, придавленные пепельницей. Рита посмотрела на них и хмыкнула. Не обиделась. Не удивилась. Они оставили их не как плату — как привычку. Как дань. Как то, что делают мужики, которые не умеют говорить «спасибо» иначе.

Она не стала пересчитывать. Просто сгребла купюры в ладонь и положила обратно на тумбочку.

В дверь постучали. Не так, как ночью, — не условным кодом. Резко, требовательно, по-хозяйски.

— Открыто, — сказала Рита.

Дверь распахнулась. На пороге стояла женщина.

Лет тридцати пяти, может, чуть старше. Крашеная блондинка с отросшими корнями, ярко-красные губы, тени — синие, густые, как на выезде. Короткая кожаная юбка, топ на бретельках, каблуки — высокие, стоптанные. В руке — сигарета. Глаза — цепкие, злые, оценивающие.

Она окинула взглядом номер — смятую постель, голую Риту, корсет на полу, чулок на спинке кровати, — и присвистнула.

— Ну нихера себе, — сказала она. Голос — прокуренный, низкий. — Это что тут за представление было?

Рита не стала прикрываться. Сидела на кровати, голая, и смотрела на гостью спокойно, без вызова.

— А ты кто? — спросила она.

— Я-то? — Женщина затянулась, выпустила дым в потолок. — Я тут работаю. Это мой этаж. Мои клиенты. Моя территория. — Она шагнула в номер, прикрыла за собой дверь. — А ты, я смотрю, решила без спросу поквартировать?

Рита потянулась к тумбочке, взяла пачку сигарет — не своих, Лёхиных, — вытащила одну, закурила. Затянулась, выдохнула. Смотрела на блондинку и молчала.

— Ну? — та упёрла руку в бок. — Чего молчишь? Я тебя раньше здесь не видела. Откуда взялась?

— С трассы, — сказала Рита.

— С трассы? — Блондинка хмыкнула. — С трассы многие приходят. А потом уходят. Или их уходят. — Она прошлась по номеру, подцепила носком туфли корсет, валявшийся на полу. — Хорошая вещь. Дорогая. Не твоя, поди?

— Теперь моя, — пожала плечами Рита. — Но могу оставить.

Блондинка остановилась у окна, повернулась к Рите.

— Короче так, подруга. Ты здесь чужая. Это мой мотель, мои дальнобои, моя кормушка. Ты тут устроила, я смотрю, целый банкет — четверых приняла, да? Мне Михалыч рассказал. Он мужик простой, ему много не надо. Но ты мне весь расклад сбила. Они теперь неделю будут тебя вспоминать, а не меня.

Рита затушила сигарету. Встала с кровати — голая, не стесняясь, — подошла к тумбочке. Взяла деньги — всю стопку, что оставили мужики, — и протянула блондинке.

— Держи, — сказала она.

Блондинка уставилась на купюры. Потом на Риту. Потом снова на купюры.

— Это чего?

— За беспокойство. Я не собиралась здесь работать. Я не конкурентка тебе. Я просто проезжала мимо.

— Проезжала мимо? — Блондинка недоверчиво хмыкнула, но деньги взяла. Пересчитала быстро, привычно, как считают те, кто привык иметь дело с наличными. Присвистнула. — Ни хера себе «проезжала». Ладно. — Она сунула купюры в сумочку и вдруг оглядела Риту с головы до ног, уже без злости, скорее по-деловому. — Слушай, а в чём ты пойдёшь-то? У тебя тут мокрое тряпьё одно. — Она кивнула на сарафан, сиротливо висевший на спинке стула. — В этом? Так тебя любая фура за километр обходить будет — подумают, утопленница.

Рита усмехнулась.

— Есть варианты?

— Есть, — блондинка затушила сигарету в пепельнице и направилась к двери. — Жди здесь. У меня в подсобке кое-что припасено. Не для работы — для души. Но тебе, так и быть, одолжу. Только быстро: у тебя полчаса. Душ, одеться — и чтоб духу твоего здесь не было. Мне ещё номер проветривать.

Она вышла, громко цокая каблуками по коридору. Рита посмотрела на закрытую дверь, потом на деньги, которые исчезли в сумочке блондинки, и улыбнулась. Всё складывалось правильно. Она откупилась не телом — деньгами, которые сама не заработала, но которые честно заслужила. И теперь ей давали с собой ещё и наряд. Как трофей. Как подарок судьбы.

Она не стала ждать блондинку в номере. Пошла в душ — босиком, по скрипучему паркету, и встала под горячую воду. Струи ударили по коже, смывая всё — пот, сперму, слюну, запах трассы и чужих тел. Она мылась быстро, без неги, по-дорожному. Волосы промыла гелем, смыла остатки туши. Вытерлась тем же полотенцем, что и ночью, — оно ещё хранило влагу от первого раза.

Когда она вышла из ванной, блондинка уже ждала. На кровати лежал комплект — аккуратно разложенный, как в магазине.

— Одевайся, — скомандовала блондинка. — Время пошло.

Лена сунула руку в карман кожаной юбки и вытащила тюбик помады — красной, густой, как у неё самой. Протянула Рите.

— На. А то губы бледные, как у покойницы. С таким нарядом только так и выходить.

Рита взяла помаду, повертела в пальцах. Провела по губам — без зеркала, на ощупь, — и почувствовала, как рот наполняется цветом. Чужим. Ярким. Тем, что подходит женщине, которая не оглядывается.

Короткая юбка — чёрная, лакированная, едва прикрывающая верх бёдер. Топ — белый, на тонких бретельках, из полупрозрачной ткани, сквозь которую просвечивало всё: соски, ареолы, очертания груди. Ни лифчика, ни трусиков к этому не прилагалось — подразумевалось, что их не будет.

— Серьёзный прикид, — сказала Рита, разглядывая топ.

— А ты думала, я тебя в монашки наряжу? — хмыкнула блондинка. — Ты на трассу выходишь, не в театр. Там если не бросаешься в глаза — тебя просто не заметят. А ты, я смотрю, не из тех, кто хочет остаться незамеченной.

— Не из тех, — согласилась Рита.

Она надела юбку — та села плотно, обтянула бёдра, заставила попу выглядеть ещё круглее. Топ скользнул по голой коже, и грудь под ним обозначилась сразу — соски проступили тёмными точками, ареолы угадывались розоватыми тенями. Туфли она застегнула последними — встала на каблуки, и тело привычно подстроилось: попа назад, грудь вперёд, осанка — прямая, гордая.

Она подошла к зеркалу.

Из отражения на неё смотрела плечевая. Нет — не плечевая. Женщина, которая знает цену своему телу и не боится её заявить. Вызывающе? Да. Вульгарно? Может быть. Но в том, как она стояла — спокойно, с прямой спиной и лёгкой усмешкой, — не было ни грамма пошлости. Только сила. Только вызов.

— Ну? — блондинка подошла сзади, встала рядом, тоже посмотрела в зеркало. — Как тебе?

— Хорошо, — сказала Рита. — Лучше, чем было.

— Лучше, чем было, это точно, — усмехнулась блондинка. Она поправила лямку на плече Риты — по-свойски, как поправляют подруги перед выходом. — Ладно, красавица. Бери свои тряпки и выдвигайся. Парни твои уже внизу, я видела. И запомни: если что — ты здесь не работаешь. Просто заехала.

— Я запомню.

Рита сложила мокрый сарафан в сумку, туда же сунула босоножки. Повернулась к блондинке. Та стояла у двери, засунув руки в карманы кожаной юбки, и смотрела на неё — всё ещё оценивающе, но уже без злости.

— Удачи тебе, — сказала она. — На трассе.

— Спасибо.

— Будет нужда — заезжай. Только предупреди заранее, я тебе номер подберу получше.

Рита улыбнулась.

— Договорились.

Она подхватила сумку и пошла к двери. Остановилась на пороге, обернулась.

— Как тебя зовут-то?

— Лена, — сказала блондинка. — Можно Ленка.

— Рита.

— Будем знакомы. — Ленка кивнула. — Беги, Рита. Не задерживайся. У тебя там кавалеры ждут.

Рита вышла в коридор. Дверь за ней закрылась. Она стояла в полумраке коридора, в чужой юбке и прозрачном топе, на высоких каблуках, с сумкой в руке, и чувствовала — не стыд, не страх, а странное, пьянящее ощущение свободы. Она больше не была той женщиной, что вышла из дома в синем сарафане. Она была другой. И эта другая — нравилась ей.

Она поправила лямку топа, вскинула голову и пошла к лестнице, цокая каблуками по дощатому полу.

В баре было пусто. Пётр и Лёха сидели за угловым столиком, перед ними — две кружки с остатками пива и пепельница, полная окурков. Увидев Риту, Лёха присвистнул — коротко, без слов. Пётр просто поднял глаза.

— Ни хрена себе, — сказал Лёха. — Ты теперь всегда так будешь одеваться?

— Может быть, — ответила Рита. — Поехали.

Они вышли на стоянку, где фура стояла, прогретая утренним солнцем. Воздух был ещё прохладный, с запахом мокрого асфальта и солярки. Рита забралась в кабину — на этот раз не на лежанку, а на пассажирское сиденье. Пётр сел за руль. Лёха устроился сзади, на лежанке, и почти сразу задремал.

Ехали молча. Каждый думал о своём. Пётр — о дороге, о графике, о том, что к вечеру надо быть на разгрузке. Лёха — о бабе, которая трахалась как богиня, а утром превратилась в незнакомку. Рита смотрела в окно на проплывающие перелески и поля и думала о том, что всё случившееся — не сон. Она чувствовала себя спокойной. Не возбуждённой, не разбитой — спокойной, как будто внутри наконец установилась тишина.

Когда впереди показались огни города, Пётр сбавил ход. Фура свернула с трассы, проползла по сонным улицам и остановилась у серого здания с синими балконами. Отель «Волна». Набережная спала, и только искусственная пальма у входа подсвечивалась неоном.

Рита вылезла из кабины, одёрнула лакированную юбку, поправила лямку топа. Пётр стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё — не требовательно, не оценивающе, а так, как смотрят на что-то, что уже уходит. Лёха высунулся из окна, сонный, лохматый.

— Слышь, — сказал он, — номерок-то оставь. Мы через неделю обратно пойдём. Может, свидимся.

Рита улыбнулась. Подошла к Лёхе, поднялась на цыпочки и чмокнула воздух рядом с его щекой — воздушный поцелуй, не касаясь кожи.

— Встретимся на трассе, — сказала она. — Может быть.

Лёха усмехнулся. Пётр ничего не сказал — только кивнул, коротко, как ставят точку в конце накладной.

Рита развернулась и пошла ко входу в отель. Шла, не оборачиваясь. Юбка обтягивала бёдра, каблуки цокали по асфальту, и она знала, что они смотрят ей вслед. Знала — и не обернулась.

За спиной взревел мотор. Фура вырулила на дорогу. Звук удалялся, растворялся в шуме просыпающегося города. Рита не оглянулась. Она шла дальше — мимо искусственной пальмы, мимо пустой стойки регистрации, прямо к лестнице. Навстречу Олегу. Навстречу себе.

* * *

Рита поднялась на третий этаж. Лифт не работал, и она шла пешком — каблуки цокали по ступеням, юбка шуршала, топ прилипал к спине. Она не запыхалась. Она вообще ничего не чувствовала — только странную, звенящую пустоту внутри.

Номер триста двенадцать. Она помнила его с прошлого раза — они с Олегом останавливались здесь год назад. Тогда всё было по-другому. Тогда она была женой. Тогда она не знала, что такое кляп во рту и чужие руки на выбритом лобке.

Она остановилась у двери. Подняла руку, чтобы постучать.

И замерла.

Из-за двери доносился смех. Женский. Заливистый, высокий, переходящий в повизгивание. И мужской голос — голос Олега, — расслабленный, игривый, каким он говорил с ней в первые годы.

— Ну ты даёшь! — говорил он. — Я чуть кофе не поперхнулся!

— А ты не поперхнись, — отвечал женский голос. — Ты мне ещё массаж обещал.

— Массаж? — Олег рассмеялся. — Я тебе такой массаж сделаю...

Рита стояла у двери и слушала. Рука, поднятая для стука, медленно опустилась.

Она могла бы войти. Могла бы распахнуть дверь и увидеть его лицо — растерянное, виноватое, испуганное. Могла бы закатить сцену. Могла бы ударить его. Могла бы заплакать.

Но она не хотела. Ни плакать, ни бить, ни видеть его лицо.

Она отошла от двери. Прислонилась спиной к стене напротив. Напротив было окно — большое, во всю стену, — и в его стекле она увидела своё отражение.

Женщина в прозрачном топе и лакированной юбке. С растрёпанными волосами, с припухшими губами, с горящими глазами. Женщина, которая только что провела ночь с четырьмя мужиками и утром получила в подарок наряд плечевой. Женщина, которая кончала на чужих членах, с чужими пальцами в заднице, с чужим кляпом во рту, — и ни разу не вспомнила о муже.

Она смотрела на своё отражение и улыбалась.

Воспоминание всплыло само — зеркало в прихожей, вчерашнее утро. Синий сарафан, ещё не мятый, не мокрый, не пахнущий чужими пальцами. Трусики на верёвочках — она натягивала их, глядя на себя, и видела гладкую, как у девочки, кожу, выбритую до последнего волоска. Она представляла, как Олег потянет за ленту, как лента скользнёт по бедру, как он дотронется там, где теперь было так гладко. Она думала: «Я красивая. Меня хотят. Я еду к мужу, и он будет счастлив».

Теперь она стояла перед другим зеркалом. Лакированная юбка обтягивала бёдра, из-под полупрозрачного топа проступали соски, на которых ещё не остыла чужая слюна. Губы припухли от кляпа и членов, кожа пахла лавандой из мотеля и едва уловимым сигаретным дымом Ленки. Внутри всё саднило — от Петра, от Лёхи, от бородатого, от бритого, — но она не чувствовала грязи. Она чувствовала силу.

Рита смотрела на своё отражение и улыбалась — той самой улыбкой, которую увидела впервые в патрульной машине, когда молоденький гаишник не мог отвести от неё глаз. Тогда она поняла, что может управлять. Теперь она знала: не только управлять — выбирать.

«Я готовилась не к нему, — подумала она. — Я готовилась к себе». Там, в домашнем зеркале, она была гладкой игрушкой в кружевной обёртке для мужа. Здесь, в чужом отражении, она была женщиной, которая принадлежит только себе.

Из-за двери снова донёсся смех — женский, заливистый. И голос Олега, расслабленный, игривый. Рита не вздрогнула. Просто посмотрела на дверь номера триста двенадцать и прошептала:

— Я пришла. Но не к тебе.

********

Дорогие читатели!

«Опасная поездка» закончена. Продолжения не будет — я оставляю Риту в той точке, где каждый сам решит, что случилось дальше. Спасибо всем, кто читал, переживал, писал мне. Ваш отклик — и в комментариях, и в личных сообщениях — для меня бесценен. Именно ради этого живого, неравнодушного разговора я и пишу.

Я открыт к общению и дальше: заходите в мой телеграм @SWDandA, пишите в личку, оставляйте комментарии. И главное — я готов писать на заказ. Если у вас есть идея, фантазия, сюжет, который давно просится на бумагу, — приносите. Обсудим. Лучшие истории рождаются из ваших желаний. Не стесняйтесь.