Часть 1. Испытание

Утренний свет из кухонного окна падал на клеёнку с выцветшим узором. Виталий сидел за столом, завтрак уже стоял перед ним: тарелка овсянки и стакан чая. Мать хлопотала у плиты, хотя готовить было больше нечего. Она просто стояла, придерживая полотенце на плече, и смотрела в его сторону - не на него, а куда-то мимо, будто собираясь с мыслями.

— Сядь ровно, - сказала она наконец. - Поешь нормально. Поговорить надо.

Виталий выпрямился, взял ложку. Он ел, не поднимая глаз, чувствуя, что она стоит рядом и не уходит.

Мать села напротив. Подвинула к себе свой стакан, обхватила его ладонями, но не пила. Тёмно-каштановые волосы, ещё не убранные в хвост, падали ей на плечи. Лицо было спокойное, но в глазах стояло что-то новое - не тревога, скорее решимость.

— Виталий, - она назвала его имя так, как называла, когда разговор был серьёзный. - Я согласилась на одно испытание. На работе. Новый препарат, экспериментальный. Буду принимать его сама.

Ложка замерла у него во рту. Он прожевал, медленно опустил её в тарелку.

— Как - сама?

— На себе. Это добровольное испытание. Я добровольно согласилась.

Виталий посмотрел на неё. Мать не отвела взгляд.

— Это опасно? - спросил он тихо.

— За мной будут следить. На работе, - она кивнула, словно подтверждая самой себе. - Каждый день. Я буду отчитываться по телефону, каждое утро. Если что-то пойдёт не так - сразу прекратим.

Он потёр ладонью колено под столом. Пальцы были прохладными, и колено - тоже прохладное, и от этого прикосновения стало чуть легче, хотя в груди стянуло.

— А зачем?

Мать помолчала. Полотенце соскользнуло с плеча, она поправила его, не торопясь.

— Нам нужно, - сказала она. - Ты сам понимаешь. Квартира временная. Комната одна. Спим вместе. Так дальше нельзя. Это - возможность. Хорошая возможность.

— Мама, - он снова потёр колено, - а если что-то случится?

— Не случится. За мной будут следить, - повторила она. И добавила тише: - Я бы не стала, если бы был другой выход.

Он не нашёл, что ответить. Сомнение сидело в нём - тяжёлым, тупым комком где-то под рёбрами, - но он не мог с ним справиться, и спорить не хотелось. Мать сказала. Мать решила.

— И ещё, - она наклонилась чуть ближе, и голос её стал тише. - Это секретно. Никому. Ни одноклассникам, ни - вообще никому. Ты понял? Нельзя обсуждать. Даже если спросят - ничего не знаешь.

Виталий кивнул. Лицо у него было напряжённое, и он это чувствовал - как стянуло лоб и скулы.

— Хорошо, - сказал он.

— Хорошо, - повторила мать. - Я серьёзно, Виталий. Это важно.

— Я понял. Я никому не скажу.

Она выпрямилась, и что-то в её лице отпустило - не до конца, но достаточно. Она встала, подошла к кухонному шкафчику и достала с верхней полки небольшой флакон - тёмное стекло, этикетка без названия, только номер и штрих-код. Рядом с флаконом лежала мерная пластиковая ложечка.

Виталий смотрел, как она отвинчивает крышку. Как набирает в ложечку жидкость - чуть желтоватую, густоватую, похожую на сироп от кашля. Как подносит её ко рту.

Мать выпила. Запила чаем. Вытерла губы полотенцем.

— Вот, - сказала она. - Всё.

Часть 2. Случайность

Ночью Виталий проснулся от того, что матрас качнулся под ним.

Мать ворочалась рядом - не просыпаясь, но беспокойно, словно не могла найти удобное положение. Сначала она легла на спину, потом повернулась набок, потом снова на спину. Простыня зашуршала. Одеяло сползло, и в темноте Виталий различал очертания её тела - ночная рубашка сбилась, открыв колени.

Он лежал на боку, спиной к ней, и старался не двигаться.

Мать снова перевернулась. Теперь она лежала на боку - к нему спиной, совсем близко. Виталий почувствовал тепло, исходящее от её тела, и отодвинулся к краю. Кровать была узкая, отодвигаться было почти некуда.

Потом она двинулась во сне - не резко, а медленно - и прижалась к нему. Её ягодицы, мягкие и тёплые даже сквозь тонкую ткань ночной рубашки, прижались к его руке, лежавшей вдоль тела.

Виталий замер.

Он не дышал. Рука оказалась прижатой между его бедром и её телом, и он чувствовал - чувствовал отчётливо, пугающе отчётливо - форму её ягодиц, тепло, лёгкую пульсацию, мягкость ткани, которая почти ничего не скрывала. Его ладонь упиралась в изгиб чуть ниже поясницы, а предплечье - в более полное, мягкое место.

Тело отреагировало мгновенно и неконтролируемо. Возбуждение нахлынуло так резко, что у него перехватило дыхание. Он почувствовал, как кровь прилила к паху, как всё напряглось внизу - жарко, до боли, до головокружения. Сердце заколотилось так, что он слышал его в ушах.

Мать не просыпалась. Её дыхание оставалось ровным - сонным, медленным. Она не двигалась, просто лежала, прижавшись к его руке, и каждый её выдох слегка сдвигал рёбра под тканью рубашки, и это движение передавалось его предплечью.

Виталий не смел пошевелиться. Если он двинет рукой - она почувствует, проснётся. Если отодвинется - она заметит, что он отстраняется, и спросит почему. Оставалось лежать.

Он лежал и чувствовал.

Тепло её тела просачивалось сквозь ткань рубашки, сквозь его футболку, проникало в кожу руки. Ягодицы были мягкие, округлые, и его ладонь лежала на них так, словно он сам положил её туда - хотя не клал, не хотел, не выбирал. При каждом её вдохе тело чуть подавалось, и его рука слегка вдавливалась в эту мягкость, и от этого движения по нему проходила волна - от пальцев к запястью, от запястья к локтю, а потом ниже, в живот, в пах, где всё горело и пульсировало.

Он стиснул зубы. Пальцы свободной руки сжали край простыни.

Мать издала тихий звук - не слово, не вздох, что-то среднее, сонное бормотание - и чуть двинулась, подавшись ещё ближе. Теперь его рука оказалась зажата плотнее, и он почувствовал, как между её бёдрами, чуть ниже ягодиц, его предплечье упирается в тёплую ложбинку. Ткань рубашки задралась, и на каком-то участке кожа его руки касалась её кожи - гладкой, тёплой, невыносимо мягкой.

Виталий закрыл глаза. Открыл. Снова закрыл. Потолок был светлым пятном в темноте.

Он не мог заснуть. Не мог перестать чувствовать. Не мог отодвинуться. Не мог дышать ровно. Каждое движение матери во сне - а она продолжала ворочаться, хотя и не просыпаясь - посылало новую волну жара по его телу. Она прижималась теснее, потом чуть отодвигалась, потом снова прижималась, и каждый раз его рука оказывалась в новом соприкосновении с её телом - то с ягодицами, то с бедром, то с ложбинкой поясницы, где ткань рубашки сбивалась в складку.

Под утро она затихла. Дыхание стало глубже, ровнее. Тело расслабилось, но осталось прижатым к нему - ягодицы к его руке, спина к его плечу. Тепло не уходило.

Виталий заснул под утро, измученный, с пересохшим ртом и сердцебиением, которое так и не успокоилось.

Будильник прозвенел.

Мать уже встала - он услышал звук воды в ванной, шорох одежды. Виталий лежал, глядя в потолок.

Он поднялся, дождался, пока мать выйдет из ванной, и прошёл мимо неё, пробормотав «доброе утро», не глядя. Закрыл дверь туалета.

Он стоял, прислонившись лбом к холодной плитке, и ярко, до мельчайших деталей, вспоминал ночь. Рука сама нашла то, что нужно. Он вспомнил, как её ягодицы прижимались к его ладони, как ткань почти ничего не скрывала, как кожа его предплечья касалась её кожи - и от этого воспоминания всё сжалось внизу, и он не стал тянуть. Движения были быстрыми, жёсткими. Он сжимал зубы, чтобы не издать ни звука. Стена была холодной, плитка - мокрой от пара. Всё кончилось быстро - толчками, от которых подогнулись колени.

Он стоял, тяжело дыша, потом включил воду и умылся. Лицо в зеркале было красным.

Когда он вышел, мать сидела на кухне. На столе - чай, тосты. Она уже оделась: блузка, юбка, волосы собраны. Флакон стоял на столе рядом с пластиковой ложечкой.

— Доброе утро, - сказала она. - Чай будешь?

— Буду.

Он сел напротив. Налил чай, стараясь не расплескать. Рука чуть дрожала.

Мать намазала тост и откусила. Посмотрела на него.

— Виталий, всё в порядке?

Он поднял глаза. Она смотрела спокойно, внимательно, чуть склонив голову.

— Да, - сказал он. - Всё нормально.

Голос прозвучал глухо, и он услышал это сам. Сглотнул.

— Просто не очень хорошо спал.

Мать кивнула.

— Я тоже ворочалась ночью, - сказала она. - Видимо, препарат. Я сегодня позвоню Елене Семеновне, скажу.

Она взяла ложечку, набрала желтоватую жидкость из флакона и проглотила. Запила чаем.

Виталий смотрел на свои тосты. Он откусил и стал жевать, не чувствуя вкуса.

Мать встала, убрала чашку в раковину, проверила телефон.

— Я побежала. Ты сегодня после школы?

— Да.

— Если что - звони.

Она поцеловала его в макушку и вышла. Дверь закрылась.

Часть 3. Затишье

Ольга Петровна позвонила Елене Семеновне с работы. Разговор был коротким.

— Да, Елена Семеновна. Немного не выспалась, но ничего критичного. Ночью ворочалась, возможно, лёгкое беспокойство. - Пауза. - Нет, ничего необычного. Виталий тоже ничего нового не заметил, я спрашивала утром. Он сказал, что просто плохо спал. - Пауза. - Понимаю. Продолжаю по схеме. Хорошо.

Она убрала телефон и вернулась к работе.

День шёл как обычно. Школа, уроки, столовая, коридор, голоса одноклассников. Виталий сидел у окна и смотрел, как за стеклом моросил мелкий дождь. Учитель что-то чертил на доске. Виталий записывал, но буквы расплывались перед глазами - не от усталости, а от того, что где-то на краю сознания постоянно присутствовало воспоминание: мягкость, тепло, тяжесть чужого тела, прижавшегося к его руке.

Он сжал ручку крепче и заставил себя смотреть на доску.

Мать вернулась с работы раньше его - он увидел свет в окне, когда подходил к подъезду. Пахло варёной картошкой и чем-то мясным.

— Мой руки, - сказала она из-за кухонного стола, не оборачиваясь. - Через пять минут готово.

Она была в домашнем - серая футболка, тёмные волосы собраны в хвост. Лицо спокойное, без следов усталости или беспокойства. Она резала хлеб, и движения её были привычными и точными.

Ели молча. Мать ела неторопливо, иногда поглядывая на него.

— Как день? - спросила она.

— Нормально.

Она кивнула и налила себе чай. Виталий поднял глаза - она смотрела на него поверх кружки, и в её взгляде было что-то не просто материнское, а ещё и оценивающее, внимательное. Так она смотрела, когда хотела что-то сказать, но подбирала момент.

— Виталий, - она поставила кружку. - Я начала принимать препарат, ты знаешь. Это испытание, и мы договорились, что ты не рассказываешь никому. Но есть и вторая часть - ты должен сообщать мне, если заметишь что-то странное в моём поведении. Что угодно. Даже если тебе покажется мелочью. Договорились?

Виталий почувствовал, как краска заливает лицо. Не резко, но ощутимо - жар прокатился от шеи к щекам. Он опустил взгляд в тарелку.

— Да, - сказал он. - Договорились.

— Хорошо.

Она снова взяла кружку и отпила чай. Больше она к этому не возвращалась.

Виталий чистил зубы перед сном и смотрел на себя в зеркало. Лицо было обычное - худое, чуть бледное. Он сплюнул пасту, прополоскал рот и выключил свет в ванной.

Мать уже лежала. Она читала что-то на телефоне, подсветка экрана освещала её лицо снизу. Она отложила телефон, повернулась на бок, натянула одеяло до плеч.

— Спокойной ночи, - сказала она.

— Спокойной ночи, мам.

Он лёг. Выключил свет. Квартира погрузилась в темноту, только слабый отблеск уличного фонаря пробивался сквозь тонкую штору.

Виталий лежал на спине и слушал. Мать дышала ровно, глубоко. Он повернул голову - она лежала спиной к нему, на том же боку, что и вчера. Одеяло слегка поднималось и опускалось в такт её дыханию.

Он ждал. Тело было напряжено, руки лежали вдоль тела, и он чувствовал каждый сантиметр простыни под ладонями. Вчера в какой-то момент её спина прижалась к его руке, и он не отодвинулся, и это прикосновение не отпускало его весь день - в школе, за ужином, сейчас.

Мать пошевелилась. Виталий замер. Но она просто поправила подушку и снова затихла. Дыхание оставалось ровным.

Он лежал и смотрел в потолок. Минуты шли. Дождь за окном усилился, потом стих. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Мать дышала спокойно и глубоко.

Виталий повернулся на бок, лицом к стене. Потом снова на спину. Потом на другой бок - к матери, но на расстоянии, не приближаясь. Её спина была в полуметре от него. Он смотрел на контур её плеча под одеялом и слушал, как она дышит.

Ничего не происходило.

Она не ворочалась. Не прижималась. Не шевелилась. Спала тихо и неподвижно.

Виталий ещё раз перевернулся, устраиваясь поудобнее. Одеяло сбилось, он натянул его обратно. Подушка была тёплой. Глаза начали слипаться.

Он закрыл их и провалился в сон.

Ночь прошла без инцидентов.

Часть 4. Провокация

Утренний звонок Елене Семеновне был коротким и привычным. Ольга Петровна прижала трубку плечом к уху, одновременно собирая сумку.

— Ночью спокойно, - сказала она. - Спала всю ночь, не ворочалась. Виталий тоже ничего не упоминал. Думаю, всё в пределах нормы.

— Хорошо, - голос Елены Семеновны звучал ровно. - Продолжаем по схеме. Если что-то появится - сразу.

— Конечно.

Ольга Петровна убрала телефон, подхватила сумку и вышла. Виталий уже сидел за столом. Она коснулась его плеча по пути к двери.

Он кивнул, не поднимая глаз.

День шёл как обычно. Школа, уроки, перемены. Виталий записывал, не вникая. На перемене стоял у окна, глядя во двор. Мысли возвращались к одному и тому же, и он каждый раз заставлял себя переключаться.

Вечером мать разогрела ужин. Ели на кухне, под негромкий свет лампы над столом.

— Как в школе? - спросила она.

— Нормально.

— Физика была?

— Была.

— И?

— Нормально, мам.

Она улыбнулась и собрала тарелки.

Они легли в одно время. Ольга Петровна - в ночной рубашке. Виталий - в футболке и шортах. Свет выключили. Квартира затихла.

Виталий лежал на боку, лицом к стене. Дыхание матери за спиной ровное, тихое. Он ждал. Прошлая ночь прошла спокойно, и от этого было тяжелее: неопределённость держала, как натянутая струна.

Минуты тянулись. Мать дышала глубоко и мерно. Ни шороха, ни движения. Плечи расслабились, дыхание начало замедляться - сон подбирался мягко, и Виталий уже почти проваливался в него, когда за спиной что-то изменилось.

Сначала - лёгкий поворот. Матрас качнулся. Потом ещё один, резче. Ольга Петровна заворочалась, простыня зашуршала. Виталий открыл глаза, напрягся всем телом.

Она пробормотала что-то - невнятное, глухое, не слова, а обрывки звуков. Повернулась на бок - к нему. Он почувствовал тепло её тела совсем близко.

Её рука нашла его запястье. Пальцы мягко, но уверенно обхватили его - не крепко, однако с неожиданной целеустремлённостью. Она потянула его руку к себе, через узкое пространство между ними, уложила на себя - ниже живота, между бёдрами, на ткань ночной рубашки.

Виталий замер.

Ладонь лежала на тёплой ткани, и под тканью - мягкость, тепло, чуть влажное. Он не дышал. Сердце стучало так, что казалось - она должна чувствовать его через матрас.

Он чуть сжал ладонь. Потом разжал. Сжал снова. Пальцы сквозь ткань ощутили рельеф - мягкие, податливые складки половых губ, и ниже - густота волос на лобке, упругих и тёплых. Ткань натянулась и чуть сдвинулась.

Ольга Петровна издала тихий звук - не стон, скорее короткий вздох - и её рука накрыла его ладонь, прижала плотнее. Одновременно она сдвинула бёдра, зажимая его руку между ними. Ноги сомкнулись.

Виталий не двигался. Его ладонь была прижата к её лону, и он чувствовал тепло, которое проникало сквозь ткань, и мягкость, которая поддавалась под пальцами, и собственное сердце, которое колотилось где-то в горле.

Он осторожно пошевелил пальцами. Провёл подушечками вдоль складок через ткань. Ощутил, как губы расходятся и смыкаются под его прикосновением, мягкие и тёплые. Волосы на лобке цеплялись за ткань, и он чувствовал их жёсткость сквозь хлопок.

Возбуждение нарастало стремительно - жаром в паху, тяжестью, пульсом. Ткань шорт натянулась, и каждое движение его пальцев по лону матери отзывалось внизу живота волной, которая накатывала всё сильнее.

Он сжал ладонь ещё раз - и это стало последним. Оргазм накрыл его судорогой, он вжался лицом в подушку, стиснул зубы, и тело содрогнулось, и горячая влажность растеклась по ткани шорт.

Несколько секунд он лежал, не шевелясь, с открытыми глазами. Дыхание рваное, сердце гулкое. Рука всё ещё была зажата между бёдрами матери - она не отпускала. Дыхание её оставалось глубоким, ровным.

Постепенно дыхание замедлилось. Тело обмякло. Тепло её руки на его ладони, тепло её лона под тканью - всё это стало мягким, далёким. Сон подбирался снова, на этот раз - неотвратимо.

Виталий закрыл глаза.

Часть 5. Маска

Солнечный свет уже заливал комнату, когда Виталий открыл глаза. Постель рядом была пуста, подушка разглажена. Со стороны кухни доносился звон посуды и негромкий стук - мать, видимо, готовила завтрак.

Он сел на кровати. Рука, которой он всю ночь не шевелил, затекла, пальцы покалывало. Виталий размял кисть, погладил предплечье, восстанавливая кровообращение, и натянул одеяло повыше, прикрывая пятно на трусах. Потом встал, быстро натянул поверх белья спортивные штаны и вышел из комнаты.

Ольга Петровна стояла у плиты, спиной к нему. Волосы были собраны в хвост, на ней - та же ночная рубашка, что и вчера, поверх накинут кухонный фартук. Она обернулась, и Виталий ощутил мгновенный укол - её лицо было не таким, как обычно по утрам. Губы сжаты, взгляд внимательный, без привычной утренней мягкости.

— Доброе утро, - сказал он.

— Доброе. Садись, яичница почти готово.

Он сел за стол. Она поставила перед ним тарелку, себе налила чай и села напротив. Не стала есть - обхватила кружку ладонями и посмотрела на него поверх края.

— Виталий, - она помолчала. - Ты не хочешь мне что-нибудь рассказать?

Сердце толкнулось в рёбра. Он моргнул, стараясь, чтобы лицо оставалось пустым.

— О чём?

Ольга Петровна выдержала паузу. Пальцы её сжали кружку чуть крепче.

— О ночи. О том, как ты спал.

— Нормально спал, - он пожал плечами и взял вилку, хотя есть не хотелось. - А что?

Она не отвела взгляд. Он чувствовал, как она изучает его лицо, и усилием воли удерживал на лице недоуменное выражение - слегка приподнятые брови, расслабленный рот.

— Ты ничего… странного не заметил? Ночью?

— Нет. - Он наколол кусочек яичницы. - Ты опять ворочалась?

Вопрос прозвучал естественно - с тем же тревожным любопытством, с каким он спрашивал её в первое утро. Ольга Петровна чуть прищурилась, потом медленно отпила чай.

— Я проснулась, - сказала она негромко, - и обнаружила, что твоя рука… - она запнулась, опустила кружку на стол. - Твоя рука лежала у меня. Не там, где ей следовало быть.

Виталий замер с вилкой у рта. Он не знал, что делать с лицом, и потому просто смотрел на неё - широко, по-детски.

— Что? - переспросил он.

— На мне, Виталий. Твоя рука. Я проснулась, и она была у меня… - она не договорила, отвела взгляд. - Не там, где ей место.

Он уставился на свою ладонь - ту самую, затекшую, - словно видел её впервые.

— Я не знаю, - проговорил он медленно. - Я спал. Наверное, во сне…

— Наверное, во сне, - повторила она. Не как вопрос - как проверку.

— Мам, я правда не знаю. Я ничего не чувствовал.

Ольга Петровна смотрела на него ещё несколько секунд. Потом её плечи чуть опустились. Она отвела взгляд к окну, и напряжение в её лице начало таять - не полностью, но достаточно.

— Ладно, - сказала она тише. - Наверное, это я сама. Во сне потянула твою руку. - Она помолчала. - Ты же помнишь, мы договорились: если что-то странное в моём поведении - ты мне говоришь.

— Помню.

— Так что, если что-то подобное случится - даже если ты не до конца понимаешь, что происходит, - ты мне скажешь. Хорошо?

— Хорошо.

Она кивнула, наконец пододвинула к себе тарелку и начала есть. Разговор был окончен, но за столом оставалось что-то - тихое, незакрытое, как приоткрытая дверь, сквозь которую тянет холодом.

Ольга Петровна позвонила Елене Семеновне после того, как Виталий ушёл в комнату собирать портфель. Виталий слышал из-за двери только обрывки - голос матери, ровный, но осторожный, словно она подбирала слова.

— …нет, он ничего не заметил. Проснулся, как обычно… Нет, не помнит… Да. Именно так. Рука оказалась… - пауза, - …не на месте. У меня.

Длинная пауза. Голос начальницы - глухой, неразборчивый - доносился из трубки, как жужжание.

— Нет, - ответила Ольга Петровна. - Он сказал, что ничего не чувствовал. Спал.

Снова жужжание. Потом мать произнесла:

— Вы считаете, это побочный эффект?

Ответ был коротким. Ольга Петровна выдохнула - не вздохнула, а именно выдохнула, как выдыхают, когда отпускает.

— Хорошо. Продолжаю по схеме. Если что-то изменится - позвоню.

Она положила трубку. Виталий услышал, как она задвинула стул на место, и быстро вернулся к портфелю, чтобы не казалось, будто он подслушивал.

День прошёл обычно. Школа, дорога, домашние задания. За ужином Ольга Петровна была спокойна и доброжелательна, расспрашивала о делах в школе. Ничего необычного. Но когда они ложились спать, Виталий заметил, что мать легла на самый край кровати, подальше от него, и подтянула одеяло до подбородка, словно возвела барьер.

Он лежал на спине и смотрел в потолок. Сердце билось чаще, чем следовало бы перед сном. Тело помнило всё: тепло ткани под пальцами, мягкость, влажность, проступившую сквозь хлопок, жёсткие завитки волос под подушечками. Память о тех ощущениях возвращалась волнами - жаром в животе, тяжестью внизу, пульсом в паху. Он стиснул зубы и закрыл глаза.

Четвёртая ночь.

Он не знал, сколько прошло времени, когда проснулся. В комнате было темно, только бледный прямоугольник света от фонаря за окном лежал на потолке.

Мать ворочалась.

Она бормотала - тихо, невнятно, отдельные слитые звуки, не слова. Дыхание сбивалось, потом снова выравнивалось. Виталий лежал неподвижно, прислушиваясь.

Она повернулась, и он почувствовал, как матрас под её стороной прогнулся. Потом - движение. Она перекатывалась к нему, медленно, как во сне, без обычной осторожности. Её колено коснулось его бедра. Плечо. Тяжесть её тела надвигалась, и он не двигался, не дышал, только ждал.

Ольга Петровна легла на него - не полностью, но наполовину, грудью и животом. Ночная рубашка задралась. Он почувствовал это прежде, чем увидел: мягкость и тепло её груди, прижавшейся к его лицу. Ткань сбилась, и сосок - тёплый, упругий, чуть сморщенный - коснулся его губ.

Виталий замер. Сердце колотилось так, что он боялся: она услышит. Но её дыхание оставалось глубоким, неровным, сонным. Она не просыпалась.

Он приоткрыл губы. Осторожно, едва касаясь, провёл языком по соску. Сосок чуть затвердел под языком. Ольга Петровна издала тихий горловой звук - не слово, просто звук, - и Виталий окаменел. Язык замер. Губы замерли. Он лежал, прижатый к её груди, и ждал.

Она не проснулась. Но шевельнулась - её нога скользнула по его телу и легла поверх, тяжёлая и тёплая. Бедро прижалось к его боку. Теперь она лежала на нём ещё плотнее, и её дыхание - глубокое, мерное - шевелило волосы на его макушке.

Его рука - та самая - лежала вдоль тела. Он медленно, миллиметр за миллиметром, поднял её и положил ей на бедро. Кожа была тёплая, гладкая. Пальцы скользнули выше - мимо края задравшейся рубашки, по внутренней поверхности бедра. Там, где кожа становилась тоньше и нежнее.

Ткани не было. Рубашка сбилась к поясу. Его пальцы коснулись волос - мягких, чуть влажных - и дальше: тёплой складки, мягкой и податливой. Он провёл подушечками пальцев вдоль неё, нащупывая рельеф, как тогда, через ткань, но теперь - без ничего, напрямую. Кожа здесь была горячее, влажнее, чем он ожидал. Под пальцами пульсировало.

Он нашёл то, что искал, - маленький плотный бугорок в верхней части складки, - и начал водить по нему пальцем, медленно, круговыми движениями.

Ольга Петровна замолчала. Бормотание прекратилось. Дыхание стало ровнее, глубже - но не сонное, а какое-то другое, как будто она прислушивалась к чему-то внутри. Тело её обмякло, прижавшись к нему ещё плотнее.

Потом она начала двигать тазом. Еле заметно - так, что он сначала принял это за дыхание, за смещение веса. Но ритм был другим: медленные, плавные движения навстречу его пальцу. Она не просыпалась. Глаза её были закрыты, губы приоткрыты, дыхание - глубокое, с лёгким присвистом на выдохе.

Он продолжал. Палец двигался по клитору, и подушечками он чувствовал, как набухает и твердеет маленькая точка под его прикосновением. Влага усиливалась - пальцы стали скользкими, горячими. Таз матери двигался чуть быстрее. Её рука, лежавшая у него на груди, сжалась - пальцы впились в ткань его футболки.

Потом - судорога. Тихая, почти незаметная. Мышцы живота напряглись под его боком, бёдра дрогнули, сомкнулись на мгновение, сжав его руку. Дыхание прервалось - короткая пауза, вдох, ещё одна судорога, слабее. Её тело выгнулось чуть-чуть, почти незаметно, и расслабилось. Пальцы на его груди разжались. Дыхание выровнялось.

Ольга Петровна была тиха. Ни звука, ни слова - только глубокий, медленный выдох.

Виталий тоже чувствовал - внизу живота, в паху - нарастающую тяжесть, жар, пульс. Он не касался себя, но возбуждение было таким сильным, таким тотальным, что одного ритмичного давления собственных трусов оказалось достаточно. Оргазм накатил - острый, содрогающийся, - и он вжался лицом в её грудь, стиснув зубы, чтобы не издать ни звука.

Тёплая влажность растеклась по ткани трусов. Он лежал, не двигаясь, приходя в себя. Сердце колотилось в горло.

Через несколько минут - он не считал, сколько - он осторожно высвободил руку. Ольга Петровна не шевельнулась. Дыхание её было ровным, глубоким - она спала.

Он приподнял её - медленно, за плечо, - и перекатил обратно на её сторону кровати. Поправил ночную рубашку, натянув её вниз. Укрыл одеялом. Она пошевельнулась во сне, вздохнула и отвернулась к стене.

Виталий выскользнул из постели и, стараясь не скрипеть полом, прошёл в ванную. Закрыл дверь. Включил свет. Он снял трусы, включил воду, сполоснул их под краном, выжал. Достал из-под раковины чистую пару, натянул. Мокрые трусы засунул в самый низ корзины для белья.

Выключил свет. Вернулся в комнату. Мать спала, отвернувшись к стене, - тихая, неподвижная.

Он лёг. Натянул одеяло. Закрыл глаза.