На следующий вечер он снова не смог.

Весь день они существовали в одной квартире, будто вчерашнего не было. Она готовила завтрак, наливала ему чай, спрашивала, будет ли он обедать. Он отвечал коротко, смотрел в тарелку, иногда поднимал глаза — и сразу отводил. Но тишина между ними уже была другой. Тяжёлой. Наэлектризованной. Каждый раз, когда она наклонялась за чем-то, футболка натягивалась на груди, и он на секунду задерживал дыхание. Она это чувствовала. И специально не торопилась выпрямляться. Проводила языком по нижней губе — будто просто смачивала — и ловила, как у него дёргается кадык. Днём она несколько раз ловила себя на том, что стоит у его закрытой двери и просто слушает. Ничего. Только тишина. Но внутри неё уже начинало нарастать что-то тяжёлое, горячее и очень злое.

К вечеру она поняла: она не сможет больше притворяться.

Она стояла перед зеркалом в своей спальне и смотрела на себя. Сорок два. Тело, которое ещё вчера было просто телом, а теперь помнило вкус его спермы. Губы, которые помнили, как растягивались вокруг него, как принимали горячие толчки прямо в горло. Она провела пальцами по своей шее, по ключицам, ниже — медленно, почти изучающе — и вдруг резко, с какой-то злостью сорвала с себя домашнюю футболку и штаны. Ткань упала на пол. Голая, она несколько секунд просто дышала, глядя на своё отражение: мягкий живот, тяжёлую грудь второго размера с тёмными сосками, которые уже слегка напряглись от прохлады, узкую тёмную дорожку между ног.

Потом открыла нижний ящик комода. Тот самый, который давно не трогала. Достала чёрный полупрозрачный пеньюар из тончайшего шёлка — тот, что когда-то надевала только для мужа в редкие «особые» ночи. Кружево на груди было густым, но ткань ниже почти ничего не скрывала. Он едва доходил до середины бедра. Она надела его медленно, будто совершая какой-то ритуал. Сначала продела руки в широкие рукава, потом позволила шёлку скользнуть по груди, по животу, по бёдрам. Под ним — ничего. Ни трусов, ни бюстгальтера. Только голая кожа. Тонкий пояс она завязала нарочно слабо, почти небрежно, так, чтобы при каждом движении ткань расходилась, открывая грудь почти полностью и полоску живота. Потом распустила длинные тёмные волосы, провела пальцами по ним, нанесла на губы чуть более тёмный, влажный блеск и долго, очень долго смотрела на своё отражение.

В зеркале стояла уже не мать. Стояла женщина, которая вчера взяла в рот собственного сына и проглотила его до последней капли.

Мысли шли тяжёлые, липкие, окончательные, смешанные со страхом.

«Я уже сделала это. Я уже чувствовала, как он пульсирует у меня на языке. Как горячая густая струя бьёт прямо в горло. Я слышала его крик — этот сорванный, полный ужаса и наслаждения звук. И теперь... что? Притворяться? Готовить ему завтрак, спрашивать, поел ли он, смотреть в его глаза и делать вид, что ничего не было? Нет. Я уже перешла черту. Если он мог взять мою сестру — я возьму его сына. Полностью. Не рукой. Не только ртом. Всё. Потому что мне уже нечего терять. Потому что пустота внутри теперь хочет быть заполненной именно им. Потому что я хочу, чтобы он смотрел на меня так, как никогда не смотрел на неё. Хочу видеть в его глазах страх и голод одновременно. Хочу, чтобы он стонал моё имя. Хочу, чтобы после меня его тело уже не смогло ответить ни на чью другую ладонь, ни на чей другой рот.»

Страх был острый, холодный, почти физический. Она чувствовала, как он сжимает горло. Но сильнее страха было другое — тёмное, жадное, почти злое возбуждение, которое поднималось откуда-то из глубины, где раньше жила только пустота. Это и сломало её окончательно. Не жалость. Не материнский инстинкт. Жадная, мстительная, почти животная потребность забрать себе то, что когда-то принадлежало только ей, а теперь — никому.

Она погасила свет в своей комнате и пошла по коридору босиком. Шёлк пеньюара тихо шуршал при каждом шаге. Грудь мягко покачивалась. Между ног уже было влажно — от мыслей, от воспоминания вкуса, от самого факта, что она идёт к нему вот так.

А он лежал в своей комнате до двух ночи. Не сидел — именно лежал на спине, раскинувшись. На нём были только старые серые домашние штаны — те самые, которые он обычно надевал спать. Футболки не было. Грудь голая, влажная от пота, соски тёмные. Штаны он уже спустил до середины бёдер, так, что они собрались мягкими складками вокруг. Член стоял жёстко, тяжело, тёмно-розовый, с блестящей от смазки головкой, слегка подрагивая в воздухе. Он лежал, раздвинув ноги чуть шире, чем обычно, и дрочил зло и быстро. Ладонь двигалась вверх-вниз резкими, почти болезненными движениями. Большой палец каждый раз сильно проходил по уздечке, размазывая каплю, которая уже стекала по стволу. Вторая рука лежала на животе, пальцы иногда сжимались в кулак от напряжения.

Он пытался представить что угодно — порно, случайных девушек, даже тётю Лену в коротком платье, — но перед глазами снова и снова вставало её лицо за завтраком. Спокойное. С чуть припухшими губами. И тот жест, когда она медленно провела языком по нижней губе, глядя прямо на него. Вкус вспоминался мгновенно: солёный, густой, тёплый, чужой и одновременно слишком родной. Каждый раз, когда он уже почти доходил, этот вкус обрывал всё. Член дёргался в руке, яйца поджимались, бёдра слегка поднимались навстречу ладони, но оргазм ускользал, оставляя только злость и тяжёлую, почти отчаянную возбуждённость.

Он ударил кулаком по матрасу и тихо, сквозь зубы, выдохнул:

— Блядь...

Дверь открылась без стука.

Она стояла на пороге в том самом полупрозрачном чёрном пеньюаре. Ткань едва прикрывала грудь — тёмные соски чётко просвечивали сквозь кружево, обозначались тёмными пятнами. Пояс был завязан слабо, и при каждом дыхании пеньюар слегка расходился, открывая полоску голого живота и начало тёмной дорожки ниже. Волосы распущены, губы блестели влажным блеском. Она выглядела не как мать, которая пришла «помочь». Она выглядела как женщина, которая уже приняла решение и больше не собирается отступать.

— Я слышала, — тихо сказала она. Голос был ровный, но в нём уже чувствовалась тяжёлая, почти влажная дрожь. Страх и возбуждение смешивались в нём так плотно, что невозможно было отделить одно от другого.

Он не прикрылся. Просто смотрел на неё расширенными глазами, тяжело дыша. Штаны так и остались спущенными. Член стоял, мокрый, подрагивающий, направленный прямо на неё. В глазах мелькнул настоящий страх — и одновременно что-то жадное, почти голодное. Он даже не попытался свести ноги.

Она закрыла дверь и подошла ближе. На этот раз не села на край кровати. Встала прямо напротив, глядя сверху вниз. Пеньюар слегка колыхнулся от движения. Она видела, как его взгляд скользнул по её груди, по открытому животу, ниже — и остановился там, где тонкий шёлк едва прикрывал пах, уже слегка влажный.

— Вчера ты кончил мне в горло, — произнесла она ровно, почти безэмоционально, но глаза уже горели тёмным, тяжёлым огнём. — Я проглотила всё. До последней капли. Чувствовала, как ты пульсируешь у меня на языке. Как горячее заполняет рот быстрее, чем я успеваю сглатывать. И всё равно сегодня снова не получается. Значит, дело не в руке. И не в том, что ты просто возбуждён. Дело в том, что ты уже почувствовал, каково это — кончать именно мне. И теперь обычная ладонь тебе больше не помогает. Твоё тело уже знает разницу.

Он сглотнул. Кадык дёрнулся. Голос сорвался, стал хриплым, почти мальчишеским:

— Мам... я не хотел... я просто...

— Тише. — Она сделала ещё полшага ближе. Теперь стояла так близко, что он чувствовал запах её кожи — тёплый, чуть сладковатый от геля для душа — и тонкий запах возбуждения, который уже поднимался от неё. — Сегодня ты будешь смотреть. И чувствовать. И ничего не говорить, пока я не разрешу. Вчера я ещё пыталась оставить себе лазейку. Мол, просто помогла сыну. Просто рука. Просто рот. Сегодня лазейки больше нет. Я пришла к тебе в этом... — она медленно провела пальцами по кружеву на груди, отодвинула ткань так, что один тёмный сосок полностью открылся, твёрдый, слегка влажный, — потому что хочу, чтобы ты видел. Чтобы ты понял. Я уже не просто твоя мать. Я женщина, которая вчера взяла тебя в рот и проглотила. И которой этого оказалось мало.

Она наклонилась чуть ниже, так, что длинные волосы скользнули вперёд и коснулись его голой груди. Голос стал совсем тихим, почти вкрадчивым, с лёгкой, опасной игрой:

— Ты дрочил, думая обо мне. Я знаю. Я слышала, как ты бился кулаком о матрас от бессилия. Слышала эти сдавленные звуки. И мне... — она на секунду закрыла глаза, будто самой было стыдно признавать, но не остановилась, — мне это возбудило. Сильно. Я стояла в коридоре и чувствовала, как между ног становится мокро только от того, что ты там, за дверью, пытаешься кончить и не можешь. Потому что помнишь вкус. Потому что помнишь, как я сжимала губы вокруг тебя. Как горло принимало тебя глубоко. Как я глотала, не отстраняясь.

Она выпрямилась. Тонкий пояс окончательно развязался сам. Пеньюар полностью распахнулся и скользнул с плеч, оставшись висеть только на локтях. Грудь второго размера мягко, тяжело покачивалась. Между ног было видно, как блестит кожа — она уже была мокрой, губы слегка приоткрыты. Она видела, как его взгляд остановился именно там, как расширились зрачки, и внутри неё снова поднялось то же тёмное, почти злое возбуждение, смешанное со страхом.

— Сегодня ты будешь смотреть, как я беру тебя, — продолжила она тихо, но уже без дрожи в голосе. Только тяжёлая, окончательная уверенность. — Не рукой. Не только ртом. Так, как захочу я. Медленно. Глубоко. И ты позволишь. Потому что тебе уже некуда деваться. Как и мне. Мы оба уже там, откуда нет пути назад.

Она сделала последний шаг и остановилась прямо над ним, глядя сверху вниз. Голос стал совсем тихим, почти интимным, но в нём уже не было сомнения:

— А теперь лежи. Вот так. Не закрывайся. Не прячь. И молчи. Пока я сама не скажу, что можно стонать.

Она забралась на кровать на четвереньках, медленно, покачивая бёдрами. Шёлк пеньюара, всё ещё висевший на локтях, окончательно соскользнул и упал на пол. Голая, она села ему на бёдра, не касаясь членом. Просто села так, чтобы её уже мокрая, горячая щель легла прямо на его живот выше ствола. Кожа к коже. Скользкая, пульсирующая. Он дёрнулся всем телом, пальцы впились в простыню.

Запах ударил сразу — тёплый, густой, чуть сладковатый и очень женский. Запах её возбуждения, смешанный с остатками геля для душа. Он вдохнул глубже, почти невольно, и глаза расширились ещё сильнее.

— Смотри, — прошептала она и взяла его руку. Положила себе на грудь, прижала ладонь. — Вот так. Нежно... или как хочешь. Только смотри на меня.

Его пальцы сначала дрожали. Потом сжали. Мягкая, тяжёлая плоть заполнила ладонь. Сосок затвердел под большим пальцем почти сразу. Она тихо выдохнула через нос — протяжный, влажный звук — и начала медленно двигаться. Тереться о его живот своей мокрой щелью, оставляя блестящий, горячий след. Каждый раз, когда она проводила вперёд, клитор слегка задевал кожу, и она кусала губу, сдерживая более громкий стон.

— Вчера ты был у меня во рту, — продолжала она шёпотом, глядя ему прямо в глаза. Голос дрожал от возбуждения, но в нём всё ещё держалась тёмная, почти игривая власть. — Сегодня я хочу, чтобы ты почувствовал, как я теку из-за тебя. Из-за того, что ты — его сын. И что теперь ты — мой. Чувствуешь, какая я мокрая? Это всё из-за тебя. Из-за того, как ты смотрел на мои губы за завтраком. Из-за того, как ты дрочил, вспоминая вкус.

Она двигалась медленнее, намеренно. Размазывала свою влагу по его животу круговыми, почти ленивыми движениями. Запах становился сильнее. Он тяжело дышал, глядя на то, как блестит её кожа, как раскрываются губы каждый раз, когда она проводит вперёд.

Потом она поднялась выше — совсем немного, — и села уже не на живот, а ближе к его груди. Мокрая щель теперь почти касалась нижней части его рёбер. Она наклонилась вперёд, упёрлась руками в изголовье по обе стороны от его головы, и тихо, почти ласково произнесла:

— Открой рот.

Он посмотрел на неё расширенными глазами. Страх и голод смешались в одном тяжёлом взгляде. Она видела, как дёрнулся его кадык, как он сглотнул.

— Я сказала — открой, — повторила она мягче, но уже без возможности ослушаться. — Хочу, чтобы ты попробовал. Чтобы знал, какой я вкус. Вчера я знала твой. Сегодня твоя очередь.

Она приподнялась ещё выше и медленно, очень медленно опустилась ему на лицо.

Сначала — только лёгкое касание. Горячие, влажные губы легли на его рот. Запах стал оглушающим — густой, сладковато-солёный, чисто женский. Он невольно вдохнул, и она тихо застонала, почувствовав, как его тёплый выдох ударил прямо в клитор.

— Вот так... — выдохнула она, чуть подаваясь бёдрами вперёд. — Языком. Медленно. Не торопись.

Он сначала замер. Потом, будто не веря самому себе, приоткрыл рот. Язык коснулся её — осторожно, почти робко. Горячий, мягкий. Она вздрогнула всем телом.

Вкус ударил сразу. Солёный, чуть терпкий, густой. Не такой, как у молодых девчонок из порно. Более плотный, зрелый, с лёгкой горечью кожи и сладковатой ноткой её возбуждения. Он провёл языком снизу вверх — медленно, собирая влагу, — и она громко, протяжно выдохнула, запрокинув голову.

— Да... вот так... — голос уже ломался. — Глубже. Не бойся. Я хочу чувствовать, как ты меня ешь.

Он послушно приоткрыл рот шире. Язык стал смелее. Сначала плоский, широкий — он провёл им по всей длине щели, раздвигая губы, собирая влагу, которая уже стекала ему на подбородок. Потом свернул кончик и начал кружить вокруг клитора — не прямо, а рядом, дразняще, то приближаясь, то уходя. Она задрожала. Бёдра слегка качнулись навстречу.

Запах смешивался со вкусом. Он чувствовал, как её мышцы слегка сокращаются под языком, как она становится ещё мокрее с каждым движением. Смазка стекала по его подбородку, по шее. Он начал работать жаднее — то втягивал клитор губами, мягко посасывая, то проводил языком внутрь, глубоко, собирая всё, что она давала.

Она стонала уже не сдерживаясь. Низко, протяжно, с дрожью в голосе.

— Боже... какой ты... голодный... — пальцы впились в изголовье. — Ещё... вот здесь... да... не останавливайся...

Её бёдра начали двигаться сами — короткие, непроизвольные толчки навстречу его рту. Клитор пульсировал под языком, набухший, чувствительный до боли. Каждый раз, когда он проводил плоской, широкой частью по самой вершине, она всхлипывала и невольно сжимала бёдра сильнее вокруг его головы, будто боялась, что он отстранится.

Мысли шли обрывками, горячими и стыдными одновременно.

«Он ест меня. Мой сын. Его язык внутри меня. Он пьёт то, что течёт только из-за него. И мне так хорошо, что страшно дышать.»

«Если бы он сейчас увидел... если бы увидел, как его сын лежит с лицом между моих ног и жадно глотает...»

Она чуть приподнялась, давая ему глотнуть воздуха. Нить её влаги тянулась от его нижней губы к ней. Он тяжело дышал, губы блестели, глаза были полузакрыты от концентрации. Она посмотрела на него сверху — на это мокрое, жадное лицо — и сразу опустилась снова, уже смелее, плотнее. Теперь она почти сидела на его рту, слегка покачиваясь. Он не отстранялся. Наоборот — руки поднялись, легли на её бёдра с внутренней стороны, пальцы впились в мягкую плоть и притянули ещё ближе. Язык работал глубже, жаднее, с влажными, чавкающими звуками. Он то втягивал клитор губами и мягко посасывал, то проталкивал язык внутрь, собирая всё, что она давала.

— Мам... — вырвалось у него, когда она на секунду снова приподнялась. Голос был хриплый, сорванный, полный слюны и её вкуса.

— Тише, — прошептала она, опускаясь обратно. — Ешь. Просто ешь меня. Я хочу кончить тебе на язык. Хочу, чтобы ты проглотил всё, что я тебе дам.

Она двигалась уже ритмичнее. Короткие, влажные толчки. Каждый раз, когда набухший клитор скользил по его языку, из горла вырывался новый стон — выше, отчаяннее, почти плачущий. Внутри всё стягивалось в тугой, горячий узел. Страх всё ещё сидел где-то глубоко, холодный и острый, но поверх него уже горело чистое, жадное удовольствие, от которого дрожали бёдра.

Он чувствовал, как она дрожит над ним. Как внутренние мышцы слегка сокращаются вокруг языка. Как смазки становится всё больше — густой, тёплой, сладковато-солёной. Вкус менялся, становился насыщеннее. Он пил её, не отрываясь, и сам тихо стонал прямо ей в щель, вибрация голоса отдавалась в клитор.

Она была близко. Очень близко. Ещё несколько движений — и она бы кончила ему в рот.

Но в последний момент она резко поднялась. Соскользнула вниз по его телу, тяжело дыша, и села ему на бёдра уже ниже — так, что мокрая, горячая, раскрасневшаяся щель легла прямо над его стоящим членом. Ствол был мокрым от её влаги и его слюны, тёмно-розовым, тяжело подрагивал.

Оба тяжело дышали. Её грудь часто поднималась. Его губы блестели. Подбородок и щёки были мокрыми.

Она взяла его член рукой. Пальцы сразу скользнули по стволу — слишком легко, слишком мокро. Медленно провела головкой по своей щели снизу вверх, размазывая всё вместе: её смазку, его слюну. Головка скользнула между опухших губ, коснулась набухшего, пульсирующего клитора. Оба вздрогнули одновременно.

— Мам... — сорвалось у него снова, уже почти жалобно.

— Не говори, — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза. Голос дрожал, но власть в нём оставалась. — Просто смотри. И чувствуй, как я тебя беру. Медленно. Чтобы ты запомнил, как это — входить в меня.

Она направила его и начала опускаться. Миллиметр за миллиметром. Головка сначала просто раздвинула губы, потом медленно, с усилием вошла внутрь. Горячая, узкая, ещё сжатая после его языка. Он вошёл до середины, и она остановилась, тяжело дыша с приоткрытым ртом. Внутри неё всё сжималось — не только мышцы. Страх, стыд, месть и голод смешались в один тугой, почти болезненный узел. Она чувствовала, как он пульсирует внутри, как толстая головка раздвигает её, как стенки обхватывают ствол.

— Боже... — выдохнула она уже совсем тихо, почти всхлипывая. — Какой ты... горячий... и какой я мокрая после твоего рта...

Она опустилась глубже. Ещё. И ещё. Пока яйца не прижались к её ягодицам. Полностью. Живот слегка округлился от него внутри. Несколько секунд она просто сидела, привыкая к ощущению заполненности, к тому, как он бьётся у неё глубоко. Руки лежали у него на груди. Грудь тяжело поднималась.

Он смотрел снизу вверх на её лицо — на приоткрытый рот, на глаза, в которых уже не было вчерашнего ужаса, только тёмная, почти торжествующая жадность. И на то, как её тело приняло его целиком.

Она начала двигаться. Сначала медленно, почти изучающе. Поднималась так высоко, что головка почти выскальзывала, оставаясь только внутри губ, потом медленно, с мокрым, чавкающим звуком опускалась до конца. Каждый раз, когда она садилась полностью, клитор тёрся о его лобковую кость, и она тихо, протяжно стонала. Смазки было так много, что она стекала по стволу тонкими горячими струйками, пачкала его яйца, простыню.

— Чувствуешь? — прошептала она, чуть ускоряясь. Голос дрожал от удовольствия и от чего-то более тёмного. — Как я тебя беру. Как моя киска обхватывает тебя целиком, сжимается вокруг. Твой отец... он уже никогда этого не получит. Никогда. Ни этот звук. Ни эту мокроту. Ни то, как я смотрю на тебя сейчас. Только ты.

Она наклонилась вперёд, упёрлась руками в матрас по обе стороны от его головы. Грудь оказалась прямо у него перед лицом. Тёмные соски почти касались губ. Он не выдержал — открыл рот и поймал один. Тёплый, твёрдый. Она громко выдохнула, когда он начал сосать, и движения её бёдер стали жёстче.

— Да... вот так... соси... — голос уже ломался. — Соси, пока я тебя трахаю. Пока я забираю тебя себе.

Она двигалась всё сильнее. Короткие, глубокие, почти жёсткие толчки. Каждый раз, когда она опускалась, член входил до самого конца, раздвигая её горячие, скользкие стенки, и она чувствовала, как толстая головка бьётся о что-то глубокое внутри — мягкое, чувствительное, отчего по животу пробегала сладкая судорога. Смазка хлюпала громко, стыдно, непристойно: густые, чавкающие звуки заполняли комнату каждый раз, когда её ягодицы шлёпали о его бёдра. Она стекала по стволу горячими, тягучими струйками, капала на яйца, растекалась по простыне тёмным пятном. Запах стоял тяжёлый, густой — запах её возбуждения, смешанный с потом и чем-то сладковато-солёным. Внутри нарастало тяжёлое, горячее давление, которое уже почти болело. Бёдра дрожали, мышцы живота сокращались.

Он стонал под ней, держась за её бёдра так сильно, что пальцы оставляли красные следы. Глаза были полузакрыты, рот приоткрыт, сосок всё ещё во рту — он жадно сосал, прикусывал, обводил языком. Страх ещё читался в расширенных зрачках, но сильнее было животное, почти отчаянное удовольствие. Он поднимал бёдра навстречу каждому её движению, входя ещё глубже.

— Мам... я сейчас... — выдавил он хрипло, голос сорвался. Бёдра уже начинали подрагивать непроизвольно.

— Нет. Ещё нет, — тихо, но жёстко сказала она. В голосе дрожала власть и что-то более тёмное — жадность, месть, собственное незавершённое удовольствие.

Она резко поднялась, выпуская его. Член выскользнул с громким, мокрым звуком — блестящий, тёмно-красный, подрагивающий, весь покрытый её густой, тягучей смазкой. Нить влаги тянулась от головки к её щели ещё секунду, прежде чем оборваться. Она не дала ему передышки. Развернулась спиной, опустилась на четвереньки между его широко раскинутых ног и сразу взяла в рот — глубоко, без предупреждения, до самого горла. На этот раз без осторожности. Жадно. Грязно. С громкими, чавкающими, хлюпающими звуками. Язык работал быстро, плоский и широкий, вылизывая собственную сладковато-солёную влагу со ствола, собирая её, смешивая со слюной. Одна рука крепко сжимала основание, не давая ему кончить слишком рано, вторая мяла тяжёлые, уже поджавшиеся яйца.

Он выгнулся дугой. Руки вцепились в её волосы, сжали так, что стало почти больно.

Она сосала так, будто хотела выпить его целиком. Горло сжималось вокруг головки каждый раз, когда она опускалась до конца, нос упирался в низ живота. Слюна и её смазка текли по подбородку густыми нитями, стекали на его яйца, пачкали бёдра. Запах был оглушающим — её возбуждение, его кожа, преспермы. Она чувствовала, как он набухает ещё сильнее во рту, как толстые вены пульсируют на языке, как головка раздувается, готовясь излиться. В какой-то момент она отстранилась, провела языком по всей длине снизу вверх — медленно, широко, собирая всё до последней капли — и тихо, хрипло сказала, глядя на него через плечо, губы блестящие, подбородок мокрый:

— Кончай мне на лицо. Хочу видеть. Хочу, чтобы ты смотрел, как твоя сперма стекает по маминым губам. Чтобы запомнил этот вкус. Чтобы каждый раз, когда будешь дрочить, вспоминал, как я выглядела в этот момент.

Он кончил почти сразу — резко, сильно, с глухим, сорванным криком, который на середине сломался в высокий, почти испуганный стон. Густые, горячие, почти обжигающие струи ударили ей прямо в щёку, в приоткрытые губы, в подбородок. Первая была самой мощной — попала на язык и сразу заполнила рот густой, солёной, чуть горьковатой массой. Она не отстранилась. Наоборот — открыла рот шире, высунула язык и приняла следующие толчки прямо внутрь, жадно, громко сглатывая, не закрывая глаз. Смотрела на него всё время — на искажённое удовольствием и ужасом лицо, на то, как тело выгибается дугой, как пальцы впиваются в простыню, как из горла рвётся этот сломанный звук.

Спермы было много. Она текла по языку, забивала горло, стекала из уголка рта на подбородок, капала на грудь. Запах стал ещё тяжелее — густой, мужской, резкий. Она продолжала глотать, чувствуя, как каждая новая порция проходит по пищеводу, тёплая, тягучая. Когда основные толчки закончились, член всё ещё подрагивал у неё на языке, выдавливая последние густые капли. Она медленно провела пальцем по щеке, собрала белёсую, уже слегка остывающую жидкость, которая стекала к уголку губ, и засунула палец в рот. Вылизала. Проглотила. Потом облизала губы медленно, нарочито, глядя ему прямо в глаза, и тихо, хрипло произнесла:

— Теперь это действительно только наше. Твой вкус. Мой рот. Наша тишина.

Она поднялась, села рядом, тяжело дыша. Между ног всё ещё сильно, почти болезненно пульсировало — она так и не кончила, и это незавершённое напряжение теперь ходило по телу тяжёлой, сладкой, злой волной. Каждое движение отдавалось в клиторе. Она была мокрая до середины бёдер, внутренняя поверхность блестела. Его член медленно опадал, блестящий от смеси её слюны, смазки и собственной густой спермы, которая ещё тянулась тонкой нитью.

Несколько минут они молчали. Только дыхание. Тяжёлое. Сбитое. Общее. В комнате пахло сексом — её возбуждением, его спермой, потом.

Потом она протянула руку и провела пальцами по его ещё влажному, слегка липкому животу — медленно, почти ласково, размазывая остатки.

— Завтра утром снова будем завтракать. Как обычно. Я налью тебе чай. Ты будешь смотреть в тарелку и вспоминать, как мои губы были растянуты вокруг тебя. Но если ночью тебе снова станет плохо... если рука снова не сможет довести тебя до конца... ты уже знаешь, куда приходить. И я уже не буду стучать. Просто войду. И возьму.

Он кивнул. Голос всё ещё дрожал, когда он тихо, почти шёпотом сказал:

— Мам... я... это было...

— Не надо, — перебила она мягко, но твёрдо. — Просто лежи. И молчи. Нам обоим сейчас лучше молчать. Слова всё испортят.

Она легла рядом, не прикрываясь. Его рука случайно коснулась её бедра — горячая, слегка дрожащая. Она не отодвинулась. Только тихо выдохнула, закрыла глаза и позволила себе ещё несколько секунд чувствовать, как между ног продолжает пульсировать тяжёлое, незакрытое желание, смешанное с остатками страха и странным, тёмным удовлетворением.

Тишина в доме стала другой. Тяжёлой. Общей. Липкой. И уже невозможно было сделать вид, что её можно снова проглотить и забыть.

На Boosty у меня уже столько историй, что за неделю не прочитать даже если читать по ночам. Самое жёсткое, самое запретное и то, что обычно не выкладывают в открытый доступ.

Хочешь сразу весь архив — без ограничений?

Сейчас для новых подписчиков дарю бесплатный период. Получаешь мгновенный доступ ко всем закрытым историям сразу после оформления.

Плюс прямо сейчас на Boosty идёт розыгрыш телевизора! Подписывайся быстрее — участие только для подписчиков.

Не сиди на сухом пайке и не ищи по кусочкам. Забирай всё сразу:

https://boosty.to/bavial/subscription-level/3974658/promo/182651?linkId=f0162b39147d75329791ac06efec50cd

А ещё недавно завёл Telegram-канал — там тоже будет появляться эксклюзив и анонсы:

https://t.me/Bavialh

Все площадки автора и заказ произведений — здесь:

https://bavial.taplink.ws/