Елена стояла перед тяжёлой дубовой дверью и ещё раз проверила, не осталось ли помады на зубах. Помада была тёмно-вишнёвой, почти чёрной при таком освещении. Юбка — короткая, обтягивающая, чёрная, с разрезом, который она сама сделала ножницами час назад в туалете вокзала. Блузка белая, полупрозрачная, без бюстгальтера. Чулки — плотные, чёрные, до середины бедра. Туфли на шпильках, которые она купила специально для «работы».

В сумке лежали презервативы, смазка и телефон с выключенным звуком. И ещё — распечатка банковского долга на имя её мужа. Сто восемьдесят тысяч. Просрочка уже почти два месяца. Коллекторы звонили каждое утро, потом днём, потом вечером. Говорили спокойно, почти вежливо: если до пятницы сумма не поступит, начнут с машины, а потом перейдут к описи имущества в квартире. Квартира была оформлена на Андрея. Машина тоже.

Она стояла и чувствовала, как под тонкой тканью блузки твердеют соски — не от холода. От того, что ехала сюда почти два часа в такси, глядя в тёмное окно и повторяя про себя: это просто заказ. Просто адрес. Просто деньги. Но адрес был его. Виктора Петровича. Свёкра.

Она приняла заказ в приложении, даже не успев как следует испугаться. «Женщина 30–35, красивая, без комплексов, на несколько часов. Оплата выше средней». Когда на экране высветился адрес загородного дома, рука сама нажала «принять». Потому что Андрей. Потому что долг. Потому что обычные заказы уже не успевали.

За два месяца работы через это приложение она выучила цифры наизусть. Час — семь-восемь тысяч, если без особых извращений. Иногда девять, если клиент щедрый. Даже если брать каждый вечер, сто восемьдесят тысяч закрывались бы не раньше чем через три-четыре недели. А пятница была послезавтра. Коллекторы не умели ждать. И Андрей, как всегда, был далеко — на вахте, где связь ловила через раз, а трубку он брал только тогда, когда речь не шла о деньгах.

Андрей был слабым. Красивым, но слабым. Всё началось почти незаметно: сначала небольшие ставки «просто попробовать», потом микрокредиты, чтобы перекрыть проигрыш, потом уже настоящие кредиты под любые проценты. Он обещал «завтра закроем», «в следующий раз точно повезёт», «я уже почти вышел в плюс». Она верила. Потом перестала верить, но продолжала молчать, потому что скандалы ничего не меняли. Секс между ними умер раньше, чем деньги. Он смотрел сквозь неё. Лежал рядом и листал ленту, будто её тела в постели просто не существовало. А она оставалась женщиной с тяжёлой грудью, узкой талией и бёдрами, от которых мужчины в приложении писали «хочу тебя прямо сейчас».

У неё были высокие скулы, чуть припухший нижний век, делавший взгляд тяжёлым и влажным, и рот, который всегда казался слегка открытым — будто она только что застонала или собиралась сказать что-то грязное. Волосы тёмно-каштановые с рыжим отливом, сейчас собранные в низкий хвост, чтобы не мешали, когда её будут брать за голову. Она знала, как выглядит. Знала, что выглядит дорого и похотливо одновременно.

За два месяца она научилась главному: выключаться. Полностью. Клиент — просто тело, которое платит. Никаких имён, никаких историй, никаких эмоций. Она могла стонать, двигаться, принимать — и при этом внутри оставалась пустой, как выключенный телевизор. Это было единственное условие, при котором она вообще могла продолжать. Ноль эмоций. Ноль привязанности. Просто работа.

Но сегодня всё было иначе уже в такси. Когда она увидела адрес, внутри что-то дрогнуло. Не страх. Что-то более сложное и грязное. Этот дом она знала. Они приезжали сюда на дни рождения, на Новый год, на редкие семейные ужины. Виктор Петрович всегда смотрел на неё чуть дольше, чем положено свёкру. Она это чувствовала. Иногда ловила его взгляд на своих ногах, на груди, на губах. И отводила глаза. Тогда ещё можно было отводить.

Теперь отводить было некуда. Долг висел над ней, как нож. Обычные клиенты не успевали его закрыть. А этот заказ обещал сумму выше средней. И адрес был его. И где-то глубоко, под слоями стыда и злости на мужа, уже шевелилось другое чувство — тёмное, запретное, почти злорадное. Она ехала не просто зарабатывать. Она ехала к мужчине, который годами смотрел на неё так, будто хотел. И который сейчас, сам того не зная, заказал именно её.

Она нажала на звонок.

Виктор Петрович открыл почти сразу. Ему было пятьдесят девять. Высокий, седой, в домашней рубашке и тёмных брюках. Жена ушла от него двенадцать лет назад — просто собрала вещи и исчезла, оставив его в этом большом доме наедине с тишиной. Глаза сразу скользнули вниз — по ногам, по бёдрам, по груди — и только потом поднялись к лицу. И застыли.

На долю секунды в его лице мелькнуло чистое, почти животное изумление. Зрачки расширились. Он узнал. Не просто «Лена», а именно ту, кого заказал час назад под чужим именем.

— Лена? — голос был спокойный, но в нём уже что-то изменилось. — Андрей не говорил, что ты приедешь.

Елена смотрела на него прямо, ощущая, как между ног уже влажно. От стыда. От злости. От того, что он смотрит именно так — жадно и растерянно одновременно.

— Андрей не знает, — ответила она. — Можно войти?

Он отступил в сторону. В доме пахло деревом, кофе и чем-то мужским, сухим. Большая гостиная, тяжёлая мебель, камин, который не топили. На стенах — фотографии. Свадьба сына. Она на тех фотографиях улыбалась по-другому — ещё верящая, глупая, чистая.

Виктор закрыл дверь и повернулся. Плечи у него были напряжены. Он явно пытался понять, в каком он сейчас мире — в том, где перед ним невестка, или в том, где перед ним платная женщина, которую он сам вызвал.

— Что случилось?

Елена не стала ходить вокруг. Она достала из сумки лист и положила на стол.

— Это долг. Его долг. Банк. Если не закроем до пятницы — опишут машину и начнут по квартире. У меня нет таких денег. У него — тем более. Он сейчас на вахте и даже не берёт трубку, когда речь о деньгах.

Виктор молчал, глядя на бумагу. Пальцы слегка дрожали. Он уже понял. Понял, почему она здесь. Почему в этой юбке. Почему без белья под блузкой.

— А я, — продолжила она тихо, и голос чуть сорвался от странного, горячего волнения, — могу заработать. Быстро. Но не в городе. Здесь. С тобой.

Он медленно поднял глаза. В них было слишком много всего сразу: шок, похоть, вина, и что-то тёмное, почти злое — будто он злился на себя за то, что тело уже среагировало.

— Ты серьёзно?

— Я уже два месяца работаю. Через приложение. Час — семь-восемь тысяч, если без извращений. Ноль эмоций, ноль привязанности. Просто тело. — Она сделала шаг ближе. Сердце колотилось так, что она чувствовала пульс в горле. — Ты всегда смотрел на меня. Даже когда Андрей был рядом. Я видела. Сегодня я не невестка. Сегодня я просто женщина, которой нужны деньги. И ты — клиент, который может заплатить больше обычного. Ты же сам меня заказал. Просто не знал, что это буду я.

В комнате стало очень тихо. Только часы на каминной полке тикали.

Виктор провёл ладонью по лицу. Дыхание у него стало тяжелее. Он смотрел на её рот, на то, как поднимается и опускается грудь под тонкой тканью, на разрез юбки, который открывал почти всё бедро.

— Андрей мой сын.

— Я знаю. Поэтому цена будет в два раза выше. И никаких «мы больше никогда». Это один раз. Или два. Сколько нужно, чтобы закрыть долг.

Он смотрел на неё долго. Слишком долго. В этом взгляде было что-то ломающееся — старые границы, привычные роли, всё, что он строил годами. Потом подошёл ближе. Взял её за подбородок — грубо, почти отечески, но пальцы дрожали. Не от ярости. От того, что внутри у него тоже что-то треснуло с громким, почти слышным звуком.

— Сними блузку.

Елена расстегнула пуговицы медленно, глядя ему в глаза. Пальцы чуть дрожали, но она заставляла их двигаться нарочито медленно, будто дразнила. Первая пуговица. Вторая. Ткань разошлась, открывая ложбинку между тяжёлыми грудями. Третья — и блузка повисла на плечах, почти соскальзывая. Она повела плечами, и ткань упала на пол. Грудь тяжёлая, соски уже твёрдые от холода и от того, как он смотрел. Широкие тёмные ареолы, чуть шершавые, сжавшиеся в тугие горошины. От кожи шёл тёплый, густой запах — смесь её обычных духов с лёгкой горечью пота и чем-то сладковато-кислым, женским, уже возбуждённым. Этот запах ударил Виктору в ноздри, и он на секунду закрыл глаза, будто его ударили.

Он провёл большим пальцем по ареоле, потом сжал. Жёстко, до боли. Елена выдохнула сквозь зубы, но не отстранилась. В голове колотилось: это свёкр, это отец Андрея, это неправильно до тошноты... и именно от этого между ног уже тянуло горячим, липким теплом.

— Ты всегда была красивой, — сказал он хрипло. — Слишком красивой для него. Он никогда не умел тебя трогать правильно.

Она не ответила. Внутри всё сжалось — не от страха, от странного, почти болезненного возбуждения, которое поднималось вместе со стыдом. Просто медленно опустилась. Сначала согнула одно колено, потом другое. Холодный паркет сразу обжёг кожу сквозь тонкие чулки — жёсткий, чуть шершавый, неприятно настоящий. Голые колени ощутили каждую неровность дерева. Юбка задралась выше, обнажая заднюю поверхность бёдер. Она выпрямила спину, глядя снизу вверх, и только после этого потянулась к его ремню.

Развязала пряжку медленно, будто давая себе ещё одну секунду на то, чтобы остановиться. Не остановилась. Спустила брюки вместе с бельём. Член уже был твёрдым, толстым, с крупной тёмной головкой, которая блестела от выступившей смазки. Вены на стволе набухли. Он выглядел тяжело, по-мужски грубо, совсем не так, как у молодых клиентов.

Елена наклонилась. Сначала просто коснулась нижней стороной языка самой головки — осторожно, пробуя. Вкус оказался неожиданно сладковатым, почти молочным, с лёгкой солёной ноткой. Она провела языком по всей длине снизу вверх, медленно, собирая каждую каплю, чувствуя, как гладкая кожа скользит под языком. Потом обхватила губами только головку, пососала коротко, влажно, прежде чем взять глубже. Рот наполнился тяжестью и жаром. Она двигала головой, позволяя члену скользить по языку, потом поднималась почти до конца и снова опускалась, на этот раз глубже. Язык работал непрерывно — круговыми движениями вокруг головки, затем плоским касанием по уздечке, затем снова глубоко, пока губы не коснулись основания.

Влажно, с тихим хлюпаньем, глядя снизу вверх. Губы растянулись, слюна сразу потекла по уголкам рта тёплыми дорожками. Она двигала головой медленно, потом быстрее, позволяя головке упираться в мягкое нёбо, потом ещё глубже — в горло. Горло сжалось рефлекторно, но она не отстранилась. Только сильнее сжала губы и продолжила.

Он застонал сквозь зубы и вцепился ей в волосы.

— Глубже, — приказал он. Голос был низким, почти предупреждающим. — Не останавливайся. Смотри на меня, пока делаешь это.

Она подавилась, слюна потекла по подбородку густой ниткой, но не отстранилась. Глаза защипало, на ресницах выступили слёзы — не от жалости, от того, как сильно он давил ей на затылок, заставляя принимать глубже. Он двигался коротко, жёстко, держа за голову обеими руками. Каждый толчок отдавался влажным звуком и лёгким удушьем. Елена чувствовала, как слюна стекает по шее на грудь, как дрожат её собственные бёдра, как ткань чулок липнет к влажной коже. В голове крутилось одно: я на коленях у отца своего мужа. Я беру его в рот добровольно. Я чувствую вкус его кожи и смазки и не могу остановиться. И от этой мысли внутри всё ломалось — старое «я жена», старое «это грязно», старое «я не такая». Ломалось и одновременно разгоралось. Киска сжималась так сильно, что становилось больно. Каждое сжатие отдавалось сладкой, стыдной пульсацией, и она понимала с пугающей ясностью: тело уже выбрало. Оно хотело именно этого — грубого, запретного, настоящего.

Потом он вытащил. Не резко — медленно, будто нарочно давая ей почувствовать каждый сантиметр. Головка выскользнула из губ с тихим, влажным звуком, за ней потянулась тонкая нитка слюны, которая оборвалась только когда член полностью оказался снаружи. Он стоял перед её лицом, тяжёлый, блестящий от её слюны, слегка подрагивающий. Елена тяжело дышала, губы опухли, тушь чуть поплыла от слёз. Воздух между ними был густым — смесь его кожи (сухой, тёплый запах чистого тела с лёгкой горечью мыла и чем-то более животным, возбуждённым) и её собственного аромата, который уже поднимался снизу, тяжёлый, сладковато-кислый, почти осязаемый.

Она потянулась к сумке, пальцы нащупали маленький квадратик. Достала презерватив медленно, почти нарочито, разрывая фольгу зубами так, чтобы он видел каждое движение. Вынула тонкий латексный кружок, поднесла к губам, смочила слюной и осторожно надела колечко на тёмную головку. Потом медленно, сантиметр за сантиметром, спустилась ртом вниз по стволу, натягивая презерватив до самого основания. Язык скользил по гладкому латексу, губы плотно обхватывали, она смотрела вверх, прямо в его глаза, и видела, как у него дёргается челюсть, как расширяются зрачки. Запах его кожи — сухой, мужской, с лёгкой горечью мыла и возбуждения — смешивался с её собственным ароматом, густым, сладковато-кислым, уже тяжёлым от желания. Теперь к этому добавился ещё и запах латекса — чуть сладковатый, стерильный, но уже пропитанный её слюной и его жаром.

Он поднял её. Руки легли под мышки уверенно, почти грубо, развернул лицом к столу и задрал юбку одним движением. Трусиков не было. Холодный воздух ударил по мокрой коже — резкий, обжигающий контраст с жаром, который копился между бёдер. Он провёл пальцами между ног — она была мокрая. Не просто влажная. Внутренние губы распухли, блестели, клитор набух и пульсировал так явно, что он почувствовал это даже кончиками пальцев. Два пальца легко скользнули внутрь, раздвинули горячие, скользкие стенки, и она тихо всхлипнула, упираясь лбом в стол. Пахло ещё сильнее — густо, интимно, почти душно. Запах её возбуждения смешался с запахом его пальцев и дерева стола.

— Даже так возбуждаешься? — прошептал он ей в ухо, голос сорванный, почти злой. — От того, что это я? От того, что я беру тебя вместо сына? Скажи правду.

Елена сжала глаза. Внутри всё ещё боролось — остатки стыда, голос, который шептал «это твой свёкр», «ты замужем», «ты не должна». Но тело уже давно сдалось. Оно дрожало, требовало, сжималось вокруг его пальцев так жадно, будто пыталось удержать. Мысли путались. Если он будет продолжать говорить, она начнёт думать. А думать сейчас было нельзя. Думать означало вернуться к тому, кем она была ещё час назад. Поэтому слова вырвались сами — резкие, почти злые, полные и злости на себя, и слёз, и голодной нужды, чтобы он наконец перестал говорить и просто взял.

— Заткнись и трахай, — выдохнула она, и в голосе дрожали и злость, и слёзы, и голод. — Просто... сделай это. Сейчас.

Он вошёл сразу на всю длину. Резко. Головка растянула вход, стенки сомкнулись вокруг толстого ствола с мокрым звуком. Она вскрикнула — громко, срываясь, — не от боли, от того, как полно и глубоко. Как он заполняет её целиком, до упора, так, что перед глазами вспыхнули искры. Страх мелькнул где-то очень глубоко — короткий, острый: это действительно происходит, это его тело внутри неё, это его дыхание у её затылка. Но страх тут же растворился в жаре, который поднимался от каждого движения. Внутри было тесно и горячо; она чувствовала, как стенки медленно, почти против воли принимают его, растягиваются, обхватывают. Он тоже это чувствовал — тугое, скользкое тепло, которое сжималось вокруг него с каждым вдохом. Он не берег. Бил бёдрами так, что стол дрожал, а её груди колотились о деревянную поверхность. Каждый толчок был тяжёлым, грубым, влажным. Плоть шлёпала о плоть. Влажные звуки становились громче: её собственные выделения делали каждое движение всё более скользким, почти непристойным. Он держал её за бёдра так сильно, что пальцы оставляли синяки, и трахал коротко, яростно, будто хотел выместить на ней всё — и годы сдержанного желания, и предательство, и собственный стыд. Большие ладони скользили выше, сжимали талию, потом снова возвращались к бёдрам, притягивая её навстречу каждому толчку. Елена чувствовала, как внутри всё растягивается и принимает, как её собственное возбуждение делает каждый толчок скользким и глубоким. Мысли путались: стыд, голод, странная благодарность за то, что он не останавливается. Дрожь шла по ногам мелкой, непрерывной волной. Слюна снова выступила во рту — она даже не заметила, когда прикусила губу.

— Скажи, кто ты сейчас, — рычал он, не сбавляя темпа. Голос был низким, почти ласковым в своей жёсткости. — Хочу слышать. Пока ты такая мокрая.

— Шлюха... твоя шлюха... — голос сорвался в всхлип, переходящий в стон. Слёзы текли по щекам, капали на стол. Не от боли. От того, как сильно тело предавало её, как сладко и грязно сжималась киска вокруг его члена, как каждая глубина отзывалась пульсацией глубоко внутри. Она чувствовала, как выделения текут по внутренней стороне бёдер, как воздух холодится на мокрой коже. — Ах... боже... сильнее...

— Громче. — Он наклонился ниже, грудью почти касаясь её спины, и голос стал совсем близким, горячим. — Или мне остановиться и спросить ещё раз?

— Я шлюха, которую ты берёшь... пока твой сын на вахте... — она всхлипнула громче, когда он ударил особенно глубоко, и тело внезапно выгнулось дугой. Оргазм пришёл не волной — он ударил изнутри, резким, судорожным сжатием, будто всё внутри разом стянуло в одну точку и взорвало. Горячие стенки забились вокруг него частыми, сильными пульсациями, ноги задрожали так, что она едва держалась на столе. Крик вырвался протяжный, почти жалобный, смешанный со слезами. Удовольствие жгло и стыдило одновременно: она кончала на члене свёкра, и тело делало это жадно, без остатка. Внутри всё сокращалось так сильно, что она чувствовала каждый сантиметр его длины; выделения хлынули сильнее, делая каждое движение ещё более мокрым и громким. Дрожь прошла от бёдер вверх по позвоночнику, до самых плеч. Страх и наслаждение смешались в одно неразделимое ощущение — она больше не могла притвориться, что это только «работа».

Он кончил следом, с низким, почти животным стоном, вцепившись ей в волосы и прижав лицом к столу. Тело его дёрнулось несколько раз, член пульсировал внутри, заливая презерватив густыми толчками. Горячая тяжесть ощущалась даже через латекс — плотная, ритмичная, почти обжигающая. Елена чувствовала каждое сокращение, каждое горячее давление, и от этого её собственные стенки снова слабо сжались, будто отвечая. Когда он вышел, презерватив остался полным, тяжёлым, а из неё потекло — её собственные соки, смешанные с тем, что вытекло по краям. Тёплая, скользкая струйка спустилась по внутренней стороне бедра, оставляя блестящий след на коже. Киска всё ещё пульсировала, сжималась вхолостую, будто не хотела отпускать — мелкие, судорожные сокращения, от которых по животу пробегала сладкая, стыдная дрожь.

— На колени, — приказал он хрипло. — Сними. Ртом. И выпей всё.

Елена опустилась медленно, почти плавно. Колени снова коснулись холодного паркета, юбка осталась задратой высоко на бёдрах, открывая всё. Руки всё ещё дрожали от остатков оргазма; пальцы слегка не слушались. Она осторожно сняла презерватив, держа его так, чтобы ничего не пролилось, поднесла к губам и, глядя ему прямо в глаза, наклонила. Тёплая, густая сперма тяжело легла на язык — плотная, солёная, с лёгкой горечью и чем-то почти сладковатым напоследок. Она не спешила. Сначала просто держала во рту, чувствуя, как тяжесть растекается по нёбу, как язык привыкает к густой текстуре. Потом медленно подняла голову и позволила жидкости скользнуть глубже. Горло сработало один раз, второй — густая струя прошла внутрь, оставляя после себя тёплое, тянущее ощущение по всему пищеводу, будто что-то живое и запретное теперь было внутри неё. Она проглотила до конца, облизала края латекса дочиста, собирая последние капли кончиком языка, и только после этого опустила взгляд. Внутри остался привкус и странная, тёмная сытость — смесь унижения и тихого, почти пугающего удовлетворения.

Он смотрел на неё сверху вниз, тяжело дыша, и в его глазах было что-то сломанное и жадное одновременно.

Елена не двигалась. Она оставалась на коленях, спина чуть прогнута, юбка всё ещё задрата, бёдра слегка разведены. Холодный воздух касался мокрой кожи между ног, и это ощущение было почти невыносимым — слишком откровенным. Грудь тяжело поднималась и опускалась. Между бёдер всё ещё пульсировало — горячо, мокро, стыдно; тонкая струйка выделений медленно стекала ниже. Слёзы медленно высыхали на щеках, оставляя солёные дорожки. В голове стояла гулкая пустота и одно ясное, отвратительное понимание: ей понравилось. Не просто «вытерпела». Ей было хорошо. Грязно, больно, правильно и неправильно одновременно. Где-то глубоко жил страх — не перед ним, перед собой. Перед тем, как легко тело сдалось. Перед тем, что завтра она снова придёт. Тело ещё подрагивало мелкой дрожью после оргазма, а в груди тяжело билось сердце.

Виктор отошёл на шаг. Сначала поднял бельё, потом медленно натянул брюки, заправляя рубашку. Ремень затянул с коротким металлическим звуком пряжки. Движения были спокойными, почти обыденными, но взгляд ни разу не оторвался от неё — от опухших губ, от слёз на щеках, от того, как она всё ещё стояла на коленях с задратой юбкой, от блеска на внутренней стороне бёдер. Лишь после этого он достал из ящика конверт и положил рядом с её лицом.

— Здесь двести. Закроешь долг и ещё останется. Завтра приедешь снова. В то же время. Без трусов. И без разговоров про Андрея.

Она выпрямилась. Движения были чуть неуверенными — ноги всё ещё слабо дрожали. Вытерла сперму и свои соки юбкой, чувствуя, как ткань становится ещё более влажной и тяжёлой. Застегнула блузку. Руки чуть дрожали, но лицо было спокойным. Только глаза — красные, мокрые, живые — выдавали, что внутри что-то навсегда сдвинулось. Страх и возбуждение всё ещё жили где-то под рёбрами, смешанные в одно неразделимое ощущение.

— Хорошо.

Уже в такси она смотрела в окно на тёмную дорогу. Ноги были слегка расставлены, юбка всё ещё влажная изнутри, прилипала к коже. Между бёдер медленно остывала пульсация — не полностью, просто становилась тише, оставляя после себя тяжёлую, чувствительную пустоту. Она провела языком по губам, всё ещё чувствуя солоноватый привкус, густой и настойчивый, и думала не о муже. Думала о том, как Виктор смотрел на неё в самом конце — не как на невестку и не как на клиентку. Как на женщину, которую наконец можно взять до конца. Как на ту, кто согласилась стать его тайной. Внутри ещё жил страх: что теперь будет, когда она вернётся домой, когда услышит голос Андрея. Но сильнее страха было другое — тихое, тёмное понимание, что тело уже ждёт следующего вечера. И о том, что в её собственной постели уже очень давно никто так не смотрел и не заставлял её кричать.

На следующий вечер она снова стояла у той же двери.

И снова нажала на звонок.

На Boosty у меня уже столько историй, что за неделю не прочитать даже если читать по ночам. Самое жёсткое, самое запретное и то, что обычно не выкладывают в открытый доступ.

Хочешь сразу весь архив — без ограничений?

Сейчас для новых подписчиков дарю бесплатный период. Получаешь мгновенный доступ ко всем закрытым историям сразу после оформления.

Плюс прямо сейчас на Boosty идёт розыгрыш телевизора! Подписывайся быстрее — участие только для подписчиков.

Не сиди на сухом пайке и не ищи по кусочкам. Забирай всё сразу:

https://boosty.to/bavial/subscription-level/3974658/promo/182651?linkId=f0162b39147d75329791ac06efec50cd

А ещё недавно завёл Telegram-канал — там тоже будет появляться эксклюзив и анонсы:

https://t.me/Bavialh

Все площадки автора и заказ произведений — здесь:

https://bavial.taplink.ws/