Кордебалет

Глава 1. Сочи

Звонок раздался неожиданно, вырвав меня из пасмурной рижской рутины. Я сидел в своей квартире с видом на серый портовый залив, пил остывший кофе и смотрел в ноутбук, где застыл недописанный отчёт. Работа давно превратилась в механическое перекладывание бумаг, а личная жизнь — в череду коротких, ни к чему не обязывающих встреч. Мне было тридцать пять, я чувствовал себя на все пятьдесят, и каждый новый день был похож на предыдущий, как две капли воды. Из-за стекла доносился короткий гудок судна; я даже не повернул головы. В последние месяцы город за окном существовал отдельно от меня, как немое кино, к которому забыли подобрать музыку.

И вдруг — Игорь. Однокурсник, с которым мы когда-то вместе пили дешёвое пиво в общаге, спорили о смысле жизни и мечтали о больших деньгах. Потом наши дороги разошлись: я остался в Риге, он уехал в Россию и развернулся там на полную. Его строительная фирма возводила объекты в десятках городов, раскиданных по необъятным просторам страны. За годы мы почти не общались, только изредка обменивались короткими сообщениями в соцсетях. Увидев его имя на экране, я неожиданно вспомнил запах пыльной общаговской кухни и наши разговоры до рассвета. Мы давно стали другими людьми, а в голосе Игоря по-прежнему слышался тот самый беспечный тон, которому трудно было отказать.

— Приезжай, скучно одному, — бросил он как бы между делом, но я сразу понял — это не формальность. — Жена с детьми в Италию укатила, я тут в новом доме в Сочи осваиваюсь. Места много, вино хорошее, рыба свежая. Будешь дураком, если не приедешь.

Я не стал раздумывать. За окном в Риге стоял промозглый май с бесконечной моросью, серым небом и холодным ветром с Балтики. А там — солнце, море, горы и возможность на время забыть, что я — просто офисный планктон, прикованный к столу и графику. Решение созрело мгновенно. Я купил билет, собрал чемодан и уже через два дня стоял в аэропорту Адлера, вдыхая влажный, тёплый воздух, пропитанный запахом хвои и цветущих магнолий. В аэропорту я впервые за долгое время поймал себя на том, что не проверяю рабочую почту каждые пять минут. Мне было почти неловко от собственной лёгкости.

Игорь встретил меня на белоснежном джипе, широко улыбаясь. Он почти не изменился — тот же проницательный взгляд, та же лёгкая небрежность в движениях. Только прибавилось солидности, седины на висках и уверенности в каждом жесте. Мы обнялись, хлопнули друг друга по плечам, и он, не дав мне опомниться, повёз показывать свой новый дом. По дороге он говорил быстро, перескакивая с одной темы на другую; я не столько слушал, сколько всматривался в его профиль и пытался угадать, сколько из прежнего Игоря уцелело за этим благополучием.

Дом Игоря поразил меня с первого взгляда. Расположенный недалеко от Красной Поляны, на склоне холма, он напоминал скорее современную виллу из глянцевого журнала. Белоснежные стены, панорамные окна от пола до потолка, огромная терраса с видом на поросшие лесом горы и открытый бассейн у дома — всё это выглядело как картинка из рекламы дорогой недвижимости. Внутри было не менее впечатляюще: просторный двухсветный холл, люстра из хрусталя, несколько спален, каждая с собственной ванной, огромная гостиная с камином и, конечно, СПА-зона в подвале: сауна, бассейн и джакузи, в котором пузырьки мягко массировали спину. За всей этой безупречной обстановкой, впрочем, угадывалось отсутствие хозяев: вещи были расставлены слишком аккуратно, ни один забытый свитер не нарушал порядка. Я ещё не знал, насколько скоро эта выверенная тишина начнёт меня тяготить.

— Нравится? — спросил Игорь, с удовольствием наблюдая за моей реакцией.

— Это не дом, это музей, — честно ответил я.

Он рассмеялся, но в смехе не было хвастовства — только лёгкая усталость человека, который привык к такому уровню и уже не видит в нём ничего особенного. Я вдруг понял, что дорогие стены и идеальный вид из окна не спасают от желания, чтобы рядом просто сидел человек, которому можно рассказать что-нибудь нелепое и незначительное.

Первые пару дней мы вспоминали студенческие годы: пили коньяк на террасе, обсуждали общих знакомых, смеялись над старыми историями. Игорь возил меня по Сочи и окрестностям — мы поднимались на канатке, гуляли по набережной, заезжали в горные посёлки, где подавали домашнее вино и шашлык из баранины. А по вечерам заглядывали в местные клубы, пробуя дорогие напитки и наблюдая за курортной жизнью. Уже начали зреть неясные планы на тему женской компании, но всё оборвал звонок. По вечерам, когда разговор на минуту затихал, я ловил себя на странной зависти: Игорь имел всё то, о чём мы когда-то мечтали, но словно не успевал этим пользоваться.

Его жена попала в Италии в небольшую аварию — ничего серьёзного, но Игорь, как ответственный муж и отец, не мог оставаться в стороне. Он собрался за полчаса, бросил мне ключи и сказал: Новость мгновенно изменила его лицо. Ещё минуту назад он строил планы на завтра, а теперь мысленно уже находился за тысячу километров отсюда, рядом с семьёй.

— Дом в твоём распоряжении. Хозяйничай. Продукты в холодильнике, машина в гараже. Если что — звони.

— Надолго?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Но ты не стесняйся, живи сколько хочешь.

И уехал. Я остался один в этом роскошном пространстве. Тишина в доме была почти осязаемой — она давила на уши, заполняла каждую комнату, отражалась от высоких потолков. Первый вечер я провёл на террасе с бутылкой хорошего вина, глядя на горы, которые медленно темнели, растворяясь в сумерках. Одиночество не тяготило, но настойчиво напоминало о себе. Мне нужна была встряска. И я решил, что не буду сидеть сложа руки. Я ходил из комнаты в комнату, стараясь не трогать чужие вещи. Изобилие пространства неожиданно подчёркивало простую мысль: сколько бы спален ни было в доме, вечером мне предстояло разговаривать только с самим собой.

***

На следующий вечер я отправился в один из самых популярных клубов Красной Поляны. Место было претенциозное: низкое, приглушённое освещение, бар, подсвеченный голубым неоном, дорогие коктейли и соответствующая публика — парочки на отдыхе и девушки, чья безупречная, почти стерильная красота и оценивающий взгляд безошибочно выдавали в них элитных путан. Они сидели у барной стойки, потягивая мартини, и сканировали зал в поисках богатых клиентов. Мне стало скучно. В глубине зала негромко звенел лёд в бокалах, официанты почти бесшумно скользили между столиками. Всё было устроено так, чтобы посетитель чувствовал собственную исключительность, и именно поэтому мне быстро наскучило.

Я заказал стейк с кровью и бокал виски, наблюдал за происходящим, но охота покупать внимание за деньги меня не прельщала — не хватало азарта, игры, того самого огня, который заставляет сердце биться чаще. Я почти пожалел, что приехал, и уже собирался уходить, когда на сцену вышла певица, мелькавшая на телеэкранах. Её голос был хриплым, профессиональным, но без души — она отрабатывала контракт, и это чувствовалось в каждом жесте. Я наблюдал за публикой с той лёгкой раздражённостью, которая появляется, когда сам не знаешь, чего ждёшь от вечера. Виски согревал, но не делал происходящее интереснее.

И тут появились они. Четыре танцовщицы, вышедшие на подтанцовку. Кордебалет.

На несколько минут привычный шум клуба отступил куда-то за сцену. Исчезли столики, гул голосов, звон бокалов. Остались только они — четыре девушки, которые двигались так, будто музыка текла у них в крови. Несмотря на тяжёлый сценический грим, накладные ресницы, казавшиеся длиннее пальца, и яркий блеск на губах, сквозь этот карнавальный шар проступала подлинная, дикая красота. Было видно, сколько труда скрывается за этой кажущейся лёгкостью: каждый поворот завершался точно в долю такта, ни одна не запаздывала за другой. Я впервые за вечер перестал смотреть на часы.

Синхронность танца завораживала не меньше, чем внешность девушек. Фигуры были отточены до совершенства: длинные, идеально ровные ноги в тончайшем капроне, блестящем под софитами, туго затянутые в корсеты, отчего груди казались соблазнительно-выпуклыми, и короткие, вздымающиеся в такт музыке юбки, за которыми скрывались округлые, пружинистые ягодицы. Они танцевали с синхронной, взрывной энергией, с отточенной чувственностью в каждом движении бедра, взмахе руки. Хриплый голос певицы просто перестал существовать для меня — он был лишь фоном для этого танца.

Сценическая выучка придавала их выступлению почти вызывающую свободу. Девушки излучали такую мощную, животную сексуальность, что у меня перехватило дыхание. Каждая из них была по-своему прекрасна: одна — высокая смуглая брюнетка с глазами цвета тёмного шоколада; вторая — платиновая блондинка с выразительными чертами лица; третья — невысокая, с мягкими чертами лица и пухлыми губами; четвёртая — темноволосая, с острыми скулами и пронзительным взглядом.

Я досмотрел выступление до конца, а потом ещё долго сидел, потягивая виски, вновь и вновь прокручивая их танец в памяти. Кто они? Откуда? И главное — смогу ли я когда-нибудь прикоснуться к этому совершенству, или оно навсегда останется за стеклом сцены, недосягаемое и иллюзорное? На сцене свет уже сменился, публика за соседними столами обсуждала певицу, а я всё возвращался мыслями к четырём незнакомым лицам. Раздражало даже не то, что я ничего о них не знал, а собственное внезапное нетерпение это исправить.

На следующий день я спустился на машине из горного посёлка к морю и, прогуливаясь по набережной, зашёл в уютное кафе с открытой террасой. Солнце припекало по-настоящему летне, и холодное пиво было как нельзя кстати. Я наслаждался видом на море, когда на террасу влетела, словно стайка ярких птиц, группа из четырёх девушек. Они устроились за соседним столиком, и моё внимание немедленно переключилось с морских далей на ближние рубежи.

Все четверо были в обтягивающих джинсах и простых футболках, но как они сидели на них! Ладные, спортивные фигурки, тонкие талии, упругие изгибы... Что-то было до боли знакомое в их пластике, в том, как они смеялись, запрокидывая головы. И вдруг — озарение. Это были они. Танцовщицы. Без грима и сценических костюмов они выглядели живее и непосредственнее, чем на сцене. Вчерашние сценические образы рассыпались, уступив место обычным интонациям, сбившимся прядям и смеху. Мне понравилось именно это несовпадение: на сцене они казались недосягаемыми, а теперь спорили о чём-то за соседним столом.

Обычно я не решался на такие спонтанные знакомства, но сегодня азарт оказался сильнее робости. Я развернул свой стул к их столику и, поймав взгляд той самой брюнетки, улыбнулся. Я уже открыл рот и чуть было не отвернулся: слишком легко представить себе вежливый отказ. Но отступать после того, как встретился с ней взглядом, было бы ещё нелепее.

— Добрый день, извините за беспокойство. Это не вы вчера блистали на сцене в клубе?

Она обвела меня оценивающим, но не лишённым интереса взглядом. Её глаза были тёмными, глубокими, и в них читалась привычка к комплиментам, но также и усталость. Она не спешила ни улыбаться, ни отстраняться. В этой спокойной внимательности чувствовалась привычка человека, который каждый вечер встречает десятки чужих взглядов и научился отличать любопытство от настойчивости.

— Да, мы, — ответила она, и в её голосе послышались нотки лёгкой усталости. — Вы были в зале?

— С самого начала и до конца вашего выхода, — честно признался я. — Вы были... потрясающими. Это высший пилотаж.

Комплимент был искренним, и разговор завязался сам собой. Они представились: Рита (та самая брюнетка, явно лидер), Ира (платиновая блондинка с глазами как у Мэрилин), Юля (мягкие черты лица, открытый взгляд голубых глаз и пухлые губы) и Катя (тёмная, с острыми скулами и пронзительным взглядом, напоминавшим юную колдунью). Я запомнил их имена с трудом, зато твёрдо усвоил номер телефона Риты, который она продиктовала с лёгкой усмешкой, будто зная, что я позвоню. Имена ещё путались в голове, и я мысленно повторял их, чтобы не перепутать девушек. Но уже успел заметить, что смеются они вместе, а решение, поддерживать разговор или закончить его, принимают каждая по-своему.

Когда я, прощаясь, незаметно оплатил их заказ, в их глазах мелькнуло удивление и благодарность. Это был маленький, но важный шаг. Только отойдя от кафе, я задумался, не выглядел ли мой жест попыткой купить расположение. Эта мысль неприятно кольнула, и я решил, что при следующей встрече лучше начать с обычного разговора, а не с денег.

Вечером я снова был в том клубе. Теперь, наблюдая за танцем Риты, я уже знал её имя и видел в её движениях не абстрактную эротику, а обещание чего-то личного. Она поймала мой взгляд на долю секунды, и уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке. Теперь за сценическими образами стояли совсем недавние впечатления: я помнил, как Рита прищурилась на солнце, как смеялась Ира и как Катя несколько раз промолчала вместо ответа. За гримом неожиданно проступили характеры.

***

На следующий день я позвонил Рите. В трубке послышался её низкий, чуть хрипловатый голос:

— Я знала, что ты позвонишь.

Это прозвучало не как вызов, а как констатация факта. Я улыбнулся в трубку:

— У тебя есть планы на сегодня?

— Вечером работа, а днём — полная свобода. Что предлагаешь?

— Шашлык на вилле. Приезжайте вчетвером.

Она, посовещавшись с подругами, перезвонила через пять минут:

— До вечера можем. Мы согласны.

К приезду девушек я готовился старательнее, чем к любому приёму за последние годы. Заказал свежее мясо у местного поставщика, купил овощи, зелень, несколько бутылок хорошего грузинского вина. Приготовил мангал на террасе, накрыл стол — всё так, чтобы они чувствовали себя не гостями, а желанными участницами праздника. Пока раскладывал тарелки, несколько раз ловил себя на излишнем старании: то поправлял скатерть, то переставлял бокалы. Мне было важно произвести впечатление, но ещё важнее, чтобы никто не почувствовал себя приглашённым ради скрытого расчёта.

Приехав, девушки с любопытством принялись осматривать дом. Они, как дети, бродили по просторным комнатам, ахали над видами из окон и с террасы, трогали дорогую мебель, рассматривали картины на стенах. За столом, под шелест ветра в кронах деревьев, они рассказали, что приехали по контракту из Украины, живут в тесном, неуютном хостеле и мечтают просто о нормальном душе. Когда они заговорили о хостеле, в их голосах исчезла сценическая лёгкость. Я впервые услышал не историю про красивых танцовщиц, а усталый рассказ людей, которые после ночной работы хотели просто выспаться и закрыть за собой дверь собственной ванной.

— Хостел — это жесть, — вздохнула Ира, намазывая хлеб маслом. — Четыре девушки в одной комнате, общий душ, вечно занятая плита. И хозяйка — змея.

— Мы даже не можем нормально отдохнуть после смены, — добавила Юля. — Приходишь в четыре утра, а там кто-то храпит, кто-то смотрит телевизор...

Слушая их, я вдруг подумал о пустующих спальнях. Предложение поначалу показалось безрассудным, а минуту спустя уже вертелось на языке:

Я ещё не разобрался в собственных мотивах, а решение уже созрело. Я сидел, смотрел на них — уставших, но живых, таких настоящих в этом стерильно-роскошном доме — и вдруг понял, что не хочу, чтобы они уезжали обратно в этот их убогий хостел. Не потому что я хотел их трахнуть. Нет, не только. А потому что дом без них снова станет пустым, холодным и чужим. На секунду я вспомнил, что ключи мне доверил Игорь и дом, строго говоря, не мой. И всё-таки слова об одиночестве, которыми я собирался объяснить приглашение, оказались правдивее, чем хотелось признать.

Я поставил бокал на стол, провёл пальцем по его ножке, собираясь с мыслями. Потом поднял глаза и сказал:

— А не хотите пожить здесь, пока хозяин в Италии? Спален хватит на всех, с личными ванными.

Тишина. На секунду мне показалось, что я перегнул. Они обменялись быстрыми взглядами: удивление смешивалось с недоверием и робкой надеждой. Я видел, как Рита чуть прищурилась, оценивая мои слова. Ира замерла с вилкой в руке. Юля приоткрыла губы, но не сказала ни слова. Катя просто смотрела на меня, и в её взгляде читалась та самая колдовская настороженность. Я поспешно добавлять объяснения не стал. Важнее было дать им возможность самим оценить предложение, даже если пауза затянется и мне станет неловко.

— Ты серьёзно? — спросила Рита.

— Абсолютно, — ответил я. — Дом большой, я здесь один. А вы — компания. Будете разбавлять моё одиночество.

Они снова переглянулись. Короткий, но выразительный диалог без слов. Рита чуть заметно кивнула, и мне захотелось принять этот жест за согласие. Она повернулась ко мне, и в её улыбке мелькнула благодарность. Я уже почти радовался, но заставил себя не торопить их с ответом: за улыбкой могла скрываться вежливость, а чужой дом оставался чужим, каким бы просторным он ни казался.

— Мы... подумаем, — сказала Рита, но в её голосе звучала уверенность.

***

На следующее утро я услышал звук такси у ворот. Значит, Ритино осторожное «мы подумаем» всё-таки означало согласие. Я не успел даже придумать, как их встретить, и на миг растерялся от стремительности собственного вчерашнего решения. Они стояли с чемоданами, похожие на беглянок из скучного мира в мир роскоши. Я провёл их по спальням, и каждая новая комната вызывала радостные возгласы: просторные комнаты с мягкими коврами, огромные кровати и, главное, собственные ванные с глубокими ваннами и тропическими душами.

— Распределяйтесь сами, — сказал я, оставляя их осваиваться. — Я буду на террасе.

Я вышел на террасу, закурил и почувствовал, что вошёл в какую-то новую, незнакомую реальность. Четыре девушки под одной крышей со мной, и все такие разные. Что я делаю? Но отвечать на этот вопрос не хотелось. Меня одновременно радовали их голоса наверху и пугала собственная поспешность. Ещё вчера я мог закрыть дверь спальни и никому ничего не объяснять; теперь в доме появились четыре отдельные жизни со своими привычками, секретами и планами.

К обеду, когда чемоданы были разобраны, мы вновь собрались на террасе. Я разогрел оставшийся со вчера шашлык на мангале, добавил свежую зелень. Они сидели за столом так, будто делали это всю жизнь. Никакой скованности, никаких оглядок — только лёгкость, которая появляется у людей, когда они чувствуют себя в безопасности. Шашлык дымился на тарелках, вино искрилось в бокалах, и воздух вокруг террасы наполнился запахом угля, мяса и горных трав. Я смотрел на них и не мог отделаться от ощущения, что наблюдаю за стаей — четыре девушки, каждая со своим характером, но все — единое целое.

Ира, не переставая жевать, что-то рассказывала о вчерашнем клиенте, который пытался увести её из клуба, предлагая деньги, и её голос звучал с лёгкой насмешкой. Юля слушала, улыбалась, но её взгляд был где-то далеко — возможно, она вспоминала утренний звонок мужу, которому врала, что находится в хостеле. Катя молчала, отламывая кусок хлеба, и её пальцы двигались медленно, почти ритуально, словно каждое движение имело значение. А Рита — она сидела напротив меня, чуть откинувшись на спинку стула, и пила вино с таким видом, будто пробовала его на вкус, а не просто утоляла жажду. Порой девушки обменивались взглядами, смысл которых от меня ускользал. Я всё сильнее понимал, что они давно жили общей жизнью, куда меня пока только осторожно впускали.

Я изучал их, пытаясь угадать характеры по жестам и взглядам. Рита — уверенная, с пухлыми губами и властным взглядом, явно привыкшая командовать. Когда она поднимала бокал, это выглядело как тост за победу в битве, в которой она всегда побеждает. Ира — секс-символ в миниатюре, каждое движение которой было отточено для соблазна. Она даже хлеб отламывала так, будто снимала с себя одежду. Юля — с невинным взглядом, за которым, как я теперь понимал, скрывался неистовый темперамент. Её улыбка была мягкой, но я уже успел заметить, как она сжимает ножку бокала чуть сильнее, чем нужно, — явный признак внутреннего огня. Катя — загадочная и напряжённая, как тетива лука, готовая в любой момент сорваться. Она почти не смотрела на меня, но я чувствовал её внимание — оно было острым, колючим, как игла.

Еда и вино помогли забыть о неловкости первых часов совместной жизни. Я смотрел на них и думал о том, что каждая из них — отдельная вселенная. И что я, возможно, никогда не смогу понять их до конца. Но это меня не пугало. Наоборот, это заводило. В этой непринуждённости было нечто неожиданно успокаивающее. Я не собирался признавать вслух, что боюсь возвращения прежней тишины, но теперь уже плохо представлял себе дом без их смеха.

Их смех, их жесты, то, как они переглядывались между собой — всё это было для меня как зашифрованное послание. Я пытался его прочитать, но понимал, что ключи находятся где-то за пределами моей логики. И чем больше я наблюдал, тем сильнее хотелось сделать следующий шаг. Выбор, с кого начать, был мучителен. Каждая из них по-своему притягивала меня. Ира — своей откровенной чувственностью. Юля — своей загадочной невинностью. Катя — своей опасной глубиной. Но я понимал, что начинать нужно с главного якоря, с того звена, которое держит всю цепочку. При этом я одёргивал себя: выбирать, с кем сблизиться, ещё не означало иметь право решать за другого. Рита казалась наиболее открытой к прямому разговору, и потому именно к ней я хотел обратиться первой.

И я решил начать с лидера — с Риты.

Глава 2. Рита

В тот вечер выступления у девушек не было. Сытный обед и тёплый вечер сделали своё дело: они быстро разошлись по спальням. Я слышал, как хлопали двери, как затихали голоса, как где-то на втором этаже зашумела вода. Дом погрузился в ту особенную тишину, которая бывает только в больших домах, когда люди расходятся по своим комнатам, оставляя после себя только запахи и воспоминания.

Я остался на террасе один. Допивал вино, смотрел на горы, которые медленно темнели, и думал о том, что сейчас каждая из них лежит в своей постели — уставшая, расслабленная, возможно, уже засыпает или просто смотрит в потолок, перебирая события этого дня. Мне не хотелось нарушать этот покой. Но внутри меня зрело что-то другое — не просто желание, а потребность завершить этот день именно так, как он начался. Мне не давала покоя мысль, что приглашение жить здесь не обязывает никого ни к чему. Если я и решусь постучать в чью-то дверь, отказ придётся принять без обиды.

Взяв бутылку шампанского и два бокала, я поднялся к спальне Риты. По коридору я шёл почти бесшумно — ковёр заглушал шаги, и только лёгкий скрип половиц под ногами нарушал тишину. Я надеялся, что она ещё не спит, хотя уверенности у меня не было. Бутылка пока оставалась неоткрытой. Чем ближе была дверь, тем менее убедительным казался мне этот нарочито торжественный жест с шампанским.

Дверь в её спальню была приоткрыта. Из щели пробивался тёплый, приглушённый свет. Я остановился на мгновение, прислушиваясь. Тишина. Только где-то внизу тихо гудел холодильник, да за окном шелестели листья магнолии. Я тихо толкнул дверь спальни и вошёл. Из смежной ванной, дверь которой тоже была приоткрыта, лился тот самый тёплый свет.

Картина, открывшаяся мне на пороге ванной, заставила сердце бешено заколотиться. Я ожидал увидеть её в кровати, сонную, расслабленную — но не это. Не эту сцену, которая выглядела так, будто она готовилась к моему приходу с самого начала.

Рита лежала в пенной воде, откинув голову на край ванны. Её тёмные волосы были собраны в беспорядочный пучок, несколько влажных прядей выбились и прилипли к вискам и шее. Пар клубился над поверхностью, делая воздух влажным и тяжёлым, пахнущим дорогим шампунем с нотками жасмина и ванили. Её смуглая кожа, влажная и блестящая, отливала тёплой бронзой в мягком свете ламп, встроенных в зеркало. Одной рукой она опиралась о край ванны, лениво проводя пальцами по мокрому бортику, а пальцы другой медленно, лениво кружили в воде между её сведённых бёдер. Она не скрывала своих движений — наоборот, они были такими же естественными, как дыхание.

Я остановился на пороге, не решаясь сделать следующий шаг. Но её глаза, полуприкрытые, уже смотрели на меня сквозь ресницы. По её взгляду мне показалось, что она заметила меня раньше и не была удивлена. В её взгляде не было удивления — только лёгкая, томная улыбка, которая говорила больше, чем любые слова. Она не спешила. Время в этой комнате текло иначе, медленнее, словно пар и вода создали свой собственный микроклимат, в котором не было места суете.

Увидев меня, она не испугалась, не прикрылась. Напротив, её губы растянулись в медленной, томной улыбке, а движения пальцев стали чуть более выразительными. Вода колыхнулась, и я увидел, как поднимаются пузырьки, обволакивая её тело, скрывая и открывая его одновременно. Она играла со мной, даже не касаясь меня.

— Я тебя ждала, — её голос был низким, хрипловатым от пара. Он звучал мягко, но в нём чувствовалась уверенность, которая не требовала подтверждения. — Чувствовала, что начнёшь с меня. Залезай. Вода прекрасная.

Я, не теряя ни секунды, сбросил одежду. Рубашка упала на пол, брюки последовали за ней. Я чувствовал, как прохладный воздух комнаты касается моей кожи, контрастируя с влажным теплом, исходящим от ванны. Воздух в комнате казался прохладным по сравнению с исходящим от ванны паром — он оседал на моих плечах, заставляя кожу покрываться мурашками. Моё тело моментально отреагировало на увиденное — член напрягся, тяжелея, наливаясь кровью быстрее, чем я успел осознать это. Я шагнул в воду и сел напротив неё.

Вода обожгла мои бёдра, мягко обволакивая тело, смывая остатки дневного напряжения. Она подобрала длинные, гладкие ноги, освобождая мне место. Её движения были медленными, плавными — она двигалась так, будто танцевала в воде. Её ступни скользнули по моим икрам, и я почувствовал, как тепло её кожи передаётся мне через воду. Я смотрел на неё и не мог оторвать взгляд от её груди.

Мы сидели, касаясь ступнями под водой, и это лёгкое прикосновение казалось более интимным, чем любой поцелуй. Я не мог оторвать взгляд от её груди: тяжёлые, совершенной формы груди с крупными, тёмно-коричневыми ареолами и набухшими от тепла сосками плавали у самой поверхности, покачиваясь в такт её дыханию. Мы молчали, но вода, пар и свет создавали свой собственный диалог. Пена оседала, обнажая её тело, и я видел, как под водой её бёдра чуть раздвинулись, приглашая меня сделать следующий шаг.

Она посмотрела на меня сквозь полуприкрытые веки, и в этом взгляде было столько томной уверенности, что я на мгновение забыл, как дышать. Пена медленно оседала, обнажая её грудь, и она, словно играя, чуть приподнялась, выгибая спину, отчего её груди приподнялись ещё больше, и вода стекла с них прозрачными струйками, оставляя на коже влажные дорожки.

— Нравится? — спросила она, и голос её звучал низко, чуть хрипловато, как у женщины, которая знает ответ на свой вопрос, но хочет услышать его от меня.

Я не мог вымолвить ни слова. В горле пересохло, а в голове билась только одна мысль — она прекрасна. Не просто красива, а прекрасна той дикой, необузданной красотой, которую невозможно описать словами. В ответ я только протянул руку, коснувшись мокрой, шелковистой кожи у её ключицы. Мои пальцы скользнули по её плечу, чувствуя, как вода стекает по моей ладони, смешиваясь с теплом её тела. Она вздохнула, и этот вздох был тихим, но глубоким, как будто она ждала этого прикосновения весь день. И потянулась ко мне.

Наши губы встретились в глубоком, неторопливом поцелуе. Я чувствовал на её губах знакомый жасминово-ванильный аромат, смешанный с запахом пены и её собственной кожи. Её язык был настойчив и опытен — она целовала так, будто знала, что я хочу, ещё до того, как я сам это осознал. Её руки обвили мою шею, пальцы запутались в моих волосах, притягивая меня ближе. Я чувствовал, как её мокрое тело прижимается ко мне, как вода стекает по моей груди, смешиваясь с потом и возбуждением. Она перебралась ко мне на колени, её мокрое, скользкое тело прижалось к моему, и я ощутил, как её бёдра раздвинулись, открывая мне доступ к самому сокровенному.

Я ощутил её горячее влажное лоно у основания своего члена. Её кожа была гладкой, как шёлк, и я чувствовал, как каждый мускул её тела напрягается и расслабляется в такт нашим движениям. Её рука нащупала мой член под водой, крепко обхватила его, и я почувствовал, как её пальцы скользят по моей длине, изучая, пробуя, дразня. Она направила его к себе, и я почувствовал, как её влажные губы коснулись моей головки, приглашая войти.

Я вошёл в неё медленно, позволяя себе прочувствовать каждый миллиметр. Вода вокруг нас колыхалась, создавая мягкое, обволакивающее сопротивление, которое делало каждое движение более глубоким, более осознанным. Я чувствовал, как её тело раскрывается мне навстречу — не торопясь, с той же медленной, тягучей грацией, с которой она двигалась в танце на сцене. Её бёдра чуть приподнялись, встречая меня, и я ощутил, как её плоть раскрывается, обхватывает, сжимается, не желая отпускать. Это было похоже на погружение в живой, пульсирующий шёлк, который знал, как принять, как сжать, как не отпускать. Я чувствовал, как её мышцы пульсируют вокруг меня, словно живое, дышащее существо, которое знало, чего я хочу, и давало мне это с каждой секундой. Каждое моё движение сопровождалось тихим, едва слышным звуком, смешивавшимся с плеском воды и нашим дыханием.

Я закрыл глаза, сосредоточившись на этом моменте — на том, как тепло её тела передаётся мне через воду, как её дыхание становится частью моего дыхания, как мир за пределами этой ванны перестаёт существовать. Вода мягко покачивала нас, создавая ощущение невесомости. Я чувствовал, как её влажная, горячая плоть обхватывает мой член, как она пульсирует вокруг меня, принимая его полностью. Её внутренние стенки были горячими, живыми, и я чувствовал, как они сжимаются и разжимаются в такт её дыханию. Её бёдра чуть приподнялись, встречая меня, и я ощутил, как она подаётся навстречу, впуская меня глубже.

Она замерла, глубоко вздохнув, и я видел, как её глаза закрылись от наслаждения. Её ресницы дрогнули, на губах появилась та самая томная, блаженная улыбка. Её дыхание было глубоким, ровным, но я чувствовал, как под этим спокойствием скрывается нарастающее напряжение. Она была здесь, со мной, полностью открытая и доверяющая. Я медленно начал двигаться, чувствуя, как каждый миллиметр моего члена скользит в её влажной, горячей плоти. Вода вокруг нас начала колыхаться в такт моим движениям, создавая мягкие, ритмичные волны.

Она выдохнула, когда я вошёл глубже, и я почувствовал, как её бёдра чуть приподнялись, встречая меня, принимая меня до конца. Её руки скользнули по моим плечам, пальцы впились в кожу, и я чувствовал, как она начинает двигаться в ответ — сначала едва заметно, пробуя ритм, потом увереннее, полнее. Я чувствовал, как её груди касаются моей груди, как её соски, твёрдые и набухшие, скользят по моей коже. Её дыхание становилось всё более прерывистым, её стоны — более громкими и отрывистыми. Она ускорила темп, и я чувствовал, как её плоть пульсирует вокруг меня, сжимая и разжимая в такт её движениям. Она брала меня так, будто хотела заполнить собой каждую секунду этого мгновения.

В короткой паузе слышались лишь плеск воды и дыхание. Я смотрел на неё — на то, как пар оседает на её плечах, как капли воды стекают по её ключицам, как её груди медленно покачиваются в такт дыханию. Её смуглая кожа, влажная и блестящая, теплела в мягком свете ламп. Я видел, как вода стекает по её телу, собираясь в ложбинке между грудей, как она дрожит от каждого моего прикосновения, даже самого лёгкого.

Её бёдра вращались медленно, с наслаждением, и я чувствовал, как её плоть сжимается вокруг меня, как она пульсирует в такт её движениям, как каждый мускул внутри неё работает синхронно, создавая то самое ощущение, от которого перехватывает дыхание. Выражение её лица постепенно менялось: сосредоточенность уступала свободе, которой я восхищался ещё на сцене.

Вода вокруг нас начала колыхаться сильнее, когда она ускорилась. Волны расходились от наших тел, ударяясь о бортики ванны и возвращаясь обратно, омывая нас с новой силой. Её стоны стали громче, дыхание — более прерывистым. Я вцепился пальцами в её бёдра, чувствуя, как её кожа скользит под моими ладонями, мокрая и горячая. Движения становились резче, и прежняя размеренность исчезла. Её голова запрокинулась, волосы рассыпались по воде, и я видел, как на её лице появляется то самое выражение, которое я уже начал узнавать — смесь боли и наслаждения, граничащая с безумием.

Я чувствовал, как её пальцы впиваются в мои плечи, как её ноги обвивают мою талию, притягивая меня ближе. Её дыхание было горячим, прерывистым, и я чувствовал, как каждый её вздох отдаётся в моём теле. Пар оседал на её коже, по воде разбегались круги. Я знал, что этот вечер останется в памяти. Её стоны становились всё более отчаянными, её пальцы впивались в мою кожу всё сильнее, и я чувствовал, как она приближается к пику.

Она кончила внезапно, громко и резко, и я почувствовал, как её мышцы сжались вокруг меня в мощных, пульсирующих волнах. Её тело выгнулось дугой, пальцы впились в мои плечи с такой силой, что я почувствовал лёгкую боль. Она дрожала в моих руках, и я чувствовал, как её соки смешиваются с водой, как её плоть продолжает сжиматься вокруг меня, не желая отпускать. Её крик замер в горле, и она обмякла, тяжело дыша, упав грудью на мою грудь. Я чувствовал, как её сердце бьётся где-то рядом с моим, как её дыхание постепенно выравнивается.

Я не смог сдержаться. С громким стоном я выпрямился, вытащил член из её сжимающейся плоти и, обхватив его рукой, заставил выплеснуть густые, молочно-белые струи прямо в воду. Они медленно расползались мутными облачками, оседая на её коже и на стенках ванны, смешиваясь с пеной и каплями воды, стекавшими по её телу. Я смотрел на неё, тяжело дыша, и чувствовал, как внутри меня разливается удовлетворение, смешанное с благодарностью. Она подняла на меня глаза, и в них было то самое выражение — смесь удивления, благодарности и томной усталости. Её рука скользнула по моей груди, и она прошептала:

— Неплохо для первого раунда.

Я опустился обратно в воду, чувствуя, как моё тело расслабляется, как мышцы отпускают напряжение. Вода вокруг нас стала чуть мутной, но это не имело значения. Рита улыбалась устало и спокойно; её уверенность никуда не исчезла. Её груди медленно покачивались на поверхности воды, соски всё ещё были твёрдыми и набухшими, и я не мог оторвать от них взгляд. Она была прекрасна — расслабленная, уставшая, но при этом сияющая той внутренней силой, которая делала её лидером даже в такой интимной обстановке. Я смотрел на неё и думал о том, что этот момент, эта ванна, этот пар — всё это было похоже на сон, из которого не хотелось просыпаться.

Отдышавшись, я попытался снова обнять её, но Рита мягко остановила меня, положив ладонь на мою грудь. Её пальцы слегка надавили, и я понял — она не хочет продолжать. Не сейчас. Её прикосновение было тёплым, влажным, и я чувствовал, как её пальцы слегка сжимаются на моей коже, словно она пыталась сказать мне что-то важное без слов. Я замер, глядя в её глаза, в которых уже не было томной поволоки, а появилась тёплая, понимающая улыбка. В ней читалась мягкость, но также и твёрдая решимость — она знала, что делает.

— Подожди, — прошептала она, проводя пальцами по моей груди, собирая капли воды. На коже оставались прохладные следы от её пальцев. Говорила она мягко, но возражений не ждала. Она смотрела на меня с лёгкой улыбкой, и в этой улыбке было что-то загадочное, интригующее. — Со мной на сегодня всё. Остальные ждут. Мы... договорились.

Я не сразу понял, что она имеет в виду, и несколько секунд пытался сообразить, о чём они успели договориться. Она улыбнулась, чуть наклонив голову, и я увидел в её глазах ту самую хитринку, которая появлялась у неё, когда она знала что-то, чего не знал я. Её глаза блестели в мягком свете ламп, и я чувствовал, как внутри меня поднимается любопытство, смешанное с предвкушением.

— У нас из-за этого графика и убогого хостела — больше месяца сухой закон, — пояснила она, и в её голосе послышалась лёгкая насмешка над самой собой. Она говорила это так, будто рассказывала забавную историю из жизни, но я чувствовал в её словах и долю горечи. — Так что ты теперь наш общий проект.

Она сказала это буднично, будто обсуждала завтрашние планы. Я невольно улыбнулся. Мысль о том, что четыре девушки, такие разные и такие прекрасные, обсуждали меня между собой, казалась одновременно нелепой и невероятно возбуждающей. Я представил, как они сидят в своей комнате, перешёптываются, смеются, обсуждают меня — и от этой картины у меня перехватило дыхание. Я чувствовал, как внутри меня разливается тепло, смешанное с лёгким головокружением.

— Приятный сюрприз, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло от смеха и удовольствия. Я смотрел на неё, на её улыбку, на её глаза, и чувствовал, как внутри меня поднимается волна благодарности — не только за то, что она сделала со мной, но и за то, что она открыла мне эту тайну. Мне вдруг захотелось спросить, не обсуждали ли они всё это ещё до моего приглашения, но я вовремя удержался: в её полушутливом признании было достаточно доверия, чтобы не превращать разговор в расспрос.

Она тихо рассмеялась, и этот смех был тёплым, искренним. В нём не было ни капли фальши. Она потянулась ко мне, быстро чмокнула в щёку, и я почувствовал, как её губы касаются моей кожи — мягко, почти невесомо. Она выскользнула из ванны, и я смотрел, как вода стекает по её телу, как капли падают на пол, как она берёт полотенце и накидывает его на плечи. Её движения были грациозными, даже в такой простой вещи, как выход из ванны, чувствовалась та самая пластика, которая завораживала меня на сцене. Она оглянулась на мгновение, и в её взгляде я прочитал обещание — не словами, а просто взглядом.

— Не обольщайся, — она игриво щипнула меня за подбородок, и я почувствовал, как её пальцы, влажные и тёплые, скользнули по моей коже. Её глаза блеснули той самой хитринкой, которая появлялась у неё, когда она знала, что держит ситуацию под контролем. — Мы изголодались. Береги силы. Тебя ждёт марафон.

Я улыбнулся, чувствуя, как внутри поднимается азарт. Слово «марафон» прозвучало не как предупреждение, а как обещание. Я смотрел на неё, на её улыбку, на то, как она стояла передо мной, закутанная в полотенце, с каплями воды, стекающими по её ногам. Она была прекрасна — расслабленная, уверенная, знающая, что она сделала всё правильно.

— Я готов, — сказал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. — Кто следующий?

— Юля, — ответила она без колебаний. — Она... неопытная. Муж у неё дома, она ему ни разу не изменяла. Будь с ней нежнее.

Я кивнул, понимая, что доверие Юли потребует от меня особой осторожности. Юля. Та самая, с мягкими чертами лица и открытым взглядом. Я представил её улыбку, её лёгкий румянец, и понял, что она будет совсем другой — не как Рита, не как остальные. Я чувствовал, как внутри меня поднимается осторожность, смешанная с желанием сделать всё правильно.

Рита продолжала, и её голос стал чуть более игривым, когда она заговорила об Ире:

— А Ира... — Рита хитро прищурилась, и я увидел, как её губы растянулись в понимающей улыбке, — Ира обожает анал. Можешь не стесняться.

Я усмехнулся, запоминая. Ира. Платиновая блондинка с глазами как у Мэрилин. Она не скрывала своей сексуальности, и теперь я понимал почему. В её движениях, в её взглядах было что-то животное, что-то, что требовало выхода. Я чувствовал, как внутри меня поднимается предвкушение, смешанное с любопытством.

— А Катя? — спросил я, и в моём голосе послышался интерес.

Рита улыбнулась, чуть склонив голову, и я увидел в её глазах ту самую искру, которая появлялась у неё, когда она делилась секретом:

— Катя любит, когда её немного унижают, — она сделала паузу, давая мне время осмыслить услышанное, и добавила: — В красивом, эстетичном смысле. Понял?

Я смотрел на неё, переваривая услышанное. Катя — загадочная, с колдовским взглядом. Теперь я понимал, почему в ней было что-то опасное, что-то, что притягивало и одновременно настораживало. Я кивнул. Но чужие предпочтения, даже переданные подругой, ещё предстояло понимать самому. Рита видела мою реакцию и, удовлетворённая, отпустила меня жестом. Напоследок она задержала мой взгляд, словно проверяя, услышал ли я главное: характер каждой подруги нельзя подменять её собственными догадками.

Я остался один в остывающей воде, чувствуя, как она становится чуть прохладнее, но внутри меня всё ещё горел тот самый огонь, который она зажгла. Я проводил её взглядом, смотрел, как она выходит из комнаты, как дверь за ней закрывается, и чувствовал, как тишина заполняет пространство. Я откинул голову на край ванны, закрыл глаза и улыбнулся.

Я вытерся, обернул полотенце вокруг бёдер и вышел из её комнаты, чувствуя, как деревянный пол приятно холодит ступни. Я направился к двери Юли, слыша, как у меня в груди бьётся сердце. В голове всё ещё звучали слова Риты: «Будь с ней нежнее». И я знал, что это будет не просто секс. Это будет что-то другое — что-то, что потребует от меня не только тела, но и внимания. Я остановился у двери, прислушиваясь к тишине за ней. Сделал глубокий вдох и постучал. За дверью уже почти не слышалось ни одного звука. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы стряхнуть с себя роль беспечного победителя и вспомнить, что за следующей дверью меня ждёт живой человек со своими сомнениями, а не продолжение заранее написанного сценария.

Глава 3. Юля

Комната Юли пахла цветочными духами — сладкими, чуть приторными, но приятными. Этот запах смешивался с едва уловимым ароматом чистого постельного белья и чем-то ещё — возможно, её собственной кожи. Я сделал глубокий вдох, и этот аромат осел где-то в груди, смешиваясь с ожиданием. Она лежала под тонким одеялом, и только её лицо с мягкими, почти кукольными чертами и большими голубыми глазами выглядывало наружу. Свет от настольной лампы падал на её лицо, делая кожу почти прозрачной, а тени от ресниц ложились на щёки мягкими полукружьями. Я видел, как её губы слегка подрагивают, как она дышит — часто, но стараясь держать себя в руках. В её взгляде читалась смесь страха, любопытства и томного ожидания. Она смотрела на меня так, будто я был одновременно и спасением, и угрозой.

Я стоял у двери, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Она была другой. Не как Рита — уверенная и властная. Не как Ира — откровенная и жадная. Не как Катя — тёмная и опасная. Юля была мягче и сдержаннее остальных, и эта взрослая, непривычная мне застенчивость трогала больше, чем я готов был признать. Я сделал шаг вперёд, и половица под моей ногой тихо скрипнула, нарушая тишину.

— Можно? — тихо спросил я, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Её губы дрогнули, и я видел, как она сглотнула, будто пыталась проглотить страх, который комом стоял в горле. Её глаза были широко раскрыты, но в них не было паники — только тихое, доверчивое ожидание. Она смотрела на меня так, будто уже сделала свой выбор и теперь просто ждала, что я сделаю следующий шаг. Я сбросил полотенце, чувствуя, как прохладный воздух комнаты касается моей влажной, ещё горячей после ванны кожи. Мурашки пробежали по спине, но внутри было жарко — от предвкушения, от её взгляда, от того, как она лежала под тонким одеялом, не отводя от меня глаз.

Я подошёл к кровати, и половица под моей ногой тихо скрипнула. Этот звук показался слишком громким в тишине комнаты, нарушая хрупкое равновесие момента. Я приподнял край одеяла, медленно, чтобы не напугать её, и увидел её тело — полностью обнажённое, лежащее на белой простыне, как на холсте. Она была хрупкой, с нежной, почти фарфоровой кожей, которая в мягком свете лампы казалась полупрозрачной. Её грудь была небольшой, но упругой, с розовыми, крошечными сосками, которые уже затвердели — от волнения или от прохлады, я не мог сказать точно. Я видел, как они слегка подрагивают при каждом её вдохе, как тени от лампы скользят по её телу, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию.

В мягком свете она казалась особенно тонкой, изящной, почти невесомой. Но дрожь, пробегавшая по её телу, была живой и настоящей. Я видел, как её пальцы слегка сжимают простыню, как её дыхание становится более частым, как она старается не смотреть на меня, но не может отвести взгляд. Она была красивой. Не той яркой, вызывающей красотой Риты или Иры, а другой — тихой, почти невинной, которая трогала глубже, чем я ожидал. Я смотрел на неё, и внутри меня поднималось что-то, чего я не мог объяснить — не просто желание, а что-то более мягкое, почти нежное. Я опустился на кровать рядом с ней, чувствуя, как матрас слегка прогнулся под моим весом, и она, не говоря ни слова, прижалась ко мне — доверчиво и беззащитно.

Я лёг рядом, и она тут же прижалась ко мне, дрожащим комочком. Её тело было тёплым и мягким, и я чувствовал, как её пальцы впиваются в мою кожу, ища опору, словно она боялась, что если ослабит хватку, я растворюсь в воздухе. Её ноги слегка коснулись моих, и я ощутил, как её кожа, гладкая и нежная, скользит по моей. Она пахла теми самыми цветочными духами, смешанными с теплом её тела, и этот запах оседал в груди, делая каждое дыхание глубже. Её поцелуй был неискусным, но страстным — она целовала так, будто боялась, что это может быть в последний раз. Её губы были мягкими и сладкими, с лёгким привкусом вишнёвой помады, и я чувствовал, как она отдаётся этому моменту полностью, без остатка. Её язык касался моего робко, но с каждой секундой становился смелее, словно она набиралась уверенности от моих ответных движений. Я чувствовал, как её дыхание учащается, как её пальцы впиваются в мои плечи, словно она боялась, что я исчезну, если она ослабит хватку. Её руки скользили по моей спине, изучая, запоминая, словно она хотела навсегда запечатлеть в памяти каждую линию, каждый мускул.

Мои руки скользили по её телу, и оно отвечало на каждое прикосновение вздрагиванием, мурашками. Я чувствовал, как её кожа покрывается лёгкой рябью под моими пальцами, как её дыхание становится более частым и прерывистым. Когда я провёл ладонью по её спине, она выгнулась навстречу, и я услышал тихий, сдавленный вздох, который вырвался у неё из горла. Её грудь коснулась моей груди, и я почувствовал, как её соски, твёрдые и набухшие, скользят по моей коже, оставляя за собой влажный, прохладный след. Каждая клетка её тела, казалось, жила своей жизнью, откликаясь на мои пальцы, на моё дыхание, на моё присутствие. Я слышал, как её сердце бьётся где-то рядом с моим — быстро, неровно, как у птицы, которая только что научилась летать.

Когда я коснулся пальцем её соска, она ахнула, выгнувшись, как струна. Её тело реагировало мгновенно, будто ждало этого прикосновения всю жизнь. Я видел, как её живот напрягся, как её дыхание замерло на мгновение, а потом вырвалось наружу горячим, прерывистым выдохом. Я наслаждался её реакцией — такой искренней, такой неподдельной. Она не играла, не притворялась. Её тело говорило правду — ту правду, которую не скрыть ни за каким гримом, ни за какой улыбкой. Я ласкал её грудь, чувствуя, как её соски становятся твёрже под моими пальцами, как она подаётся навстречу каждому моему движению. Мои пальцы скользили по её ключицам, по ложбинке между грудей, по животу, спускаясь всё ниже, к самому сокровенному. Я чувствовал, как её кожа становится горячее под моими пальцами, как её дыхание становится более прерывистым, как она начинает тихо постанывать, не в силах сдерживать себя.

Мои пальцы скользили по её коже, чувствуя каждую впадинку, каждый изгиб. Я провёл ладонью по её животу, и она вздрогнула, подавшись навстречу. Её глаза были закрыты, губы приоткрыты, и я видел, как она полностью отдаётся ощущениям. Она была уже мокрой, её нежные половые губы разбухли от желания, и я чувствовал, как тепло её тела передаётся мне через кончики пальцев. Её дыхание было горячим, прерывистым, и я чувствовал, как она начинает двигаться в такт моим движениям, как её бёдра слегка поднимаются навстречу моей руке. Она была здесь, со мной, полностью открытая и доверяющая. И в этом доверии было что-то, что трогало меня больше, чем любые слова. Я медленно, осторожно скользнул пальцем по её влажным складкам, и она вздрогнула, сжавшись вокруг меня, издав тихий, сдавленный стон.

Я опустил голову между её ног, и на мгновение мир сузился до этой точки — до её запаха, её тепла, её дыхания, которое я чувствовал кожей. Она пахла женственно и остро, тем самым возбуждающим ароматом, который нельзя спутать ни с чем. Её бёдра слегка дрожали, когда моё дыхание коснулось её самого сокровенного места. Я провёл языком по её нежным, влажным складкам, чувствуя, как они раскрываются мне навстречу, как её тело отвечает на первое прикосновение. Её клитор был маленьким, тугим, уже набухшим от желания, и когда мой язык коснулся его, она вскрикнула — пронзительно и искренне, будто этот звук вырвался из неё помимо воли, не спрашивая разрешения.

Я чувствовал, как её пальцы впились в мои волосы с такой силой, что кожа на затылке натянулась, и я ощутил лёгкую, почти приятную боль. Она сжимала мою голову, словно боялась, что я остановлюсь, словно этот момент мог исчезнуть, если она ослабит хватку. Я продолжал ласкать её языком и губами — медленно, настойчиво, чувствуя, как её тело становится всё более напряжённым. Её бёдра сжались вокруг моей головы, и я слышал, как её дыхание становится всё более прерывистым, как её стоны смешиваются с тихими, отчаянными всхлипами. Я чувствовал, как её пальцы вплетаются в мои волосы, притягивая меня ближе, как её бёдра начинают двигаться в такт моим движениям, словно она больше не могла контролировать своё тело.

Я ощущал, как её пульс бьётся у меня на языке — быстрый, неровный, как у птицы, попавшей в сеть. Её вкус был сладковатым, терпким, с лёгкой солоноватой ноткой, и я впитывал его, чувствуя, как внутри меня растёт возбуждение, смешанное с нежностью. Я слышал, как её дыхание становится более отрывистым, как она начинает задыхаться от нарастающего напряжения. И когда я почувствовал, что её тело достигло предела, я ускорил ритм, чувствуя, как её мышцы напрягаются под моими руками. Она закричала, и я почувствовал, как её тело сжимается вокруг моего пальца, который я осторожно ввёл в неё, как мощная, конвульсивная волна оргазма прокатывается по ней. Её соки хлынули мне на язык и подбородок, горячие и солоноватые, и я чувствовал, как её пульс пульсирует у меня на языке — быстрый, сбивчивый, как барабанная дробь. Она дрожала в моих руках, и я продолжал ласкать её, пока последние судороги не стихли, пока её тело не обмякло в моих объятиях. Я медленно поднял голову, чувствуя, как она тяжело дышит, как её грудь вздымается и опускается, как слёзы блаженства смешиваются с каплями пота на её висках.

Она лежала, тяжело дыша, слёзы блаженства катились по её вискам, смешиваясь с каплями пота на её лбу. Её лицо было расслабленным и безмятежным, и я видел, как она медленно приходит в себя, как её дыхание выравнивается, как её пальцы, всё ещё сжимающие мои волосы, постепенно ослабевают. Я нежно поцеловал её в лоб, чувствуя, как её кожа влажна и горяча. Накрыл её одеялом, поправил край, чтобы она не замёрзла — времени на большее не было. Она была удовлетворена, а меня ждали другие. Но я знал, что этот момент останется со мной надолго.

Выходя из комнаты, я поймал себя на мысли, что это был один из самых искренних моментов за последние годы. Юля не играла — она просто была собой, и это подкупало. Её искренность, её неподдельная реакция, её доверие — всё это было настоящим. Я закрыл за собой дверь и на мгновение замер, прислушиваясь к тишине за ней. Внутри меня всё ещё пульсировало тепло, смешанное с нежностью. Я знал, что запомню этот момент надолго — её глаза, её дрожь, её крик, который был настолько искренним, что его невозможно было сыграть. И я понял, что в этом безумном марафоне именно этот момент был самым настоящим. Однако ощущение близости не давало мне права считать, будто я понял Юлю до конца. Я вспомнил слова Риты о её муже и почувствовал лёгкую неловкость: у каждого из нас за дверью этой комнаты оставалась собственная жизнь, о которой другой почти ничего не знал.

Глава 4. Ира

В спальне Иры царил полумрак — плотные шторы были задернуты, отрезая спальню от тёмного ночного сада и оставляя внутри мягкий, интимный полумрак. Только настольная лампа на тумбочке горела мягким жёлтым светом, отбрасывая тёплые тени на стены и создавая в комнате ощущение уединённого убежища, отрезанного от внешнего мира. Тени скользили по стенам, по дорогой мебели, по шёлку простыней, делая пространство более камерным, почти театральным. Воздух был пропитан её духами — тяжёлыми, восточными, с нотками амбры и ванили. Этот запах смешивался с тонким ароматом дорогого постельного белья и чем-то ещё — возможно, слабым запахом нагретого за день дерева, который ещё сохранялся у окна.

Она сидела на краю кровати, чуть откинувшись назад, опираясь на руки. На ней был шёлковый халат цвета тёмного бордо, который едва держался на плечах, сползая с одного из них, открывая загорелую ключицу. Она смотрела на меня с лёгким вызовом, и я чувствовал, как её взгляд скользит по моему телу, оценивая, изучая, прикидывая. Её улыбка была медленной, уверенной — она знала, что я приду, и она знала, что я хочу. Она не спешила. Она давала мне время рассмотреть её, почувствовать атмосферу, понять, что здесь всё будет иначе, чем с Юлей.

Она медленно, с театральной неспешностью, распахнула халат, демонстрируя своё тело. Оно было другим — не хрупким, как у Юли, а более зрелым, пышным, с формами, которые так и просились, чтобы их мяли. Её грудь была полной, тяжёлой, с крупными тёмными сосками, которые уже затвердели от предвкушения. Её кожа была смуглой, гладкой, с лёгким блеском, и я видел, как она слегка подрагивает при каждом её вдохе. Её бёдра были широкими, округлыми, а талия — тонкой, создавая тот самый контраст, который делал её фигуру такой соблазнительной. На её губах играла вызывающая улыбка, и я чувствовал, как внутри меня поднимается волна желания, смешанная с любопытством. Я шагнул в комнату, и дверь за моей спиной бесшумно закрылась, отсекая нас от остального мира. Я смотрел на неё, на её тело, на её улыбку, и знал — это будет совсем другая игра.

— Рита тебе дала инструкции, — сказала она, подходя ко мне вплотную. Её пальцы легко коснулись моей груди, скользнув по влажной после душа коже. Она провела ладонью по моему животу, медленно, с явным намерением, опускаясь всё ниже, и я чувствовал, как её прикосновение оставляет за собой горячий след. Её ладонь была сухой и тёплой, и я ощущал, как её пальцы слегка подрагивают, когда она касается моего уже напряжённого члена.

— Насчёт анала? — уточнил я, и мой голос прозвучал чуть хрипловато.

— Именно, — она прошептала мне на ухо, и я почувствовал, как её горячее дыхание касается моей шеи, вызывая мурашки. Её рука обхватила мой уже снова стоящий член, и я почувствовал, как её пальцы сжимаются вокруг него, пробуя его тяжесть, его пульсацию. — Подруга права. Я обожаю это. Но сначала... подготовь меня.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза, и я увидел в них знакомый огонёк — смесь вызова и предвкушения. Потом она ловко опустилась на колени, и я слышал, как её колени мягко коснулись ковра. Её волосы платинового оттенка упали вперёд, касаясь моих бёдер, когда она взяла мой член в рот.

Её минет был профессиональным, как и её танец: глубоким, с использованием языка, с лёгкими покусываниями головки. Я чувствовал, как её язык обводит каждую вену, как она засасывает, создавая вакуум, от которого по позвоночнику пробегает дрожь. Её губы были влажными и горячими, и я чувствовал, как они скользят по моей длине, как она то ускоряется, то замедляется, дразня, заставляя меня сжимать зубы. Её пальцы одновременно поглаживали мои яйца, массируя их, сжимая и разжимая в такт движениям её рта. От её умелых ласк я едва не кончил сразу — напряжение поднималось где-то внизу живота, и я чувствовал, как оно становится почти невыносимым.

Я глубоко вздохнул, взял себя в руки и вытащил член у неё изо рта, чувствуя, как её губы скользят по нему в последний раз, оставляя влажную дорожку. Она подняла на меня удивлённый взгляд, но я уже разворачивал её, заставляя встать на колени перед кроватью. Её тело податливо подчинилось, и я видел, как она прогнулась в спине, приподнимая бёдра, открываясь мне. Я опустился на колени позади неё и прильнул губами к её киске. Она вкусно пахла — женственно, остро, возбуждающе. Её запах был тёплым, насыщенным, смешанным с лёгкой сладостью её естественных соков. Была насквозь мокрой, и я чувствовал, как её влага касается моего лица, когда я провёл языком по её нежным складкам.

Я ел её с наслаждением, чувствуя, как её тело трепещет под моими губами, как её пальцы впиваются в покрывало, сжимая его с такой силой, что костяшки побелели. Её бёдра слегка подрагивали, и я слышал, как она дышит — всё более прерывисто, всё более шумно. Её стоны становились всё громче, более откровенными, и я чувствовал, как она начинает двигаться в такт моим движениям, подаваясь назад, прижимаясь ко мне. Когда она начала стонать громче и молить «давай же», я поднял голову, чувствуя, как её сок блестит у меня на подбородке. Я достал из тумбочки лубрикант — оказалось, они и этим предусмотрительно запаслись. Её рука уже лежала на моём бедре, притягивая меня ближе, и я чувствовал, как её пальцы слегка дрожат от нетерпения.

Щедро смазав свой член и её тугую розовую складку, я приставил головку к входу. Лубрикант был прохладным, но её тело было горячим — и этот контраст заставил меня на мгновение задержать дыхание. Я видел, как она напряглась в ожидании, как её пальцы впились в покрывало, как её спина выгнулась, принимая позу полной открытости.

— Готовься, — прошептал я, и мой голос прозвучал низко, почти хрипло.

Я медленно, но неумолимо начал входить. Её тело сопротивлялось — туго, плотно, но я чувствовал, как она сознательно расслабляется, впуская меня. Она вскрикнула — коротко, резко, и я не мог понять, был ли это крик боли или наслаждения. Скорее всего, и то, и другое. Внутри было невероятно тесно — её мышцы сжимались вокруг меня, обволакивая, сдавливая, пульсируя в такт её дыханию. Горячо и восхитительно. Каждый сантиметр продвижения давался с трудом, но я чувствовал, как она постепенно привыкает, как её тело раскрывается мне навстречу. Её стоны становились всё более блаженными, более глубокими, и я знал — она получает от этого удовольствие.

Когда я вошёл полностью, мы замерли. Тишина. Только дыхание, только пульс, который я чувствовал кончиками пальцев на её бёдрах. Я ощущал, как её мышцы пульсируют вокруг меня, как они привыкают к моей толщине, как они сжимаются и разжимаются в ритме её сердца. Её голова была опущена, и я видел, как её волосы касаются простыни, как её плечи слегка подрагивают.

Потом я начал двигаться — сначала медленно, позволяя нам обоим привыкнуть к этому ритму. Звук был влажным, хлюпающим, смешиваясь с её тихими, прерывистыми стонами. Ира подмахивала мне навстречу, её бёдра двигались в такт моим движениям, а одной рукой она яростно ласкала свой клитор, не сдерживаясь. Вид её округлых ягодиц, раздвигаемых моим членом, сводил с ума — я смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри нарастает напряжение, как каждая клетка моего тела вибрирует в унисон с её стонами.

Я ускорился, чувствуя, как её тело становится всё более податливым, как она принимает меня всё глубже, как её мышцы сжимаются вокруг меня в ритме, который мы создавали вместе. Я слышал, как её дыхание становится всё более прерывистым, как её стоны становятся громче, отчаяннее. Я чувствовал, как кульминация нарастает — мои яйца тяжелели, по спине пробежали мурашки, а пульс бился где-то в горле.

Я вытащил член из её разинувшегося ануса, и она вздрогнула от потери, тихо застонав. Я обхватил его рукой, чувствуя, как он пульсирует в моей ладони, и обдал её спину и ягодицы горячими, густыми струями спермы. Белые капли стекали по её коже, медленно, тяжело, смешиваясь с потом и лубрикантом, стекая в ложбинку между ягодиц, по позвоночнику, оставляя на её теле влажные, блестящие дорожки. Она, почувствовав это, снова застонала и кончила, сжимая простыню в кулаках, её тело содрогнулось в мощной судороге. Я смотрел на неё, на её дрожащую спину, на её пальцы, которые всё ещё сжимали ткань, и чувствовал, как внутри меня разливается удовлетворение, смешанное с благодарностью.

Глава 5. Катя

Я отправился в душ, чтобы немного прийти в себя и смыть с тела следы предыдущих битв. Вода была тёплой, почти горячей, и я стоял под ней, чувствуя, как она стекает по моей спине, смывая запах Риты, Иры, Юли — их духов, их соков, их прикосновений. Я закрыл глаза и позволил себе минуту тишины. Тело гудело, мышцы были напряжены, но внутри пульсировало странное, почти эйфорическое спокойствие. Марафон продолжался, и я знал, что впереди — последняя. Самая тёмная. Самая опасная. Я задержался под струями чуть дольше, чем собирался. Необычно было то, что за одну ночь я успел так близко познакомиться с людьми, которых ещё недавно видел лишь на сцене, и при этом почти ничего не узнал об их обычной жизни.

Я вытерся, надел чистый халат и направился к Кате. Пол под ногами был тёплым, и в коридоре, как и прежде, витал тот же запах дерева и дорогого текстиля. Но чем ближе я подходил к её двери, тем сильнее меня охватывало предчувствие — не просто ожидание, а что-то более глубокое, почти мистическое. Её комната была освещена только парой свечей, расставленных на подоконнике и на тумбочке. Мерцающий свет танцевал на стенах, создавая длинные, движущиеся тени, которые делали пространство живым, дышащим. В этом свете она выглядела ещё более таинственной, почти нереальной — словно сошла с полотна старого мастера или из тёмной сказки, которую не принято рассказывать детям. Прежде чем постучать, я напомнил себе, что слова Риты о предпочтениях подруги не заменяют собственного разговора с Катей. Эта мысль немного отрезвила.

Она ждала меня, стоя у окна. Плотные шторы были задёрнуты, и только свечи освещали её фигуру. На ней было чёрное кружевное боди, которое облегало её тело, как вторая кожа, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию. Чулки с подвязками на высоких шпильках делали её ноги бесконечными, а осанку — почти королевской. Выглядела она смертельно опасной и невероятно желанной. Её тёмные волосы рассыпались по плечам, и в их глубине мерцали отблески свечей. А в глазах горел холодный, оценивающий огонь — она смотрела на меня так, будто видела насквозь, будто знала обо мне больше, чем я сам.

— Я думала, ты ко мне не придёшь, — сказала она, и её голос был холоднее, чем у других. В нём не было ни ожидания, ни тепла — только констатация факта, смешанная с лёгкой насмешкой.

— Как я мог не прийти к такой ведьме? — парировал я, и мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё сжалось от напряжения.

Она не улыбнулась. Вместо этого она сделала шаг ко мне, и я почувствовал, как её пальцы коснулись моего лица, скользнув по щеке, по губам. Наши губы встретились в жестоком, почти враждебном поцелуе. Она кусала мои губы — не больно, но ощутимо, будто отмечала свою территорию. Её язык был настойчивым, требовательным, и я отвечал ей тем же, чувствуя, как её пальцы впиваются в мои плечи. Я срывал с неё боди, и кружево рвалось под моими пальцами, обнажая её тело. Оно было худощавым, но мускулистым — каждая линия была острой, каждый мускул — напряжён. Её груди были небольшими, почти мальчишескими, но с тёмными, будто нарисованными сосками, которые уже затвердели от возбуждения.

Она толкнула меня на кровать, и я упал на спину, чувствуя, как пружины мягко прогнулись под моим весом. Она села сверху, но не для того, чтобы принять меня внутрь, а чтобы провести головкой моего члена по своему лицу. Я чувствовал, как моя плоть касается её губ, её щёк, её закрытых глаз, её шеи, спускаясь к груди. Это был ритуал унижения, в котором она была и жрицей, и жертвой. В её взгляде, устремлённом на меня сверху вниз, было что-то первобытное, что-то, что требовало поклонения, но не как богине — как тёмному божеству, которому поклоняются со страхом и трепетом.

Она легла на край кровати, свесив голову вниз, и я замер на мгновение, рассматривая её. Её тело изогнулось дугой, создавая почти неестественный, но невероятно эстетичный контур. Позвоночник выгнулся, ключицы выступили, а волосы рассыпались по полу тёмным водопадом, касаясь ворса ковра и собирая на себе пыльцу свечного света. Она открыла рот, готовая принять меня, и это было похоже на жертвоприношение — она приносила себя в жертву, и я был тем, кому это подношение предназначалось. Я взял её за волосы, чувствуя, как они скользят между моими пальцами, живые, шёлковые, пахнущие дымом свечей и чем-то горьковатым, терпким. Её глаза, перевёрнутые, смотрели на меня снизу вверх, и в них горел тот самый колдовской огонь, который я видел на сцене, но теперь он был направлен прямо на меня.

Я вошёл в её рот, и она приняла меня глубоко, без колебаний, будто это было её истинным предназначением. Её горло сжималось вокруг меня, пульсируя в такт её дыханию, и я чувствовал, как она борется с рвотным рефлексом, как её мышцы напрягаются и расслабляются, но она не останавливается ни на мгновение. Её язык работал, обводя мой ствол, касаясь каждой вены, и я слышал, как её дыхание становится прерывистым, как она задыхается, но продолжает, словно это было её единственной целью. Слёзы текли по её вискам, смешиваясь с тушью и стекая чёрными дорожками, и в этом было что-то невероятно прекрасное и одновременно жуткое — как будто она плакала не от боли, а от избытка чувств, которые не могли найти другого выхода. Её руки лежали на полу, пальцы слегка подрагивали, и я чувствовал, как она напрягается подо мной, как каждый мускул её тела работает, чтобы удержать эту позу, чтобы выдержать эту глубину.

Я трахал её в горло, держа за волосы, и она смотрела на меня снизу вверх своими тёмными глазами, полными слёз и восторга. В её взгляде не было страха — только чистая, неразбавленная преданность, смешанная с той самой тёмной искрой, которая делала её такой опасной и такой желанной. Её стоны были приглушёнными, вибрирующими, и я чувствовал, как они отдаются в моём теле, усиливая каждое движение. Я ускорился, чувствуя, как она принимает меня всё глубже, как её горло сжимается вокруг меня, и я знал, что она готова терпеть столько, сколько я захочу.

Потом я перевернул её, заломив руки за спину. Её запястья были тонкими, и я чувствовал, как косточки хрустят под моими пальцами, когда я сжимал их вместе. Она не сопротивлялась — она подчинялась, и в этом подчинении была её сила. Я вошёл в неё сзади, жестоко и быстро, без подготовки, без предупреждения. Её тело было худощавым, но мускулистым, и я чувствовал, как её мышцы напрягаются под моими пальцами, как она прогибается в спине, принимая меня. Внутри неё было горячо и туго, и я чувствовал, как она сжимается вокруг меня, пульсируя, создавая тот самый ритм, от которого у меня перехватывало дыхание. Она кричала в подушку — глухо, отчаянно, и я чувствовал, как её крик вибрирует сквозь её тело, передаваясь мне, усиливая каждое ощущение. Её ногти рвали шёлк простыни, оставляя на нём белые полосы, и я слышал, как ткань трещит под её пальцами, как она сжимает её с такой силой, будто пытается удержаться за что-то реальное в этом водовороте ощущений. Её лицо было искажено смесью боли и наслаждения, глаза закрыты, и я видел, как по её щекам текут слёзы, смешиваясь с потом и остатками туши. Она кричала не оттого, что ей было больно, а оттого, что это было слишком много — слишком глубоко, слишком интенсивно, слишком реально.

Я ускорил ритм, и чувствовал, как её тело становится всё более горячим, как она сжимается вокруг меня, как её пульс бьётся в унисон с моими движениями. Я входил в неё снова и снова, и каждый толчок вырывал из неё новый, приглушённый стон, смешанный со всхлипами. Её тело дрожало подо мной, и я чувствовал, как она приближается к пику, но я не давал ей кончить, замедляясь и снова ускоряясь, играя с ней, доводя до исступления. Её пальцы впивались в простыню, и я слышал, как она молит меня о разрядке — не словами, а звуками, дыханием, каждым движением своего тела. Когда я почувствовал, что вот-вот кончу, я вытащил член, и она вздрогнула от потери, тихо застонав. Я грубо развернул её, схватив за щёки так, что её лицо оказалось прямо перед моим членом. Её глаза были влажными, полными слёз и вызова. Я заставил её открыть рот, и она подчинилась без колебаний, готовая принять меня, готовая завершить этот ритуал.

Я кончил ей на лицо и в открытый рот — горячие, густые струи попали ей на язык, на щёки, на ресницы, смешиваясь со слезами и тушью, стекая по её подбородку и шее, оставляя на её коже белые, липкие дорожки. Она не отворачивалась. Она смотрела на меня, сглатывая, облизывая губы, чувствуя мой вкус, мою тяжесть, моё присутствие в каждом миллиметре её лица. Я смотрел на неё, и она смотрела на меня, и в этом взгляде было столько силы, что я на мгновение забыл, как дышать. А потом она размазала остатки по своему лицу и груди — медленно, с наслаждением, словно это были драгоценные благовония. Её пальцы скользили по её коже, оставляя белые дорожки, смешиваясь с потом и её собственным возбуждением, и я чувствовал, как внутри меня поднимается странное чувство — смесь уважения, удивления и благодарности. Я смотрел на неё, на её тёмные глаза, на её мокрое от слёз лицо, на её грудь, покрытую моим семенем, и я понимал — она была тёмной. Она была опасной..

Глава 6. Не сон

К вечеру следующего дня мы все собрались на кухне. За это время дом успел наполниться их обычной жизнью: короткими разговорами за дверями, шагами по лестнице, оставленными на столе чашками. Девушки, теперь уже в простых домашних одеждах — футболках, шортах, лёгких халатах, — готовили ужин. Я сидел за столом и наблюдал за ними, чувствуя, как усталость медленно отпускает моё тело, уступая место тёплому, почти семейному покою. Рита резала овощи, её движения были точными, отработанными, и я видел, как её пальцы, ещё недавно сжимавшие мои плечи, теперь ловко управляются с ножом. Ира стояла у плиты, помешивая что-то в сотейнике, и её волосы, собранные в небрежный пучок, слегка качались в такт её движениям. Юля накрывала на стол, расставляя тарелки с той же сосредоточенностью, с которой она, казалось, делала всё. Катя сидела на подоконнике с чашкой чая, и её колдовской взгляд был устремлён в окно, но я чувствовал, что она наблюдает за каждым моим движением. Днём девушки успели немного побыть у открытого бассейна, и теперь у всех чуть порозовели от солнца лица.

Между нами висела плотная, сладкая, усталая тишина, нарушаемая лишь звоном посуды, шипением масла на сковороде и тихим смехом, который иногда вырывался у Иры, когда Рита шутила что-то про вчерашний клуб. Взгляды, которые мы бросали друг на друга, были красноречивее любых слов: в них читалась благодарность, удовлетворение и та особая усталость, которая бывает только после хорошего, долгого, изматывающего дня. Я смотрел на них и думал о том, как странно это всё — четыре девушки, которых я знал всего несколько дней, но которые уже стали частью моей жизни, частью этого дома, частью этого безумного марафона. Мы не обсуждали прошедшую ночь; вместо этого говорили о соли, посуде и том, кому завтра первым понадобится ванная. Эта обыденность удивляла меня больше всякой торжественности.

Позже они уехали на работу. Я стоял на пороге и смотрел, как их машина исчезает за поворотом, как огни фар растворяются в сумерках. В доме стало тихо, и эта тишина была другой — не той, которая была до их приезда, а наполненной их присутствием, их запахами, их следами на подушках и в ванной. Я неожиданно обнаружил, что прислушиваюсь к звуку удаляющегося мотора. До их появления ни один отъезд не оставлял в доме такой заметной паузы.

Я постоял в тишине, прислушиваясь к себе. Дом казался пустым и чужим, и я поймал себя на том, что мне хочется увидеть их снова. Не для того, чтобы говорить или трогать — просто чтобы посмотреть. Чтобы убедиться, что они реальны не только здесь, в этой роскошной вилле, но и в своём мире, на сцене, под светом софитов. Мне хотелось увидеть их такими, какими я увидел их в первый вечер — яркими, недосягаемыми, танцующими. Может быть, мне просто хотелось увидеть, как они становятся собой среди других людей, не думая ни обо мне, ни об этом доме.

***

Я оделся, взял ключи и поехал в клуб. Вечерний воздух был тёплым и влажным, и я ехал почти не думая, просто ведя машину по знакомой дороге. Я припарковался, вошёл, и уже через несколько минут сидел за своим столиком с бокалом виски в руке. Я пришёл уже во время их выступления, когда свет софитов падал на их разгорячённые тела, а музыка достигала своего пика.

Смотреть на них танцующими теперь было совершенно иным, головокружительным опытом. Я знал, какая кожа скрывается под этими блёстками, какие звуки они издают, когда теряют контроль, как пахнет их возбуждение. Я видел не просто танцовщиц — я видел Риту, чья властность на сцене теперь имела для меня вкус её губ и форму её бёдер. Я видел Иру, чья откровенная сексуальность в танце была лишь отголоском той безудержной страсти, что бушевала в ней в спальне. Я видел Юлю, чья кажущаяся невинность скрывала неистовый темперамент, который она только начала открывать в себе. И я видел Катю — тёмную, колдовскую, чей взгляд прожигал меня насквозь, как и в тот момент, когда она размазывала моё семя по своему лицу.

Рита, делая волну бёдрами, поймала мой взгляд и едва заметно улыбнулась уголком губ. Это была улыбка, предназначенная только мне, и я чувствовал, как внутри поднимается тепло. Ира в порыве танца бросила взгляд, полный животного вызова, будто говорила: «Я знаю, что ты помнишь». Юля, казалось, краснела под своим гримом, и я видел, как она старается не смотреть в мою сторону, но её взгляд то и дело возвращался ко мне. А Катя смотрела на меня тем испепеляющим, колдовским взглядом, который теперь знал меня наизусть — взглядом, в котором не было ни вызова, ни просьбы, только холодная, тёмная уверенность в том, что она сделала со мной всё, что хотела.

Я не досидел до конца. Сладостная усталость валила с ног. Я вышел из клуба в тёплую горную ночь, полную запахов цветущих магнолий и прохладного ветра с лесистых склонов. Вернувшись на виллу, я рухнул на свою огромную кровать, не раздеваясь, чувствуя, как тело проваливается в мягкость матраса. Перед сном в голове пронеслись обрывки воспоминаний: шелковистая кожа в воде, судорожные объятия, стоны, вкус, запахи, липкие, тёплые следы на теле... И осознание, что этот марафон только начался. Я закрыл глаза, чувствуя, как проваливаюсь в сон, и улыбнулся — это было безумие, но это было моё безумие.

Меня разбудило прикосновение к моим губам. Я выплывал из глубин сна медленно, как из тёплой, тягучей смолы, и первый сигнал из внешнего мира был мягким, влажным, настойчивым — чьи-то губы касались моих. Я ещё не открыл глаза, но уже чувствовал, как они впиваются в мои губы пылким поцелуем — жадным, нетерпеливым, будто они ждали этого момента всю ночь, будто они сдерживались, пока ехали в такси, пока поднимались по лестнице, пока раздевались в темноте, и теперь, наконец, позволили себе сорваться.

Я ощутил аромат алкоголя и сигарет — терпкий, горьковатый, с лёгкой сладостью дешёвого вина и дорогого парфюма. Этот запах смешивался с их кожей, с ночным воздухом, который всё ещё хранился на их волосах, с холодом улицы, от которого они ещё не успели согреться. Это был запах клуба, запах ночи, запах возвращения — запах четырёх женщин, которые провели несколько часов на сцене, а теперь хотели провести несколько часов со мной. В темноте я не видел лиц, но я знал, кто это. Я чувствовал их присутствие — оно заполнило комнату, как тёплый туман, окутывая меня со всех сторон, проникая в каждую клетку моего тела.

Моя простыня слетела с меня — кто-то ловко и бесцеремонно стянул её, освобождая моё тело от последнего слоя защиты. Прохладный воздух комнаты коснулся моей кожи, вызывая мурашки, которые пробежали по груди, по животу, по бёдрам. Но этот холод был тут же согрет их прикосновениями — несколько ладоней стали гладить моё голое тело, скользя по моей груди, по животу, по бёдрам, оставляя за собой влажные, тёплые следы. Я чувствовал, как их пальцы касаются моей кожи, как они изучают каждую линию, каждый изгиб, каждую выпуклость. Одни ладони были мягкими и нежными, почти невесомыми; другие — более настойчивыми, уверенными; третьи — игривыми, с лёгким нажимом, который заставлял мои мышцы напрягаться в ответ.

Одни губы в поцелуе сменились другими, тоже пахнущие алкоголем и сигаретами, но каждая по-своему — одна была настойчивой, почти жадной, она кусала мою нижнюю губу, притягивая меня ближе к себе; другая — мягкой, ленивой, её поцелуй был глубоким и медленным, как будто она хотела растянуть удовольствие на вечность; третья — игривой, покусывающей, дразнящей, она касалась моих губ кончиком языка, пробуя их на вкус, и отступала, снова приближалась, играя со мной в эту тёмную, сладкую игру. Я почувствовал, что меня одновременно целуют в грудь и в живот — чей-то язык скользнул по моему соску, обводя его круговыми движениями, касаясь кончиком, заставляя его напрягаться, а чьи-то губы коснулись моего живота, целуя его в такт с моим дыханием, спускаясь всё ниже, оставляя за собой влажную, горячую дорожку.

Сначала коснулась одна рука моего члена, сжав его у основания, пробуя его тяжесть, его пульсацию. Её пальцы были тёплыми и уверенными, они обхватили его, и я почувствовал, как они скользят по моей длине, изучая каждую вену, каждый миллиметр. Потом ещё несколько рук присоединились к ней — они гладили, сжимали, перебирали пальцами, и я чувствовал, как каждая из них добавляет что-то своё, создавая тот самый хаотичный, но невероятно слаженный ритм. Одна рука сжимала мои яйца, массируя их, перебирая пальцами; другая гладила внутреннюю поверхность бёдер, вызывая новую волну мурашек; третья касалась моего живота, скользя вверх и вниз, синхронизируясь с движениями остальных. До меня дошло — мои танцовщицы под утро вернулись с клуба и решили ублажить меня. Я не знал, сколько их вокруг меня в этой темноте, но я чувствовал каждую — их дыхание, их тепло, их руки, их губы.

Мой член ощутил не только руки, но и ласкающие ротики — чьи-то губы сомкнулись вокруг моей головки, обхватив её мягко и влажно, и я почувствовал, как её язык скользнул по уздечке, пробуя меня на вкус. Другой рот — я чувствовал разницу в нажиме и влажности — коснулся моего ствола, облизывая его сбоку, проводя языком от основания до головки, оставляя за собой влажную, прохладную дорожку, которая мгновенно нагревалась от моего дыхания. Третий рот — жадный и нетерпеливый — взял меня глубоко, почти до самого горла, и я почувствовал, как её горло сжимается вокруг моей головки, создавая то самое невероятное ощущение, от которого по позвоночнику пробегает дрожь.

От этих прикосновений мой друг воспрял и гудел от напряжения, наливаясь кровью, пульсируя в такт моему сердцу, которое билось где-то в горле. Я чувствовал, как каждый мускул моего тела напрягается, как мои пальцы впиваются в простыню, ища опору в этом потоке ощущений, который грозил смыть меня. В кромешной темноте ночи я не видел девушек — только ощущал поток их ласок, который накатывал на меня волнами, смывая остатки сна, заполняя каждую клетку моего тела теплом и возбуждением. Я слышал их дыхание, их тихие стоны, их шёпот — они говорили что-то друг другу, но я не мог разобрать слов, только звуки, только голоса, низкие и хриплые, которые смешивались с моим дыханием и шелестом простыни.

Это было великолепно и необычно — я никогда не испытывал ничего подобного. Я, не пытаясь разобраться, кто есть кто, расслабился, полностью отдавшись ласкающим рукам и губам четырёх подружек. Я закрыл глаза и позволил себе просто быть — быть центром этого маленького, тёмного, влажного мира, где не было ничего, кроме их прикосновений, их дыхания, их губ. Я чувствовал, как их тела касаются меня, как их волосы скользят по моей коже, как их тепло передаётся мне, делая этот момент настоящим, живым, полным.

Кто-то слюнявил мои соски, покусывая их, обводя языком круги, заставляя моё тело выгибаться навстречу. Её язык был шершавым, настойчивым, и я чувствовал, как каждый его круговой движение отдаётся в моём теле, заставляя мои мышцы напрягаться. Кто-то обволакивал губами мои губы, углубляя поцелуй, и я чувствовал, как её язык скользит в мой рот, пробуя на вкус остатки сна и вина, смешивая его с вкусом её собственных губ. Чей-то ротик насаживался на мою головку члена, засасывая её, создавая вакуум, от которого по позвоночнику пробегала дрожь, а её голова двигалась вверх-вниз, задавая тот самый ритм, который заставлял меня забывать, как дышать. Чей-то язычок облизывал мои яички — медленно, с наслаждением, касаясь их кончиком, вбирая их в рот по очереди, и я чувствовал, как каждое его движение добавляет остроты к тем, что происходили выше.

От этого меня всего ломило от переизбытка чувств — я не мог понять, где заканчивается одно прикосновение и начинается другое, где моё тело и где их тела. Всё слилось в одно — тёплое, влажное, пульсирующее. Я чувствовал, как их руки, их губы, их языки работают синхронно, как они подстраиваются друг под друга, словно они делали это сотни раз, словно это был танец, который они репетировали всю ночь, пока я спал. Я чувствовал, как их дыхание становится более частым в такт моим движениям, как они шепчут что-то друг другу на ухо, и я слышал их тихий смех, который был полон той самой интимности, которая появляется только между людьми, пережившими что-то важное вместе.

Я застонал, и мой стон был тихим, но полным того самого напряжения, которое нарастало внутри меня. Девушки не останавливались — их руки продолжали скользить по моему телу, их губы не отрывались от моей кожи. Я слышал, как они дышат, как их дыхание становится более частым в такт моим движениям, как они шепчут что-то друг другу на ухо, но я не мог разобрать слов — только звуки, только их голоса, низкие и хриплые, которые смешивались с моим дыханием. Я чувствовал, как внутри меня нарастает волна, как она растёт, заполняя каждую клетку, и я знал, что этот момент, это слияние тел, этот поток ласок станет одним из самых ярких воспоминаний этой ночи. Я чувствовал, как переизбыток ощущений накатывает на меня с новой силой, как каждый их поцелуй, каждое прикосновение, каждая ласка отдаётся в моём теле, усиливая моё желание. Мои пальцы сжали простыню, и я чувствовал, как она скользит под моими ладонями, как я пытаюсь найти опору в этом потоке, который грозил смыть меня. Я открыл рот, чтобы выдохнуть, но вместо выдоха из меня вырвался стон, который был громче, чем я ожидал.

Я чувствовал, как напряжение достигает предела, как каждый мускул моего тела напрягается в ожидании разрядки. Мои пальцы вцепились в простыню, и я застонал громче, чувствуя, как их губы, их руки, их дыхание — всё это сливается в одну точку, в одну пульсирующую точка, которая обещает освобождение. Я слышал, как они ускоряют темп, как их руки становятся более настойчивыми, как их рты работают быстрее, сжимаясь вокруг меня, создавая то самое давление, которое я так хотел чувствовать. Я чувствовал, как их языки касаются моей кожи, как их пальцы сжимаются вокруг меня, как их дыхание становится горячим и прерывистым, смешиваясь с моим собственным.

Больше не в силах терпеть эту сладкую муку, я, резко выгнувшись, разрядился буйными потоками спермы, которые вырвались из меня мощными, горячими толчками. Я чувствовал, как каждая порция пронзает меня, как она заполняет их рты, их ладони, их пальцы. Я слышал, как они принимают её — тихо, с лёгкими стонами, с тем самым звуком, который был похож на благодарность. Насквозь пронзённый высшим опьяняющим наслаждением, я ощутил сладостные наплывы огромного удовлетворения, которое окатило меня всего с головы до ног, заполняя каждую клетку моего тела теплом и светом, смешанным с пульсирующей тьмой. Я чувствовал, как моё тело содрогалось от каждого толчка, как его покидало напряжение, которое копилось во мне всю ночь, и как внутри меня воцарялась долгожданная, сладкая пустота. Я лежал, тяжело дыша, чувствуя, как моё тело медленно расслабляется, как мышцы отпускают последнее напряжение, как каждая клетка возвращается к жизни, но уже другой, более спокойной и наполненной.

Ещё несколько минут девушки облизывали меня и мой постепенно увядающий член, собирая остатки, касаясь его языками, губами, пальцами. Я чувствовал, как их руки гладят мои бёдра, как их дыхание касается моей кожи, как их присутствие наполняет комнату, делая её тёплой и безопасной. Я слышал, как они тихо переговариваются, как они смеются, как их голоса становятся всё более сонными, такими же сонными, как и я сам. Я чувствовал, как их ласки становятся всё более лёгкими, всё более нежными, пока я медленно, потихоньку проваливался обратно в сон, чувствуя, как их присутствие окутывает меня, как одеяло, которое согревает и защищает.

Утром я проснулся, чувствуя приятную тяжесть в теле и странное, смутное воспоминание о прошедшей ночи. Солнечный свет проникал сквозь жалюзи, рисуя на полу длинные золотистые полосы. Я открыл глаза, уставился в белый потолок, пытаясь собрать воедино обрывки воспоминаний — тёплые губы, шепот, руки, скользящие по моему телу, и невероятное, захлестывающее чувство блаженства, которое я испытывал. Я подумал, что всё это мне приснилось — прекрасный, эротический сон, который оставил после себя только смутные ощущения и неясное тепло в груди. Я улыбнулся этой мысли и потянулся, чувствуя, как мышцы слегка ноют, как будто я действительно провёл ночь в каком-то безумном танце. Некоторое время я не шевелился, прислушиваясь к просыпающемуся дому. Снизу доносился едва различимый шум воды, и именно эта обыденная деталь неожиданно убедила меня сильнее всего: ночь закончилась, а они по-прежнему были здесь.

Но когда я зашёл в ванную комнату и увидел своё отражение в зеркале, я замер. От моего лба до колен моё тело было покрыто разводами губной помады — красными, розовыми, бордовыми следами губ, которые оставили на моей коже свои отпечатки. Я провёл пальцем по груди, и он окрасился в алый цвет. Я посмотрел на свои бёдра, на живот, на ключицы, на шею — везде были следы их поцелуев, их губ, их желания. На моём лице тоже были разводы помады — они целовали меня в губы, в щёки, в лоб, оставляя свои метки, как будто я был их трофеем, их победой, их общей тайной. Я усмехнулся, но почти сразу вспомнил, насколько мало помню отдельные минуты. Вчерашняя уверенность уступила место растерянному желанию отделить собственные воспоминания от того, что я готов был себе придумать.

Я улыбнулся своему отражению. Мои глаза блестели, и я чувствовал, как внутри поднимается тепло, смешанное с лёгким, почти детским восторгом. Это был не сон. Я провёл пальцами по своему лицу, собирая остатки помады, и почувствовал их запах на своей коже — тот самый, терпкий, сладкий, смешанный с запахом их духов и ночи. Я смотрел на себя в зеркало и знал — это не сон. Это было реально.

Глава 7. Джакузи

Приняв душ, я спустился на кухню, чувствуя, как вода смывает остатки сна, и заказал доставку обильного позднего завтрака — свежие круассаны, сырную тарелку, фрукты, кофе и свежевыжатые соки. Пока всё готовилось и привозилось, я вышел на террасу. Воздух был чистым, после ночной прохлады, и пахло сосной, влажной землёй и ранним горным теплом — тем особенным утренним запахом, который бывает только на юге, когда ночь уже ушла, а день ещё не наступил в полную силу. Бассейн сверкал кристальной голубизной, и я видел, как солнечные лучи играют на его поверхности, создавая тысячи бликов. На воде ещё плавали несколько лепестков магнолии, сорванные ночным ветром, и я смотрел на них, чувствуя, как внутри меня разливается то самое спокойствие, которое наступает после бури. Я знал, что они скоро проснутся, и день снова начнётся — полный обещаний, тепла и того самого безумия, которое стало нашей общей реальностью. Я поймал себя на почти домашней мысли: нужно будет убрать лепестки с воды, пока девушки не проснулись. Всего несколько дней назад мне и в голову не пришло бы заботиться о таких пустяках.

***

Первой, ближе к часу дня, спустилась Рита. Я сидел на террасе с чашкой кофе, когда услышал её шаги на лестнице — лёгкие, уверенные, без той утренней сонной тяжести, которая бывает у людей, только что проснувшихся. Она появилась в дверном проёме, и я на мгновение задержал на ней взгляд. Она была в одном из моих халатов — тёмно-синем, махровом, который болтался на ней, как на вешалке, сползая с одного плеча и обнажая стройные, загорелые ноги. На ней не было ничего, кроме этого халата, и я знал это наверняка — по тому, как ткань облегала её тело, как она двигалась, как её бёдра слегка покачивались при каждом шаге. Волосы были собраны в небрежный пучок, и несколько влажных прядей выбились, касаясь её шеи. Её лицо без макияжа выглядело уставшим, но умиротворённым — под глазами залегли лёгкие тени, но в них читалась та особая расслабленность, которая бывает после хорошего, долгого сна.

— Привет, предводитель, — хрипловато сказала она, подходя к кофемашине. Её голос был низким, с лёгкой утренней хрипотцой, и я почувствовал, как внутри меня разливается тепло от одного этого звука. Она взяла чашку, налила кофе, и я смотрел, как её пальцы обхватывают фарфор, как пар поднимается над чашкой, касаясь её лица. — Ты вчера нас всех удивил. И порадовал.

— Взаимно, — улыбнулся я, чувствуя, как её слова отзываются где-то в груди. — Чувствуете себя бандитами после ограбления банка?

Она усмехнулась, сделала глоток кофе и посмотрела на меня поверх чашки. Её глаза, ещё слегка заспанные, блеснули тем самым знакомым огнём. Она поставила чашку на стол и потянулась — медленно, с наслаждением, и я видел, как халат приоткрылся, как ткань скользнула по её бедру, и на секунду я увидел тёмную полоску между её бёдер. Она сделала это не случайно — я знал это по лёгкой улыбке, которая тронула уголки её губ.

— Скорее, как самураи после удачной битвы, — парировала она, и в её голосе послышалась та самая лёгкая насмешка, которая появлялась у неё, когда она чувствовала себя уверенно. — Усталые, но довольные.

Я хотел ответить, но в этот момент на лестнице послышались новые шаги. Ира, с ещё мокрыми после душа платиновыми волосами, спустилась в лёгком сарафане, который едва прикрывал её тело. Её кожа блестела, и я видел, как капли воды стекают по её ключицам. Юля появилась следом — её глаза сияли, будто после хорошего сна, а на губах играла лёгкая, почти робкая улыбка. Она была в шортах и простой белой футболке, но выглядела так, будто только что вышла из рекламы летнего отдыха. Последней спустилась Катя — в чёрном купальнике, накинув поверх него лёгкий пляжный кардиган, и её привычная загадочная полуулыбка, казалось, стала ещё более тёплой.

Завтрак превратился в весёлую, непринуждённую трапезу. Мы сидели за столом на террасе, и я смотрел на них, чувствуя, как напряжение предыдущего дня уходит, уступая место чему-то более тёплому, почти домашнему. Они рассказывали смешные истории из жизни кордебалета — о капризных клиентах в клубе, о том, как однажды Ира на сцене порвала чулок в самый неподходящий момент, о том, как Рита заставила директора клуба повысить им гонорар, просто посмотрев на него своим фирменным взглядом. Они смеялись, перебивали друг друга, и я чувствовал, как их смех наполняет пространство, делая его более живым, более тёплым. Смущение и натянутость предыдущего дня исчезли, будто их никогда не было. Теперь мы были сообщниками по этому странному, временному, но невероятно сладкому союзу. Оказалось, что за одним столом мы умеем смеяться и без сценических ролей. Я прислушивался к их рассказам и впервые подумал, что мне будет недоставать даже этих мелких, ничего не значащих подробностей.

После еды они, как и вчера, переоделись в купальники и устроились у бассейна. Солнце стояло уже высоко, и воздух был наполнен тем особенным теплом, которое бывает только в середине дня. Я сидел на шезлонге, смотрел на них и чувствовал, как внутри меня разливается покой. Но сегодня было иначе. Если вчера они держались немного скованно, то теперь их движения были полны сознательной демонстративности. Ира, нанося крем, долго и тщательно втирала его в свои длинные ноги, и я видел, как её пальцы скользят по коже, как она ловит мой взгляд, чуть улыбаясь. Юля, поправляя лямку купальника, будто случайно приоткрыла грудь на долю секунды дольше необходимого, и я заметил, как её щёки слегка покраснели, когда она поймала мой взгляд. Катя просто лежала на животе, расстегнув застёжку на спине, и её спина, шея и ягодицы были открыты солнцу... и моему взгляду. Её кожа блестела, и я видел, как мышцы слегка напрягаются при каждом её движении. Рита, сидя на краю лежака, пила воду и смотрела на меня через тёмные очки, и я чувствовал, как она читает мои мысли — каждая её улыбка, каждый взгляд были наполнены пониманием того, что мы разделили прошлой ночью и что нас ждёт впереди.

Рита, сидя на краю лежака, пила воду и смотрела на меня через тёмные очки. Её лицо было обращено к солнцу, но я знал — она видит меня. Сквозь затемнённые стёкла я чувствовал её взгляд, изучающий, спокойный, чуть насмешливый. Она не торопилась говорить, просто пила воду маленькими глотками, и я смотрел, как капли стекают по её подбородку, как она облизывает губы кончиком языка. В этом жесте не было ничего вызывающего — только лёгкая, усталая грация человека, который знает, что на него смотрят, и позволяет себе быть замеченным. Я чувствовал, как она читает мои мысли — каждая её улыбка, каждый взгляд были наполнены пониманием того, что мы разделили прошлой ночью и что нас ждёт впереди.

Она поставила бутылку на траву, сняла очки и посмотрела на меня в упор. Её глаза блестели на солнце, и в них читалась та самая спокойная уверенность, которая не требовала подтверждения. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая означала, что она уже всё придумала.

— А у тебя там, внизу, шикарная сауна, я видела, — сказала она, и в её голосе я уловил тот же намёк, что и в движениях подруг. — Просто мечта. Так и хочется попариться...

Она не спрашивала. Она намекала. И я понял это с полуслова. Мысль о парилке, наполненной их распаренными, скользкими от пота и масла телами, мгновенно ударила в голову, и ощутил знакомое нетерпение. Я представил их — четыре девушки, мокрые, разгорячённые, с каплями воды, стекающими по их коже, с волосами, прилипшими к вискам и шее. Кровь прилила к паху, и я почувствовал, как член напрягся, откликаясь на эту картину.

— Баня электрическая, — сказал я, и мой голос прозвучал чуть хрипловато. — Минут двадцать — и готова.

Она улыбнулась шире, и в этой улыбке было всё — и благодарность, и вызов, и обещание того, что этот вечер будет не похож на предыдущий. Я встал с лежака, чувствуя, как солнечное тепло касается моей спины, и направился к дому. За моей спиной я слышал тихий смех девушек, шёпот, плеск воды в бассейне — они обсуждали что-то, о чём я мог только догадываться.

Я спустился в подвал. Воздух здесь был прохладным и влажным, пахло деревом и камнем — тем особенным запахом, который бывает только в банях, где дерево впитало в себя годы тепла и влаги. Сауна была огромной — просторное помещение с высоким потолком, где эхо разносилось от каждого шага, отражаясь от кафельного пола и деревянных стен. В центре, на деревянном подиуме, находилось джакузи, которая больше походила на маленький бассейн — круглая, глубокая, с множеством форсунок по бортам. Она была рассчитана человек на восемь, не меньше.

Я подошёл к краю, повернул вентиль. Вода с шумом хлынула из широкого отверстия, с силой ударяя о дно, поднимая первые струи пара. Я смотрел, как она прибывает, как медленно, но уверенно заполняет огромную чашу, скрывая под собой белый кафель. Пар начал подниматься над поверхностью, оседая на моей коже, делая воздух влажным и тяжёлым. Я опустил руку в воду — она была ещё прохладной, но я знал, что джакузи нагреет её быстро. Я представил, как они будут сидеть здесь через час — их тела, скрытые пеной и пузырьками, их лица, расслабленные и блаженные.

Я отошёл от джакузи, оставив вентиль открытым — вода продолжала наполнять чашу, её шум заполнял подвал, смешиваясь с тихим гулом, который начинал доноситься из сауны. Я подошёл к панели управления, нажал кнопку включения. Где-то внутри печи тихо загудел нагревательный элемент — ровный, спокойный гул, который постепенно нарастал, обещая скорый жар. Я постоял несколько секунд, прислушиваясь к этому звуку, к шуму воды, к тому, как воздух начинал прогреваться, как дерево вокруг начинало отдавать накопленное тепло.

Я провёл рукой по тёплому дереву стены, поправил полотенца, разложил их ровнее на полке. Проверил, готовы ли масла и свечи. Всё было на месте. Я ещё раз взглянул на джакузи — вода уже поднялась почти до половины, пар клубился над поверхностью. Я подождал, пока вода поднялась до нужного уровня, и перекрыл вентиль. Только после этого вытер руки о полотенце и поднялся наверх. В подвале остался глухой гул нагревающейся сауны; теперь всё действительно было готово к их приходу.

На террасе их уже не было. Я услышал их голоса из дома — смех, шутки, звуки шагов по лестнице. Они спускались в баню сами, без меня. Я слышал, как хлопнула дверь подвала, как их голоса стали глуше, как вода начала плескаться в джакузи. Я остался наверху, давая им время устроиться, привыкнуть к теплу, войти в нужное состояние. В доме стало тихо, только где-то внизу доносился приглушённый шум воды и редкие смешки. Я подождал. Ровно столько, сколько нужно.

Полчаса спустя, взяв с собой две бутылки охлаждённого белого вина и несколько чистых бокалов, я спустился в банный комплекс. Я слышал их голоса ещё на лестнице — тихие, расслабленные, без той утренней бодрости, которая бывает после сна. В предбаннике пахло влажным деревом и нагретым камнем. Я задержался на площадке лестницы, прислушиваясь к плеску воды и смеху. Я вошёл в помещение с джакузи, и картина, которую я застал, превзошла все мои ожидания.

Они уже были в джакузи — огромном круглом резервуаре, встроенном в деревянный пол, подсвеченном изнутри мягким голубым светом, который делал воду почти прозрачной, но в то же время загадочной. Вода бурлила и пенилась, создавая живую, дышащую массу, которая постоянно двигалась, переливалась, обволакивала их тела. И они были в самом её центре — как русалки, застигнутые в своём гроте, как древние богини, принимающие водные ванны в своём святилище.

Я задержался у входа, не желая прерывать их разговор. Свет от подсветки джакузи мягко пульсировал, создавая на стенах и потолке танцующие голубые блики. Вода бурлила, и я слышал, как пузырьки лопаются у поверхности, как они касаются их тел, скользят по коже, оставляя за собой влажные, блестящие дорожки. Пар поднимался всё выше, оседая на деревянных стенах, собираясь в капли, которые медленно стекали вниз. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри меня нарастает волна — не просто желание, а что-то более глубокое, почти благоговейное. Они были так прекрасны в своей расслабленности, в своей открытости, в том, как они доверяли этому моменту, этому теплу, этой воде. Я стоял, не решаясь шагнуть, боясь, что звук моих шагов нарушит эту хрупкую гармонию.

Но Рита почувствовала моё присутствие. Её глаза были закрыты, но я видел, как дрогнули её ресницы, как уголки её губ чуть приподнялись. Она открыла один глаз, потом второй — медленно, с той же ленивой грацией, с которой она делала всё. Её взгляд нашёл меня, и её губы растянулись в широкой, понимающей улыбке. В ней не было удивления — только то самое спокойное, тёплое знание, которое делало её лидером в этом маленьком мире, который мы создали.

— А вот и наш банщик, — лениво произнесла она, и её голос, низкий и чуть хриплый от пара, звучал как приглашение. — Вино принёс... Молодец. Залезай к нам, вода божественна.

Она приподняла руку, и я видел, как вода стекает по её пальцам, как капли падают обратно в джакузи, создавая маленькие круги на поверхности. Её жест был приглашением, и я чувствовал, как она ждёт моего ответа. Я поставил бутылки на край джакузи и принялся раздеваться, чувствуя на себе её внимательный взгляд.

Я шагнул в воду. Пузырьки щекотали кожу, тепло понемногу расслабляло мышцы. Я сел напротив них, и наша маленькая круглая вселенная замкнулась. Мы были в центре этого светящегося голубого пространства, отрезанные от мира, и ничто за пределами этой воды не имело значения.

Я разлил вино по бокалам и передал их девушкам. При этом наши пальцы соприкоснулись — я чувствовал тепло их рук, влагу на их коже, лёгкое дрожание, которое передавалось от одного к другому. Мы выпили молча, и я смотрел, как вино касается их губ, как они сглатывают, как они улыбаются друг другу. Глазами мы говорили гораздо больше, чем словами — я видел в их взглядах благодарность, расслабление, и то самое обещание, которое витало в воздухе между нами.

Затем Рита потянулась к краю джакузи. Её движения были медленными, ленивыми, как у кошки, которая знает, что ей никуда не нужно спешить. Её взгляд стал томным и приглашающим, и я чувствовал, как он проникает в меня, согревая изнутри. Она взяла флакон с жидким мылом, стоявший на бортике, и, не сводя с меня глаз, перевернула его. Густая, перламутровая жидкость вылилась в воду между нами — щедро, не экономя. Пена взметнулась мгновенно, как белое облако, вздыбилась, разрастаясь, заполняя пространство между нами. Густая, белоснежная, пахнущая кокосом и ванилью, она накрыла поверхность воды, скрывая наши тела под пушистым, непрозрачным одеялом. Теперь были видны только лица, плечи и... выпуклости грудей, чьи тёмные верхушки слегка проглядывали сквозь пену, как островки в молочном море. Я смотрел на них, на то, как пена касается их ключиц, как она колышется при каждом их движении, и чувствовал, как внутри меня разливается странное, почти сновидческое спокойствие.

Именно в этот момент, под прикрытием этой пенной завесы, под действием вина, расслабления и накопившегося напряжения, началось то, что уже нельзя было назвать просто сексом. Это была оргия в замедленном темпе, сладкая, ленивая, почти сновидческая, где время текло иначе, а каждое прикосновение длилось вечность.

Сначала поцелуи. Они начались спонтанно, без слов, без плана. Я потянулся к Кате, чьи губы были ближе всего. Её поцелуй был глубоким, с долей той же агрессии, что и прошлой ночью, но теперь смягчённый теплотой воды и вина. Её язык скользнул в мой рот, пробуя, играя, и я чувствовал, как её пальцы касаются моей шеи, притягивая меня ближе. Потом я повернулся к Рите — её губы были опытными и властными, она целовала так, будто знала, что я хочу, и давала мне это без остатка. Потом Ира — сладкие и жадные, её язык был быстрым, нетерпеливым, и я слышал, как она тихо стонет в поцелуй. Потом Юля — нежные, почти робкие, но я чувствовал, как под этой робостью скрывается тот самый огонь, который она только начала открывать в себе. И снова по кругу, снова, и я терял счёт, терял имена, терял себя в этом бесконечном калейдоскопе губ, языков, дыханий. Вскоре мы целовались все одновременно, образуя странный, шевелящийся букет из сплетённых тел, рук и губ. Я не знал, чьи руки касаются моей спины, чьи пальцы скользят по моей груди, чьё дыхание я чувствую на своей шее.

В пене было не видно, чья именно рука скользнула по моему животу, чьи пальцы вцепились в моё бедро, чья ладонь нащупала мой член, уже стоящий колом под водой. Тёплая, скользкая, она обхватила его, и я почувствовал, как её пальцы сжимаются вокруг него, пробуя его тяжесть, его пульсацию. Я не знал, кому принадлежала эта рука — Ире, Рите, Юле, Кате — и это не имело значения. В этой пенной невесомости границы стирались, и мы были одним сплетённым, дышащим существом, которое двигалось в едином ритме. Я закрыл глаза и отдался этому ощущению — теплу воды, вину на губах, прикосновениям, которые приходили из ниоткуда, и чувствовал, как внутри меня нарастает волна, которая обещала быть долгой и сладкой.

Их было четверо, а я один. И они использовали это численное преимущество с изощрённой нежностью, которая не оставляла мне ни шанса, ни желания сопротивляться. Я чувствовал себя в центре водоворота, где каждая волна приносила новое ощущение, новое прикосновение, новый вкус. Пока одна целовала меня в губы — медленно, глубоко, её язык скользил по моему, пробуя, играя, заставляя меня забыть, как дышать, — другая покусывала мочку уха, и её дыхание было горячим и влажным, касаясь моей шеи, вызывая мурашки, которые бежали по спине вниз, к позвоночнику. Третья ласкала языком мои соски — лёгкие, круговые движения, которые заставляли моё тело выгибаться навстречу, и я чувствовал, как каждый мускул напрягается в ответ на её прикосновение. А четвёртая... четвёртая опустилась под воду.

Я почувствовал, как её руки легли на мои бёдра, скользнув по коже, мокрой и горячей, как её пальцы сжались, притягивая меня ближе, как она наклонилась, и я ощутил тепло её дыхания на своём члене, даже сквозь воду. Четвёртая взяла мой член в рот под водой. Я почувствовал, как её губы сомкнулись вокруг моей головки, как её язык скользнул по уздечке, как она начала сосать — медленно, ритмично, и я не мог понять, чей это рот. Иры, с её жадной, профессиональной страстью? Юли, нежной и робкой, но уже научившейся доставлять удовольствие? Кати, тёмной и опасной, с её колдовскими губами? Или Риты, властной и уверенной, которая знала, как брать и как отдавать? Я не знал, но это не имело значения. Каждая из них была в этом моменте, и каждая из них давала мне то, что я хотел.

Ощущение было сюрреалистичным: тепло и влага её рта, усиленные теплом и влагой воды, пульсация пузырьков джакузи вокруг ствола, которые создавали лёгкую, щекочущую вибрацию, смешиваясь с движениями её языка. Я чувствовал, как вода окружает нас, как она движется в такт её ритму, как пузырьки касаются моей кожи, усиливая каждое ощущение. Я не знал, где заканчивается её рот и начинается вода, где моё тело и где их тела. Всё слилось в одно — тёплое, влажное, пульсирующее.

Я застонал, и звук был поглощён водой и гулом насоса. Он ушёл в глубину, растворился в пузырьках, исчез в темноте джакузи, где её язык продолжал свою работу. Я откинул голову назад, чувствуя, как её ритм становится более уверенным, как она берёт меня глубже, как её пальцы сжимаются на моих бёдрах, притягивая меня ближе. Я чувствовал, как волна удовольствия поднимается откуда-то изнутри, как она растёт, заполняя каждую клетку моего тела, и я знал, что этот момент, этот водоворот ощущений, это слияние тел и воды останется со мной надолго. Я был окружён, обезоружен, побеждён — и я был счастлив быть побеждённым.

Они менялись местами, как хорошо отлаженный механизм наслаждения — без слов, без заминок, будто репетировали этот танец сотни раз. Одна рука уступала место другой, одни губы сменялись другими, и я чувствовал, как их тела перетекают вокруг меня, как вода, как музыка, как сон. Я терял счёт времени, терял имена, терял себя. Остались только ощущения — тёплые, влажные, бесконечные.

Юля, вспомнив вчерашний урок, снова оказалась на мне. Я почувствовал, как её колени коснулись моих бёдер, как она приподнялась, ориентируясь в пене, как её рука скользнула под воду и направила мой член к своему входу. Медленно, с той же робкой, но уже осознанной уверенностью, она опустилась на меня. Её влагалище было узким и горячим — обжигающе горячим, как будто она хранила в себе весь жар этой бани. Оно сжимало меня с такой силой, будто хотело выжать всё до капли, будто боялось, что я исчезну, если она ослабит хватку. Она замерла на мгновение, привыкая к моей глубине, и я видел, как её глаза закрылись, как её губы приоткрылись, как на её лице появилась та самая маска чистого, бездумного блаженства. Она начала двигаться медленно, почти медитативно — её бёдра описывали плавные круги, и я чувствовал, как каждый её мускул внутри сжимается и расслабляется в такт её дыханию. Её дыхание было глубоким и ровным, но я слышал, как оно становится всё более прерывистым, как она начинает тихо постанывать, не в силах сдерживать себя.

А вокруг, как сирены, вились другие. Катя целовала мою шею — её губы были горячими и настойчивыми, она покусывала кожу, оставляя за собой влажные, прохладные следы, от которых по моему телу пробегали мурашки. Её пальцы скользили по моей груди, касаясь сосков, сжимая их, дразня, и я чувствовал, как её дыхание касается моей кожи, как она шепчет что-то на ухо, но я не мог разобрать слов — только её голос, низкий и тёмный, вибрирующий в моём ухе. Ира массировала мои яички под водой — её пальцы были умелыми и настойчивыми, она сжимала их, поглаживала, перебирала, и я чувствовал, как каждое её прикосновение добавляет остроты движениям Юли, как оно усиливает каждое ощущение, делая его почти невыносимым.

А Рита, стоя на коленях позади Юли, ласкала её грудь — я видел, как её руки скользят по груди Юли, как она сжимает её, как её пальцы играют с сосками, как она шепчет ей что-то на ухо. Я не слышал слов, но я видел, как Юля вздрагивает от каждого шёпота, как её тело напрягается, как её стоны становятся громче, более отчаянными. Рита целовала её шею, покусывала мочку уха, и я чувствовал, как её присутствие позади Юли добавляет ей уверенности, как она отдаётся этому моменту полностью, без остатка. Я смотрел на них, на это сплетение тел, рук, губ, и чувствовал, как внутри меня нарастает волна, которая грозила смыть всё на своём пути — но я не хотел её останавливать. Я хотел, чтобы она накрыла меня, чтобы я утонул в ней, в этом водовороте, в этой пене, в этих четырёх женщинах, которые сделали меня центром своего мира

Потом была Ира. Она ловко, без лишних слов, сменила Юлю. Я почувствовал, как её руки коснулись моих плеч, как она развернулась и, опершись о бортик джакузи, приподнялась, открываясь мне. Её пышные ягодицы скользнули по моему животу, и я услышал, как она тихо засмеялась, чувствуя мою готовность. Я взял её за бёдра — её кожа была мокрой, горячей, скользкой от воды и пота, — и, держа её, начал входить. Она встретила меня без сопротивления, её тело было податливым, как воск, и она приняла меня в себя с той же жадной лёгкостью, с которой танцевала на сцене. Я вгонял себя в неё, чувствуя, как её плоть обхватывает меня, как она сжимается и разжимается в такт моим движениям, и я смотрел, как подрагивают мышцы её спины при каждом моём толчке. Её пальцы впились в край джакузи, и я слышал, как она дышит — глубоко, прерывисто, с тихими, довольными стонами, которые смешивались с плеском воды и гулом насоса.

А потом Катя. Она не ждала, не просила — она просто оказалась сверху, сев на меня с той же отчаянной, почти яростной энергией, которая была в ней самой. Её чёрные волосы, мокрые и тяжёлые, прилипли к лицу и груди, и я видел, как вода стекает по её ключицам, смешиваясь с потом. Она скакала на мне, не сдерживаясь, не замедляясь, и я чувствовал, как её тело принимает меня глубоко, без остатка, с той самой яростью, которая была в её колдовских глазах. Её глаза сверкали в полумраке подвала безумием и восторгом, и я видел, как она кусает губы, как её дыхание становится всё более прерывистым, как она уже не контролирует себя, а просто отдаётся этому водовороту. Я чувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг меня, как она пульсирует, как она берёт меня так, будто я был её последним спасением. Её пальцы вцепились в мои плечи, и я чувствовал, как её ногти оставляют следы на моей коже — лёгкую, приятную боль, которая добавляла остроты этому моменту. Она кончала, не сдерживаясь, и я чувствовал, как её тело содрогается, как её крик замирает в горле, а она продолжает двигаться, не давая мне остановиться.

И наконец, Рита. Она ждала до последнего, позволяя другим взять своё, но я знал — она завершит это. Когда Катя соскользнула с меня, обессиленная, Рита взяла инициативу в свои руки. Она подплыла ко мне, её движения были плавными, почти королевскими, и я чувствовал, как её руки легли на мои плечи, как она посмотрела мне в глаза. Она контролировала ритм, она задавала глубину, она решала, когда ускориться, когда замедлиться. Я чувствовал, как она берёт меня в себя, как её властное, уверенное тело обхватывает меня с той же мощной чувственностью, которая была в её танце. Она двигалась медленно, глубоко, и я чувствовал, как каждый её мускул работает, как она доводит меня до точки кипения, не позволяя мне кончить, снова и снова отодвигая этот момент. В её движениях была такая сила, такая уверенность, что я чувствовал, как теряю над собой контроль, как моё тело становится её инструментом, её игрушкой, её победой. Я чувствовал, как внутри меня нарастает волна, как она растёт, заполняя каждую клетку, и я знал — когда она позволит мне, я взорвусь.

И вот настал момент финального аккорда. Я стоял в центре джакузи, вода доходила мне до пояса, обтекала мои бёдра, касалась пульсирующего живота. Пузырьки лопались вокруг, создавая лёгкое, почти невесомое ощущение, но внутри меня всё было напряжено, как струна, готовая лопнуть. Они сидели передо мной на противоположном бортике — все четверо, мокрые, запыхавшиеся, с разгорячёнными от пара и страсти лицами, с глазами, полными ожидания. Их волосы прилипли к вискам и шее, вода стекала по их телам, смешиваясь с потом и каплями вина, которые всё ещё блестели на их губах. Они смотрели на меня, и в их взглядах не было ни тени страха или сомнения — только предвкушение, только готовность принять то, что должно было произойти. Я чувствовал, как мощная, неотвратимая волна поднимается от самых пят, проходя сквозь позвоночник, разливаясь по всему телу, заполняя каждую клетку.

Я схватил свой пульсирующий член, и в этот момент мир сузился до одной точки. Я встретился взглядом с каждой из них по очереди — с Ритой, чьи глаза были тёплыми и властными; с Ирой, чей взгляд был жадным, почти голодным; с Юлей, которая смотрела на меня с тем самым удивлением и восторгом, которые я видел у неё в первую ночь; с Катей, чей колдовской взгляд был спокоен и глубок, как бездонный колодец. Я чувствовал, как они смотрят на меня в ответ, как их дыхание замирает в ожидании. Я начал.

Первая горячая, густая струя вырвалась из меня и, перелетев через воду, коснулась щеки Риты — её кожа была влажной и горячей, и я видел, как белая дорожка медленно стекает по её ключице, смешиваясь с каплями воды и исчезая в ложбинке между грудей. Рита не моргнула, не отпрянула. Она только улыбнулась — той самой понимающей, медленной улыбкой, которая была наградой за всё, что мы пережили вместе.

Следующая струя, более жидкая, скользнула по подбородку Иры, коснулась её губ и стекла на грудь, оставляя за собой влажный блестящий след. Ира слегка приоткрыла рот, будто пробуя на вкус, и я видел, как её язык скользнул по губам, собирая капли. Её глаза были полузакрыты, и в этом жесте было столько животной благодарности, что у меня перехватило дыхание.

Третья дуга, белая на фоне мягкой голубой подсветки, легла на грудь и живот Юли. Она вздрогнула, когда горячие капли коснулись её кожи, и я видел, как на её лице появилось то самое выражение — смесь удивления и блаженства, которое делало её такой трогательной. Она смотрела на меня снизу вверх, и я чувствовал, как она принимает этот жест, как подношение, как завершение чего-то важного между нами.

И последние, уже слабые толчки, оставили жемчужные капли в тёмных, мокрых волосах Кати и на её полуоткрытых, улыбающихся губах. Она не отворачивалась, не пыталась стереть их. Она просто сидела, глядя на меня сквозь свои длинные ресницы, и я видел, как её язык медленно скользнул по нижней губе, собирая остатки моего семени. В этом движении было столько тёмной грации, столько власти, что я на мгновение забыл, как дышать.

Они не моргнули, не отвернулись. Они приняли это, как дань, как завершение ритуала — так принимают дары в древних храмах, не стыдясь и не смущаясь. Картина была одновременно неприличной и невероятно прекрасной: их лица, разукрашенные моим семенем, смешанным с пеной, каплями воды и отсветами голубого света. Я смотрел на них, на четыре мокрых, разгорячённых лица, на белые дорожки, стекающие по их коже, и чувствовал, как внутри меня разливается долгожданная пустота, смешанная с благодарностью. Они сидели неподвижно несколько секунд, словно позируя для невидимого художника, который запечатлевал этот момент на вечном полотне. А потом они одновременно рассмеялись — тихим, счастливым, немного безумным смехом, который разнёсся по бане, смешиваясь с шипением воды и гулом насоса, и я чувствовал, как этот смех проникает в моё тело, согревая его изнутри

— Ну, ты даёшь, — повторила Рита своё вчерашнее восклицание, но теперь в нём звучало настоящее восхищение, смешанное с той самой тёплой, усталой улыбкой, которая появлялась у неё, когда она была по-настоящему довольна. Её голос был низким, чуть хрипловатым от пара и вина, и я слышал в нём не просто слова — я слышал благодарность, уважение, и ту самую лёгкую, игривую искру, которая делала её лидером. Она смотрела на меня, и в её взгляде было столько тепла, что я на мгновение забыл, как дышать.

— Да, я такой, — выдохнул я, чувствуя, как улыбка расплывается по моему лицу, смешанная с лёгкой, почти сонной усталостью. Я опустился обратно в воду, и она обняла меня — теперь уже не горячая, а чуть прохладная, но приятная, как освежающий финал после долгого, изнурительного бега. Я чувствовал, как силы покидают меня, как мышцы расслабляются, отпуская последнее напряжение, как внутри меня воцаряется та сладкая, долгожданная пустота, которая бывает только после настоящего, полного слияния.

Мы ещё немного посидели в остывающей воде, допивая вино, уже почти не разговаривая. Тишина была тёплой и комфортной — не та неловкая тишина, которая возникает между незнакомцами, а та, которая бывает между людьми, пережившими что-то важное вместе. Бокалы опустели, и я смотрел, как капельки вина стекают по стеклу, смешиваясь с водой на моих пальцах. Я чувствовал, как их дыхание, уже ровное и спокойное, касается моей кожи, как их присутствие заполняет пространство вокруг меня, делая его полным, завершённым. В такие минуты я яснее всего понимал разницу между шумным общим весельем и простой возможностью спокойно помолчать рядом. Именно второго мне в Риге чаще всего не хватало.

Потом Рита, как капитан, который знает, что пора поднимать якорь, слегка хлопнула ладонью по воде и объявила: «Так, девки, собираемся. Скоро на сцену». Её голос был деловым, но в нём слышалась лёгкая, почти незаметная нотка сожаления — она не хотела уходить из этого момента, но знала, что работа не ждёт. Девушки нехотя, с театральными вздохами, начали выбираться из джакузи. Я смотрел, как вода стекает с их тел, как она блестит на их коже, как капли падают обратно в воду, создавая маленькие круги на поверхности. Ира первой встала, потянулась, и я видел, как её мышцы напряглись под влажной кожей. Юля выбралась следом, и я заметил, как она слегка поёжилась от прохладного воздуха. Катя, не спеша, поднялась, и её колдовской взгляд на мгновение задержался на мне, прежде чем она отвернулась. Рита выбралась последней, и её улыбка была последним, что я видел перед тем, как они направились к лестнице, их шаги зазвучали по деревянным ступеням, а голоса стали тише, удаляясь в сторону душевой.

Я остался один в подвале, среди запахов хвои, пота и секса, смешанных с лёгким ароматом кокоса и ванили от пены. Вода в джакузи медленно успокаивалась, переставая бурлить, и я смотрел, как пузырьки исчезают, как поверхность становится гладкой и неподвижной. Я слышал, как наверху зашумела вода в душе, как застучали каблуки, как зазвенели голоса — они смеялись, переговаривались, смывая с себя следы нашего безумства, готовясь к другой жизни, к сцене, к зрителям. Я сидел в тишине, слушая этот отдалённый шум, и чувствовал, как внутри меня разливается странное, почти меланхоличное спокойствие. Я впервые за день не торопился вслед за ними. Пусть за дверью снова звучит обычная жизнь, а здесь пока останется короткая пауза, в которой можно разобраться со своими мыслями.

Я собрал бокалы, поставил их на край, вытер джакузи — провёл рукой по тёплому, влажному бортику, чувствуя, как вода остывает под моими пальцами. Потом выключил свет, и голубая подсветка погасла, погружая подвал в мягкий полумрак. Я постоял несколько секунд в темноте, прислушиваясь к тишине, и только потом начал подниматься по лестнице. Ступени скрипели под моими ногами, и каждый шаг возвращал меня из того мира, который мы создали вместе, обратно в реальность.

Поднимаясь, я поймал себя на мысли, что испытываю странное чувство — не просто опустошение после оргазма, а глубочайшее, почти философское удовлетворение. Как будто мне удалось прикоснуться к чему-то дикому, прекрасному и мимолётному, что вот-вот ускользнёт. Я знал, что это не продлится вечно, что у них есть работа, что у меня — обратный билет в Ригу, что всё это — всего лишь эпизод, яркая, сочная страница в книге жизни.

Глава 8. Дни и ночи

Наш необычный марафон длился чуть больше двух недель. Дни смешались с ночами. Оставались лишь утра, когда девушки возвращались с работы и падали на кровати, и вечера, когда просыпались, потягиваясь, и начинали новый круг. Я перестал считать часы, перестал различать дни недели. Каждое утро я просыпался от прикосновения губ, каждой ночью меня будил их смех или шёпот. Дом жил по своему ритму, который задавали они. И всё же были в этой расплывчатой череде вполне земные вещи: продукты, которые кто-нибудь забывал купить, полотенца, не успевавшие высохнуть, и чашки, появлявшиеся по всему дому. Эти следы совместного быта незаметно делали происходящее реальнее любого воспоминания.

Послеобеденные томные ласки у бассейна стали нашим ритуалом. Они лежали на шезлонгах, их кожа блестела от масла и пота, и я сидел рядом, смотрел, как они потягиваются, как их руки скользят по своим бёдрам, как они ловят мой взгляд и улыбаются. А потом — вода, прохладная и обжигающая одновременно, их руки и губы под водой, тайные, игривые па, которые никто не видел, но которые обещали вечерние свершения. Я чувствовал, как их пальцы касаются моего тела под водой, как их ноги переплетаются с моими, как они шепчут что-то друг другу на ухо, и я знал — это только начало.

Банные ритуалы в подвале стали нашим убежищем. Влажное тепло, аромат масел и неспешные разговоры помогали забывать о часах и делах. Мы сидели в воде, пили вино, смеялись, и я чувствовал, как их руки касаются моей спины, как их губы находят мои плечи, как их дыхание становится моим дыханием. Эти вечера были наполнены лёгкостью, теплом и тем особенным чувством близости, которое не требует слов.

И, конечно, главные спектакли — в просторной хозяйской спальне, на широкой кровати, которая стала ареной наших безумств. Шёлк простыней помнил их тела, подушки хранили запах их волос, и я просыпался каждое утро в центре этого хаоса, чувствуя, как их руки переплетаются с моими, как их дыхание касается моей шеи. Мы не просто занимались сексом — мы создавали историю, которая писалась каждую ночь, каждый час, каждое мгновение.

Мы перепробовали всё, на что хватило фантазии и выносливости. Оргии, где я был центром их вселенной, а они — её вращающимися, поющими планетами. Я лежал на спине, и их руки, их губы, их языки скользили по моему телу, покрывая его влажными следами, и я чувствовал, как они делят меня между собой, как они передают друг другу моё тело, как драгоценный дар. Нежные сеансы, где я посвящал час одной из них, исследуя каждую складку, каждый изгиб, доводя до изнеможения долгими, изощрёнными ласками. Я смотрел, как они закрывают глаза, как их дыхание становится прерывистым, как они теряют контроль, и чувствовал, как это доверие наполняет меня чем-то большим, чем просто желание.

***

Даже застенчивая Юля, подогретая вином и всеобщей раскованностью, однажды ночью сама, шёпотом попросила меня попробовать «как у Иры». Мы лежали в темноте, и я уже почти проваливался в сон, когда почувствовал, как её пальцы коснулись моей руки — сначала робко, потом настойчивее. Я открыл глаза и увидел, как она смотрит на меня в полумраке, её глаза блестели, а на губах застыла та самая улыбка, в которой смешались робость и решимость. Она не сказала больше ни слова — только придвинулась ближе, и я понял всё без слов. Я взял её лицо в ладони, чувствуя, как её кожа горит под моими пальцами, и поцеловал её, медленно, глубоко, давая ей время привыкнуть к моей инициативе. Её дыхание участилось, и я чувствовал, как она тает в моих руках, как её тело становится более податливым, более открытым.

Мы двигались в темноте, и я слышал, как её стоны становятся всё более откровенными, как она перестаёт сдерживать себя. Её тихий, переходящий в захлёбывающийся крик оргазм и последующее искреннее, полное удивления «ого...» стали одним из самых трогательных моментов. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и я видел в них не только удивление, но и ту самую искру, которая появляется, когда человек открывает в себе что-то новое. Её щёки горели, она сжимала простыню в кулаках, и я чувствовал, как она смотрит на меня с благодарностью, которую невозможно выразить словами.

Она ещё не отошла от дрожи, когда я почувствовал, как её пальцы снова коснулись моей руки — на этот раз более настойчиво, почти требовательно. Я повернулся к ней, и в её глазах, всё ещё влажных от пережитого удовольствия, я увидел новый огонь. Она придвинулась к моему уху, и её голос, низкий и хриплый, прошептал то, чего я не ожидал услышать от неё в эту ночь. Она просила попробовать то, что я делал с Катей. В её голосе не было прежней робости — только тихая, но твёрдая решимость, которая заставила меня замереть на мгновение. Я посмотрел на неё, и в полумраке увидел, как её глаза блестят в ожидании, как на её губах застыла та самая улыбка, в которой смешались страх и решимость. Она была готова. И она хотела этого.

Я взял её за руку, чувствуя, как её пальцы дрожат, но она не отняла руку. Я провёл ладонью по её спине, чувствуя, как её кожа покрывается мурашками, и шепнул ей, чтобы она расслабилась, чтобы доверилась мне. Она кивнула, и я видел, как она делает глубокий вдох, как её плечи опускаются, как её тело становится более податливым. Я был осторожен. Медленно, с той же нежностью, с которой я входил в неё в первую ночь, я готовил её. Мои пальцы, скользкие от лубриканта, касались её тугого отверстия, и она вздрагивала при первом прикосновении, но не отстранялась. Она доверяла мне, и я чувствовал это по тому, как её тело расслаблялось под моими руками, как она позволяла мне делать то, что я хотел. Я массировал её круговыми движениями, и я слышал, как её дыхание становится более глубоким, более ровным, как она начинает привыкать к этому ощущению.

Когда я ввёл первый палец, она замерла, прикусив губу так сильно, что я видел, как побелела кожа вокруг зубов. Её глаза широко распахнулись, и в них отразился свет ночника, стоявшего на тумбочке. Я видел, как слёзы выступили на её глазах — не от боли, а от избытка ощущений, от того, что она впервые чувствовала что-то подобное. Она не отводила взгляда, и я видел, как в её глазах смешались страх, любопытство и то самое доверие, которое она дарила мне с первой нашей ночи. Её пальцы вцепились в простыню с такой силой, что костяшки побелели, и я чувствовал, как её тело напрягается, как каждая мышца становится твёрдой, но она не останавливала меня, не просила остановиться. Она просто дышала — глубоко, шумно, пытаясь справиться с этим новым, непривычным ощущением, которое заполняло её изнутри.

Я двигался медленно, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг моего пальца, как они сопротивляются и одновременно принимают меня. Я чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, становясь более глубоким, более ритмичным, как она начинает привыкать к моей глубине. Я видел, как её веки дрожат, как она закрывает глаза и открывает их снова, пытаясь осознать то, что происходит. Я шептал ей что-то тихое, успокаивающее, и я чувствовал, как её тело постепенно расслабляется, как напряжение начинает уходить, уступая место новому, более глубокому ощущению. Она выдохнула — долгий, прерывистый выдох, который перешёл в тихий стон, и я чувствовал, как её мышцы ослабевают, принимая меня глубже.

Когда я добавил второй палец, я слышал, как она ахнула — тихо, удивлённо, и я видел, как её пальцы вцепились в простыню ещё сильнее, но она не остановила меня, не сказала ни слова. Её дыхание становилось всё более прерывистым, всё более глубоким, и я чувствовал, как её тело начинает двигаться в такт моим движениям, как она подаётся навстречу, принимая меня. Я слышал, как она шепчет что-то, но не мог разобрать слов — только звуки, только её голос, низкий и хриплый, который смешивался с моим дыханием. Я чувствовал, как она привыкает ко мне, как её мышцы расслабляются, принимая мою глубину, как её тело становится более податливым, более открытым.

Я вошёл в неё, и она замерла на мгновение. Её тело напряглось, я чувствовал, как её мышцы сжались вокруг моего члена, плотно обхватывая его, как она задержала дыхание, пытаясь привыкнуть к моей глубине, к моей толщине. Моя головка упиралась в её тугую плоть, и я чувствовал, как её внутренние мышцы пульсируют вокруг меня, сжимаясь и разжимаясь в такт её дыханию. Её пальцы, сжимавшие мою руку, дрогнули, и я слышал, как она выдохнула — долгий, прерывистый выдох, который перешёл в тихий, сдавленный стон.

Я замер, давая ей время, чувствуя, как её тело постепенно расслабляется, как напряжение начинает уходить, уступая место новому, более глубокому ощущению. Её внутренние стенки обхватывали мой член, горячие и влажные, и я чувствовал, как они пульсируют вокруг меня, как она привыкает к моей глубине. Её бёдра слегка дрожали, и я чувствовал, как её кожа становится горячей под моими пальцами, как она покрывается лёгкой испариной. Я смотрел на неё, на её лицо, и видел, как её глаза закрыты, как её губы приоткрыты, как она дышит глубоко и ровно, пытаясь справиться с этим новым ощущением.

А потом я начал двигаться — медленно, осторожно, чувствуя, как её тело постепенно открывается мне навстречу. Каждое моё движение было плавным, размеренным, и я слышал, как её дыхание становится более глубоким, более ритмичным, как она начинает двигаться в такт моим движениям, как её бёдра слегка подаются навстречу. Я чувствовал, как мой член скользит внутри неё, как он проходит сквозь её влажную, горячую плоть, как её мышцы сжимаются и разжимаются вокруг моего ствола, создавая тот самый ритм, от которого у меня перехватывало дыхание. Каждый сантиметр моего члена погружался в неё, и я чувствовал, как она принимает меня, как её тело становится более податливым, более открытым, как она перестаёт бояться и начинает доверять этому моменту. Её пальцы сжимали мою руку, и я слышал, как её стоны становятся всё более откровенными, всё более уверенными, как она перестаёт сдерживать себя, позволяя своим чувствам вырваться наружу.

Я ускорился, чувствуя, как мой член скользит внутри неё всё быстрее, как её влажные стенки обхватывают его всё плотнее. Я чувствовал, как каждое моё движение отдаётся в моём теле, как тепло её тела передаётся мне через мой член, как она сжимается вокруг меня в такт моим движениям. Я слышал, как она стонет громче, как её голос срывается на высокие, пронзительные ноты, как она шепчет моё имя, вплетая его в свои стоны. Я чувствовал, как она тает в моих руках, как её тело становится всё более горячим, всё более влажным, как она приближается к пику. Мои яйца напряглись, и я чувствовал, как внутри меня нарастает то самое напряжение, которое предвещает разрядку. Её пальцы сжимали мою руку с такой силой, что я чувствовал лёгкую боль, но это была приятная боль, которая добавляла остроты этому моменту.

Я чувствовал, как её внутренние мышцы пульсируют вокруг моего члена, как они сжимаются и разжимаются, создавая невероятное, почти невыносимое давление на мою головку. Я видел, как её лицо искажается от напряжения, как она кусает губу, как слёзы блестят на её ресницах, и я знал — она уже на грани. Я чувствовал, как её тело начинает содрогаться в предвкушении разрядки, и я знал, что эта разрядка будет мощной и долгой. Я ускорил ритм, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг меня всё сильнее, как она уже не контролирует себя, как она полностью отдаётся этому моменту, позволяя мне вести её к той самой точке, за которой начинается освобождение.

Она кончила тихо, почти беззвучно — только короткий, сдавленный вздох, который замер у неё в горле. Но я чувствовал всё. Мощные, пульсирующие волны оргазма прокатились через её тело, и я ощущал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг моего члена в ритмичных, долгих спазмах. Каждая пульсация отдавалась в моём теле, передаваясь через мой член, который всё ещё был внутри неё, чувствуя, как она сжимается и разжимается, как её тепло становится ещё более интенсивным, как она высасывает из меня каждое движение. Её пальцы вцепились в простыню с такой силой, что я видел, как побелели костяшки, как ткань натянулась под её пальцами, готовая порваться. Её дыхание замерло на мгновение — я чувствовал, как она затаила дыхание, как её грудь перестала подниматься, как всё её тело застыло в этом моменте чистого, абсолютного наслаждения. А потом оно вырвалось наружу — долгий, облегчённый выдох, который перешёл в тихий, прерывистый стон. Её тело обмякло, расслабилось, и я чувствовал, как напряжение, которое копилось в ней всю ночь, наконец отпустило её.

Я замер, давая ей время прийти в себя, чувствуя, как её мышцы всё ещё пульсируют вокруг меня, как они медленно успокаиваются, как её дыхание постепенно выравнивается. Я смотрел на неё, на её лицо, и видел, как слёзы скатываются по её щекам — не от боли, а от переизбытка чувств, от того, что она только что пережила что-то новое, что-то, что изменило её. Её глаза были закрыты, но я видел, как дрожат её ресницы, как она пытается осознать то, что с ней произошло. Я медленно, осторожно вышел из неё, чувствуя, как её мышцы сжимаются в последний раз, провожая мой член, как она вздыхает от потери. Я провёл рукой по её спине, чувствуя, как её кожа влажна и горяча, как она слегка дрожит под моими пальцами.

Она медленно повернулась ко мне, и я увидел её глаза — влажные, блестящие, с той самой улыбкой, которая делала её такой трогательной. В ней было столько удивления, столько благодарности, столько новой, только что открытой уверенности, что у меня перехватило дыхание. Её руки обвили мою шею, и она прижалась ко мне, и я чувствовал, как её тело всё ещё дрожит, как её дыхание постепенно выравнивается, как она шепчет что-то тихое, что я не мог разобрать — слова благодарности, слова удивления, слова, которые были только для меня. Я обнял её в ответ, прижимая к себе, чувствуя, как её тепло передаётся мне через кожу, как её сердце бьётся где-то рядом с моим, как она медленно успокаивается в моих руках. Я чувствовал запах её волос — сладкий, цветочный, смешанный с запахом нашего пота и секса, и это был самый прекрасный запах, который я мог представить.

Я знал, что эта ночь останется с ней навсегда — как первый раз, когда она позволила себе открыться чему-то новому, как первый раз, когда она доверилась мне до конца. Я чувствовал, как она засыпает в моих руках, как её тело становится более расслабленным, более спокойным, как её дыхание становится ровным и глубоким. Я смотрел на неё, на её лицо, расслабленное и безмятежное, и чувствовал, как внутри меня разливается странное, тёплое чувство — смесь гордости, благодарности и той самой близости, которая не нуждается в словах. Я знал, что это был не просто секс — это был момент, который изменил нас обоих. Я поцеловал её в макушку, чувствуя, как её пальцы слегка сжимаются на моей груди, и закрыл глаза, позволяя себе провалиться в сон рядом с ней, чувствуя, как её тепло согревает меня изнутри.

***

Катя оказалась той, кто открыл во мне вкус к лёгкой, эстетичной доминантности. С ней я впервые понял, что власть может быть не грубой, а красивой. Мы играли в игры, где шёлковые шарфы становились границами, а её покорные взгляды снизу вверх — наградой. Она смотрела на меня так, будто я был её выбором, а не её хозяином, и в этом была её сила. Следы её помады на моём теле оставались на следующий день, и я ловил себя на том, что провожу по ним пальцами, вспоминая её шёпот и то, как она доверяла мне то, что не доверяла никому другому. Она была сильной — до хруста в пальцах, до скрипа зубов, — но позволяла себе быть уязвимой только со мной. И это доверие было для меня не просто лестью, а испытанием, которое я принимал с благодарностью.

Ира была полной противоположностью — она брала от жизни всё, без остатка, и требовала ещё. Её гедонизм был заразительным и пугающим одновременно. Она не знала слова «хватит» — она знала только «хочу» и «ещё». Её страсть была как огонь, который не просит разрешения, а просто горит. Я чувствовал, как она подхватывает меня, заставляя забывать о границах, о времени, об усталости. С ней я переставал думать и начинал просто чувствовать.

Юля стала для меня откровением другого рода. В ней не было ни тёмной силы Кати, ни жадной страсти Иры. Была чистота, которая оказалась обманчивой. За её робостью, за её мягкими чертами лица и открытым взглядом скрывался темперамент, который она сама не подозревала в себе до первой нашей ночи. Я смотрел, как она раскрывается, как её тело учится принимать удовольствие, как она перестаёт бояться и начинает просить сама. Каждый раз с ней был как первый — осторожный, полный нежности и удивления. И когда она, уже не стесняясь, шёпотом просила меня попробовать «как у Кати», я понимал, что это не просто любопытство — это её доверие, её выбор быть со мной до конца. Она была самой искренней из всех, и эта искренность делала её особенно дорогой в этом безумном водовороте.

А Рита была тем, кто держал всё это в равновесии. Она была мудрым режиссёром наших утех, всегда знала, когда нужно взять инициативу, а когда уступить, когда ускорить темп, а когда замедлиться до почти болезненной нежности. Она управляла нашим хаосом, не подавляя его, а направляя в нужное русло. И в каждом её движении, в каждом взгляде чувствовалась та самая уверенность, которая делала её лидером не по приказу, а по праву. С ней я чувствовал себя не просто участником, а частью чего-то большего — слаженного, живого, дышащего в одном ритме.

Ночные пробуждения от прикосновений губ в темноте стали самым сладким и интимным ритуалом. Я открывал глаза и чувствовал, как чьи-то руки гладят мою грудь, как чьи-то губы касаются моего живота, как чей-то шёпот проникает в мои сны. Я никогда не знал, чей именно рот принимал меня в темноте, чьи пальцы впивались в мои бёдра, чьи стоны смешивались с моим дыханием. Это была абсолютная, слепая доверенность, точка высшего наслаждения, где исчезали имена и лица, оставалась только суть — жаркий, влажный мрак и волны блаженства, накатывающие из ниоткуда. Я просыпался утром и чувствовал на своей коже их следы, их вкус, их запах, и знал, что это были не сны — это была реальность.

Я был счастлив и совершенно измотан. Тело гудело приятной, хронической усталостью, в мышцах была слабость, а в душе — странное, горделивое спокойствие сатира, исполнившего свою миссию. Я смотрел на себя в зеркало и видел следы их губ на своей шее, на груди, на плечах, и улыбался. Я был готов уставать так и дальше, до самого своего отъезда, которого не хотелось даже думать. Я ловил себя на нелепом желании продлить эти дни вопреки любому календарю.

Но реальность позвонила сама. Звонок Игоря был кратким и деловым: «Завтра утром вылетаем с семьёй. Встречай с шампанским, там всё расскажу». Фраза «с семьёй» прозвучала как приговор. Я стоял с телефоном в руке, чувствуя, как внутри меня медленно оседает холод. Дом, к которому за эти недели я успел привыкнуть, должен был снова принять своих настоящих хозяев. Девушки, которые стали частью меня, должны были уйти. И я знал, что ничего не могу с этим сделать. Я смотрел в окно, на горы, которые уже начали темнеть, и чувствовал, как внутри меня поднимается пустота. Марафон закончился. Осталась только тишина, которая снова должна была заполнить этот дом. Я не злился на Игоря: он ведь с самого начала лишь гостеприимно открыл мне двери. И всё-таки, положив трубку, ощутил нелепую обиду на календарь, который не собирался считаться с моими желаниями.

***

Пришлось сообщить новость. Я остановился посреди гостиной, не зная, с чего начать. Они сидели на диване, пили кофе, смеялись над чем-то — и я смотрел на них, на их расслабленные, счастливые лица, и не хотел разрушать этот момент. Но я должен был. Прежде чем начать, я дважды мысленно повторил простую фразу: «Игорь возвращается завтра». Она казалась слишком короткой для того, что должна была разрушить.

Их реакция была молниеносной и единодушной. Улыбки исчезли, смех оборвался. В глазах мелькнуло что-то похожее на панику, а затем — глубокая, искренняя досада. Девушки переглянулись, и в комнате повисло неловкое молчание. Мне было стыдно от того, насколько неожиданной оказалась для них новость. Я ведь знал, что это временный дом, но за разговорами и общими вечерами мы почти перестали об этом вспоминать.

— Уже? — спросила Юля, и её голосок прозвучал так, будто у неё отняли любимую игрушку. Она прижала руки к груди, и я видел, как на её глаза наворачиваются слёзы. Она была самой чувствительной из них, и эта новость ударила по ней сильнее всего.

— Хостел... опять эта вонючая каморка и общий душ, — с отвращением выдохнула Ира, и я видел, как её пальцы сжимаются в кулаки, как она пытается справиться с разочарованием. Она откинулась на спинку дивана и закрыла глаза, будто пыталась отгородиться от реальности.

Катя просто смерила меня долгим, колдовским взглядом, в котором читался немой вопрос: «И это всё?» Я не находил ответа на этот взгляд. Она не сказала ни слова, но её взгляд был красноречивее любых слов.

Рита, как всегда, взяла ситуацию в свои руки. Она тяжело вздохнула, позволив себе секунду растерянности. Потом на губах появилась знакомая ироничная улыбка.

— Ну что ж, сказка закончилась, Золушкам пора разбегаться по тыквам, — сказала она, и в её голосе слышалась та самая тёплая, горькая ирония, которая делала её лидером. Она посмотрела на подруг, и я видел, как она берёт на себя ответственность за этот момент. — Собираем вещи, девки. — Я улыбнулся её шутке, но не нашёлся с ответом. Ритина деловитость в этот раз не скрывала разочарования; скорее помогала остальным не растеряться.

Они начали собираться медленно, нехотя, будто надеялись, что если затянут этот процесс, то время остановится. Я слышал, как они ходили по комнатам, как их шаги звучали на лестнице, как они переговаривались тихо, с нотками горечи и сожаления. Я стоял в гостиной и слушал, как шуршат пакеты, застёгиваются молнии чемоданов, хлопают дверцы шкафов. Я пообещал, что что-нибудь придумаю, что мы обязательно увидимся. Но в глубине души понимал — это ложь во спасение. Курортный роман, каким бы ярким он ни был, имеет свойство заканчиваться с отъездом. Я знал это, и они знали это. Но мы все делали вид, что это не так. Я хотел предложить что-нибудь утешительное, но понимал, что красивые слова здесь дешевле простого уважения к их собственным планам. Они сами решат, где жить и как продолжить эту историю.

Я помог им погрузить чемоданы в такси. Вечерний воздух был тёплым и влажным, и я слышал, как где-то вдалеке стрекочут цикады. Перед отъездом девушки ещё раз проверили сумки и нерешительно задержались у машины. Они целовали меня на прощание — каждая по-своему: Рита — крепко и с долей грусти, я чувствовал, как её губы задерживаются на моей щеке на мгновение дольше, чем нужно; Ира — страстно и с намёком, её поцелуй был быстрым, но я чувствовал в нём обещание, которое мы оба знали, не сбудется; Юля — нежно и чуть плаксиво, её губы дрожали, и я чувствовал, как её пальцы сжимают мою руку; Катя — быстро, почти холодно, но её пальцы на секунду вцепились в мой воротник, и я почувствовал, как её рука задерживается на моей груди, будто она хотела запомнить моё тепло. Когда такси тронулось, я машинально сделал шаг следом и остановился. Вероятно, только в эту секунду окончательно поверил, что они действительно уезжают.

Двери захлопнулись, и такси скрылось за поворотом аллеи. Я стоял на пустом подъезде, смотрел, как исчезают её огни, и чувствовал, как внутри меня медленно оседает пустота. Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как кожа ещё хранит тепло их поцелуев, и вернулся в дом. Тишина встретила меня снова — она была другой, не той, которая была до их приезда, а той, которая остаётся после ухода людей, ставших тебе близкими. Теперь я замечал даже слишком ровно поставленные бокалы. Вчера такой порядок означал заботу, сегодня казался доказательством того, что голоса, смех и шаги больше не заполняют комнаты.

***

На следующий день вернулся Игорь с загорелой, оживлённой семьёй. Дом наполнился детскими голосами, смехом его жены, бытовым гомоном. Я смотрел, как они носятся по комнатам, как его жена поправляет шторы, как они открывают окна, впуская свежий воздух. Моя временная роль хозяина закончилась: я вновь стал гостем в доме Игоря. Слушая Игоря, я старался искренне радоваться благополучному возвращению его семьи. Это было несложно; труднее оказалось не сравнивать их оживлённые голоса с совсем недавним смехом на террасе.

В последний вечер я в одиночестве, уже без прежнего азарта, зашёл в тот самый клуб. Сел за тот же столик. Заказал тот же виски. Я разглядывал зал под первые звуки музыки и удивлялся собственному спокойствию. Я знал, зачем я здесь. На сцене ещё никого не было, и я впервые рассмотрел клуб без прежнего любопытства: официанты готовили столики, бармен протирал стойку, музыканты проверяли звук. Всё продолжалось, будто ничего не изменилось.

***

И вот они вышли на сцену. В своих блёстках, под густой завесой грима. Они танцевали с прежней безупречной, огненной энергетикой, с той же синхронной страстью, которая заворожила меня в первый вечер. Но теперь для меня за каждым движением стояло воспоминание. Вот Рита делает волну бёдрами — и я помню, как эти бёдра дрожали под моими ладонями, как они сжимались в такт моим движениям. Вот Ира запрокидывает голову в свете софитов — и я чувствую вкус её шеи на своих губах, её сладкий, терпкий запах. Вот Юля улыбается в зал своей узнаваемой улыбкой — и я слышу её сдавленный стон в момент наивысшего наслаждения, её тихий, переходящий в крик голос. Вот Катя бросает в пространство свой загадочный взгляд — и он на миг цепляется за мой, и в нём я читаю не колдовскую тайну, а общую, прожитую нами историю, которую мы создавали каждую ночь.

Они танцевали для всех. Мне хотелось думать, что в некоторых взглядах, брошенных в мою сторону, было и личное прощание. И я прощался с ними. С этим безумным, прекрасным, вневременным отрезком жизни, который навсегда останется в памяти как сочный, чувственный сон — «Кордебалет».

***

На следующий день я улетел в пасмурную Ригу, к своим обычным делам. Самолёт поднимался над городом, и я смотрел в иллюминатор на море и горы, за которыми где-то оставался дом Игоря. Планировал пробыть неделю, а задержался почти на месяц. Три сочинские недели выпали из привычного течения жизни. В особенно скучные рижские вечера я мысленно возвращаюсь к ним, не забывая ни смешного, ни дорогого мне. Я закрываю глаза и снова слышу плеск воды в джакузи, чувствую запах нагретой кожи и дорогого вина, вижу четыре пары глаз, смотрящих на меня в полумраке спальни, и с благодарностью вспоминаю девушек из кордебалета. Мне хочется верить, что и они когда-нибудь вспомнят эти недели, этот дом и человека, на короткое время появившегося в их жизни. И, возможно, где-то там, в другой жизни, мы встретимся снова.

Александр Пронин

2022