Все имена и локации вымышленные, всем героям есть 1& лет, все совпадения с реальными людьми случайны

Басс ритмично долбит мои мозги. Стробоскопы бьют по глазам. Голая стриптизерша отплясывает на коленях моего приятеля - вообщем, в вип-зоне клуба «Аматэрасу» творился полный сумбур. Понятия не имею, кому пришла в голову назвать ночной клуб в честь японской богини солнца, но кроме названия, никаких других японских мотивов я тут не наблюдал. Николай, тот самый приятель, на чьих коленях извивалась артистка известного жанра, и по совместительству мой начальник, решил отпраздновать здесь свой юбилей и заодно конец долгого мучительного развода. Развод - дело затратное, а потому мы, компания из 9 еще не старых мужчи, чувствовали именинника не где-то в Китай-городе или на Патриарших, а, прости-господи, в Балашихе.

Нет, я не ханжа, я сам в Москве приезжий, но пробиваться сюда через столичные пробки - удовольствие ниже среднего.

Пятеро из нас к тому же приехали на своих машинах и теперь, как идиоты, не могли себе позволить ни капли спиртного. Ибо главный идиот здесь - сам Николай, который не мог сказать сразу, что цель поездки - коллективные возлияния, а в четверг вечером безапелляционно заявил, что нам необходимо явиться в пятницу, после тяти вечера по такому-то адресу, на «важную встречу с инвесторами, дресс-код строго деловой». На резонный вопрос, какой такой важный инвестор ждет нас в, мать его, Балашихе, он не моргнув глазом, сообщил, что встреча секретная, потому более пафосные места для неё не подходят.

Коля, у нас оборот в месяц хорошо если миллионов 20, вообще не долларов, мы в убытках, нам не инвесторов искать надо а косты резать, кому мы нужны нахрен? - почти орал я вчера, жопой чуя подвох.

Серега, ты в нас, по-моему, вообще не веришь. 20 миллионов в месяц - это между прочим 140 миллионов в год, в тех самых долларах почти 2 миллиона! А эта встреча выведет нас на новый уровень! Все, Серег, заканчивай, приезжай завтра, сам все увидишь.

И вот сейчас, в половину одиннадцатого вечера, я стою со стаканам безалкогольного мохито посреди подмосковного клуба, и все что я вижу - это как уже вдрызг пьяный Коля зарывается лицом в сиськи полупровинциальной стриптизерши, которой самой лет уже почти как имениннику, то есть чуть меньше сорока.

«В понедельник увольняюсь. Одним днем.» - думал я в этот момент.

Понимая, что Николаю уже глубоко плевать, сколько людей остались с ним праздновать, я пошел к бару. Хрен знает, как я буду добираться теперь домой, но никакой возможности оставаться трезвым я больше не видел.

Наверно, надо бы представиться: меня зовут Сергей Романович Товстоногов (в театре я ничего не смыслю), мне 37 лет, 3 года назад я и сам удачно развелся (жена отделалась дачей, квартира и машина осталась мне), детей нет, серьезных обязательств - тоже. Последние 10 лет я провел под началом того самого Николая. Да. 10 лет. А теперь собрался увольняться. Крыса бежит с тонущего корабля - скажите вы? Возможно, вот только наш капитан уже пару лет как уверенной рукой ведет этот корабль на рифы. А в утопленники я не нанимался.

Собственно, сейчас, сидя у барной стойки и потягивая куантро («мои вкусы весьма специфичны» - как говорилось в одном фильме для тупых пёзд) я думал о двух вещах: первая - это то, что в центре Москвы этот стакан стоил бы мне раза в 4 дороже, хоть какой-то позитив, а вторая - считал, сколько у меня сейчас сбережений. Тут тоже выходило неплохо - кажется, если я не буду работать даже ближайшие пол-года, я это особо не почувствую. А если я врублю режим студента (или скуфа-холостяка) - то есть пользоваться только общественным транспортом, самому ходить в магазин, не заниматься такой глупостью, как обновление техники (телефон, машина - да что угодно), забить на спортзал - то тупо лежать на диване я могу и все два года. Что ж, сверхбогатым меня не назвать, но унывать повода точно нет. А раз унывать не нужно, можно и осмотреться.

Развернувшись на высоком барном табурете спиной к стойке и оперевшись локтями о полированное дерево, я решил провести визуальную инвентаризацию местного генофонда.

Надо отдать должное Балашихе: вопреки моим мрачным стереотипам о пригородных дискотеках с неизменным мордобоем на крыльце, контингент в «Аматэрасу» оказался вполне съедобным. В полумраке, рассекаемом лазерными лучами цвета взбесившейся фуксии, двигалась вполне плотная масса столичного и околостоличного молодняка. Были тут и классические клубные хищницы на максималках — с губами, способными создавать локальный вакуум, и тоннами хайлайтера, отражавшего ультрафиолет ярче дорожных знаков; были и офисные мученицы в строгих юбках-карандашах, пытавшиеся смыть коктейлями унижение трудовой недели.

Но мой взгляд зацепился не за них.

Прямо по центру танцпола, прямо под сполохами стробоскопа, двигалась девушка, которая выглядела так, будто по ошибке телепортировалась сюда с закрытой берлинской рейв-вечеринки. Или со съемок хорошего клипа, куда режиссер забыл позвать остальных.

Невысокая, миниатюрная, с точеной фигурой без грамма лишнего офисного жира. Главное, что сразу выбило меня из колеи — стрижка. Никаких нарощенных по пояс локонов: короткая, хулиганская каштановая «пикси», открывавшая изящную, почти мальчишескую шею и острые ключицы. В этом было столько дерзкого шарма, что внутренний тридцатисемилетний циник внутри меня мгновенно подобрался и перестал считать пенсионные накопления.

Глаза невольно заскользили ниже, методично фиксируя детали гардероба.

Сверху на ней была наброшена короткая винтажная косуха — потертая в нужных местах, объемная, с явно мужского плеча (мысль о наличии у нее парня я усилием воли отодвинул на второй план). Под распахнутой курткой виднелся полупрозрачный черный кружевной топик. И — о да, благослови создатель моду на естественность — никакого лифчика там не наблюдалось даже близко. Грудь была небольшой, аккуратной, идеального второго размера, но для ее хрупкого телосложения смотрелась абсолютным шедевром геометрии. При каждом ритмичном движении под тонким кружевом угадывались натянувшиеся от прохладного воздуха кондиционеров соски.

Внизу картину довершали обтягивающие серые джинсовые шорты с неровно оборванным краем, черные колготки в мелкую хищную сетку и босоножки на тончайшей, самоубийственной шпильке. Ноги в таком обрамлении казались бесконечными, а контраст между грубой кожей куртки, кружевом и нежной девичьей кожей бил по рецепторам почище чистого спирта.

Ей было от силы года двадцать два. Двадцать три — если она училась на отлично и много нервничала на сессиях.

«Товстоногов, — сказал я сам себе, сделав еще один глоток сладковатого апельсинового ликера, — ты помнишь модемные звуки дозвона в интернет и застал доллар по тридцать рублей. Она в это время, вероятно, училась ходить на горшок. Не позорь седины в висках».

Но внутренний голос был оперативно послан по известному адресу. В конце концов, развод оформлен, работа фактически похоронена, а вечер в Балашихе уже перестал быть томным. Утонуть в болоте самобичевания я успею и на диване.

Я залпом допил остатки «Куантро», поставил пустой бокал на стойку с характерным стуком, поправил воротник рубашки (черт бы побрал Колин «строго деловой дресс-код», в костюме среди полуголых тел я выглядел либо как федеральный агент под прикрытием, либо как похоронный агент в отпуске) и решительно шагнул в сторону танцпола, разрезая плечом волны баса и танцующих тел.

Приблизившись к ней сбоку, чтобы не выглядеть маньяком, выныривающим из темноты, я поймал ритм трека и остановился в паре шагов. Она танцевала с закрытыми глазами, полностью растворившись в музыке, покачивая бедрами с той легкой, небрежной сексуальностью, которой невозможно научиться на курсах — она либо есть в крови, либо ее нет.

Когда очередной трек сделал короткую паузу перед дропом, я слегка наклонился к ее уху, чтобы не срывать голос на крик, и с предельно невозмутимой миной произнес:

— Скажи, что ты тоже приехала сюда на тайную встречу с таинственными инвесторами. Иначе я окончательно перестану понимать законы этой вселенной.

Девушка распахнула глаза — огромные, орехового оттенка, с чертовски цепким и живым взглядом — и окинула мой деловой прикид медленной, оценивающей улыбкой.

— Нет, ни про каких инвесторов я не знаю, — ее губы тронула насмешливая, лукавая улыбка, а взгляд с легким прищуром скользнул по моим плечам и шелковому галстуку. — А вот ты, дядя, явно не здешний.

Слово «дядя» резануло по самолюбию с грацией тупого кухонного ножа, но я даже бровью не повел. Для двадцатидвухлетней оторвы в рваных шортах и кружеве тридцатисемилетний мужик в костюме-тройке действительно тянул на категорию «ветераны Куликовской битвы».

— Но скажи, что тебе было хотя бы забавно? — перекрикивая очередную басовую атаку, поинтересовался я с самым невинным видом.

— Пока что просто глупо, — парировала она без малейшей запинки, запрокинув голову и с вызовом глядя мне прямо в глаза.

— Ха! Тогда позволь исправиться.

— И как же ты будешь исправляться?

— Классическим, проверенным поколениями способом: закажу даме коктейль!

— Ха-ха, дурак! — звонко рассмеялась она, и в этом смехе не было ни капли клубного пафоса, только чистый, заразительный кураж. — Но я согласна!

— Пойдем к бару?

— Пойдем.

Она развернулась первой, не дожидаясь особых приглашений, и мне открылся поистине монументальный вид сзади. Обтянутые серым денимом упругие полушария в хищной сеточке колготок двигались в такт музыке с такой гипнотической амплитудой, что я едва не наступил на ногу какому-то бородатому хипстеру. Тонкие шпильки босоножек ступали по полу уверенно и дерзко, словно этот клуб принадлежал ей по праву рождения.

Мы пробились сквозь плотную толпу к стойке. Я жестом подозвал бармена — парня с татуировками на всю шею и видом человека, познавшего тщетность бытия.

— Что будешь? — склонился я к ее аккуратному ушку, уловив тонкий аромат чего-то цитрусово-древесного вперемешку с запахом разогретой кожи.

— Какой-нибудь лонг, — бросила она, легко взлетая на высокий барный стул и закидывая ногу на ногу. Босоножка игриво покачивалась в воздухе. — Чтобы крепко, освежающе и без лишнего сиропа.

— Сделай барышне авторский Лонг-Айленд с минимальным количеством колы, — распорядился я бармену, выкладывая карту на стойку, — а мне повтори «Куантро». Со льдом.

Пока бармен гремел шейкером, мы наконец получили возможность разглядеть друг друга без стробоскопических конвульсий. В полумраке бара ее внешность раскрылась во всей своей порочной прелести. Короткая стрижка подчеркивала идеальный овал лица, высокие скулы и дерзкий изгиб бровей. А тонкий кружевной топ под распахнутой косухой при ближайшем рассмотрении оставлял преступно мало простора для фантазии — аккуратная девичья грудь вздымалась от недавних танцев, и сквозь ткань вполне отчетливо читался рельеф сосков.

— Раз уж мы перешли на стадию совместного алкоголизма, давай по правилам, — сказал я. — Сергей.

— Юля, — представилась она, протянув мне узкую, прохладную ладонь с короткими темными ногтями. Рукопожатие оказалось на удивление крепким и цепким. — Ну и что здесь забыл солидный мужчина в костюме ценой в две зарплаты моей мамы?

Я оперся локтем о полированную стойку, критически оглядел рукав своего темно-синего пиджака и усмехнулся:

— Во-первых, я искренне надеюсь, что твоя мама всё-таки зарабатывает больше сорока тысяч рублей в месяц.

— О-о-о, то есть костюмчик за восемьдесят? — мгновенно среагировала Юля, и в ее карих глазах блеснул искренний восторг азартного игрока. — Черт, чуть промахнулась. Выходит, всего одна мамина зарплата. Скидку сделали или из прошлогодней коллекции уцененка?

«Язычок у девочки — чистая бритва», — с внутренним одобрением отметил я. Никакого провинциального стеснения, никакой наигранной скромности. Чистый, незамутненный сарказм. Мой любимый сорт.

— Коллекция свежайшая, но брал по знакомству, — не остался я в долгу, принимая от бармена запотевший стакан с апельсиновым ликером и пододвигая Юле высокий бокал с трубочкой. — А что я здесь делаю... Скажем так: я застрял тут, как грешник в чистилище. Приехал на машине, наивно полагая, что останусь трезвым образцом благоразумия. Но губительное, тлетворное влияние алкоголя разрушило эти великие планы, и теперь за руль мне категорически противопоказано садиться в соответствии с уголовным кодексом.

Юля сделала глубокий глоток через соломинку, зажмурилась от крепости рома и джина, а затем одарила меня насмешливым, почти сочувственным взглядом:

— А-а-а... Так вот оно что! У дяди Сережи просто нет плана эвакуации, и ему тупо негде переночевать! — она победно стукнула ладошкой по стойке. — То есть ты подкатываешь к молодым беззащитным девушкам вовсе не ради их прекрасных глаз и сомнительного охмурения, а чтобы банально напроситься на ночлег и упасть на чей-нибудь диван?

Я медленно сделал глоток «Куантро», позволив цитрусовой сладости и сорокаградусному огню ожечь горло, и с максимально постным, праведным лицом прижал руку к сердцу:

— Истинно так. Ты меня раскусила до самого донышка. Честное-пречестное слово, пионерское! Вообще мысли не было о сексе. Исключительно мечта о теплом пледе, стакане минералки у кровати и безопасной гавани для уставшего мужского тела.

Юля фыркнула в свой бокал, смерив меня откровенным, скользящим взглядом с ног до головы:

— Ну надо же, какой бескорыстный постоялец. И как, часто сердобольные барышни пускают тебя погреться за красивые глаза и брендовый костюм?

— Реже, чем хотелось бы, буду честен, — ответил я, театрально вздохнув и включив режим великосветского драматизма. Чутье подсказывало, что мы с этой дерзкой девицей настроились на одну волну, а значит, палку иронии можно было гнуть дальше. — Но если Вы соблаговолите рассмотреть мою нижайшую просьбу, прекрасная незнакомка, я, так и быть, принесу эту жертву и буду готов лично согреть Вашу постель. Исключительно из гуманистических соображений.

Юля медленно прокрутила в пальцах трубочку от коктейля, окинула меня долгим, немигающим взглядом и вдруг улыбнулась — на этот раз без насмешки, а как-то тягуче, почти хищно.

— А Вы знаете, Серёжа... — протянула она, нарочито выделяя официальное «Вы», — я, пожалуй, соглашусь. Однако у меня всё же будут условия.

Внутри меня что-то сладко екнуло. Тот самый древний инстинкт, который обычно дремлет у тридцатисемилетних разведенных менеджеров под слоем мыслей об ипотеках и курсе валют, вдруг расправил плечи и забил копытом. Кажется, этот вечер в Балашихе выруливал на совершенно фантастическую траекторию.

— Что угодно, моя королева! — с готовностью шута при коронации отчеканил я. — Клянусь мыть за собой посуду и не переключать твои треки.

Юля хмыкнула, но развивать комедию не стала. Она поставила бокал на стойку, соскользнула с высокого стула и сделала шаг вплотную ко мне. Расстояние между нами схлопнулось до нуля. Я почувствовал тепло ее тела сквозь тонкую ткань рубашки, уловил дерзкий аромат цитрусового парфюма и разгоряченной кожи.

Положив узкую ладонь мне на плечо — пальчики слегка сжали плотную ткань пиджака, — она привстала на цыпочки и наклонилась к самому моему уху. Её губы почти коснулись мочки, а обжигающее дыхание на контрасте с грохочущим в зале басом прозвучало оглушительно интимно:

— Я уже год без нормального секса, — прошептала она хрипловато, без единой нотки прежнего кокетства, с какой-то отчаянной, злой прямотой. — А вокруг одни недоумки, которые двух слов связать не могут, им даже слепоглухонемая не даст. Я скоро об ножку стола тереться начну, понимаешь? Невмоготу уже. Так что хватит паясничать, Серёжа. Забирай меня отсюда и трахни как следует.

Она чуть отстранилась, глядя мне прямо в зрачки. Никакого смущения. В карих глазах плескался чистый, концентрированный голод.

И в эту секунду весь пазл в моей голове сошелся с сухим щелчком.

Короткая стрижка, обнажающая беззащитную шею. Косуха нараспашку. Тончайшее черное кружево, под которым вызывающе и нагло проступали затвердевшие соски без намека на белье. Серые микро-шорты, колготки в хищную сетку, шпильки... Это не было просто стильным прикидом для пятничной тусовки. Это была идеально сконструированная, бьющая наотмашь приманка, выставленная напоказ с ясной, почти хирургической точностью. И, черт меня дери, я был более чем готов заглотить этот крючок целиком — вместе с леской, грузилом и пальцами самой рыбачки.

Внизу живота отозвалась тяжелая, острая волна вполне конкретного желания. Весь мой скепсис, сарказм и мысли об оставленной на парковке машине испарились, как капля спирта на раскаленной сковороде. Когда красивая, юная девчонка с телом танцовщицы и взглядом чертовки прямым текстом озвучивает подобные запросы, интеллигентные рефлексии принято отключать на законодательном уровне.

Я медленно опустил ладонь ей на талию — аккурат под край короткой косухи. Мои пальцы легли на неприкрытую кожу над поясом шорт. Кожа оказалась гладкой, горячей и тугой, как натянутый шелк. Юля едва заметно вздрогнула, но не отстранилась, а наоборот — чуть подалась навстречу, прижимаясь бедром к моей ноге.

— Знаешь, Юля, — произнес я негромко, наклонившись к ее лицу так, что кончики наших носов почти соприкоснулись, — спасать прекрасных дам из бедственного положения — давняя традиция моего рода. Считай, что служба экстренной помощи прибыла по вызову.

В ее зрачках вспыхнула азартная искра. Губы дрогнули в довольной, дерзкой полуулыбке:

— Надеюсь, у спасателя хорошая квалификация?

— Пожаловаться еще никто не успел, — парировал я, бросая на стойку пару купюр за выпивку и даже не дожидаясь сдачи.

Плевать на безалкогольный режим. Плевать на Колю, который в эту секунду, вероятно, уже договаривался о «приватном танце» в випке за счет гибнущего бюджета компании. Пусть хоть весь свой юбилей там сожжет. У меня на эту ночь образовалась куда более многообещающая повестка.

Я перехватил ее тонкую ладонь, переплетая свои пальцы с ее пальцами, и слегка потянул на себя:

— Поехали отсюда. Твоего адреса я не знаю, так что вызываем такси.

Юля хмыкнула, сжала мою руку с неожиданной силой и шагнула следом за мной к выходу, цокая тонкими шпильками по клубному полу.

Ночной воздух Балашихи, пахнущий сырым асфальтом и выхлопными газами Носовихинского шоссе, после клубной духоты ударил в лицо спасительным холодом. Но внутри у меня уже разгорался пожар, который никакой уличной прохладой затушить было невозможно.

Ехать оказалось от силы минут пять. Как выяснилось уже в процессе посадки в прокуренный желтый «Солярис», Юля снимала квартиру неподалеку — здесь же, в благословенных спальниках Балашихи. Снимала на пару с подругой, но боги плотских утех сегодня явно выписали мне персональный абонемент: подруга благополучно свинтила на все выходные к своему парню, оставив жилплощадь в наше полное и безраздельное распоряжение.

Дверь такси едва успела захлопнуться, а машина — вырулить с парковки клуба, как все остатки светских приличий были списаны в утиль.

Юля развернулась ко мне всем корпусом прямо на продавленном заднем диване, вцепилась пальцами в лацканы моего многострадального пиджака и впилась в мои губы. Это был не робкий девичий поцелуй, а форменный абордаж — жадный, влажный, со вкусом выпитого джина, цитруса и чистой, концентрированной похоти. Ее язык настойчиво проник в мой рот, сплетаясь с моим, а маленькая ладонь безошибочно и без тени сомнения скользнула по моим брюкам вниз, накрыв уже налившийся тяжелой твердостью пах.

Водитель — усатый кавказец средних лет — бросил в зеркало заднего вида красноречивый, понимающий взгляд, хмыкнул в усы и деликатно прибавил громкость игравшего на радио шансона. Нам обоим было абсолютно наплевать, видит ли он нас, осуждает ли или завидует. В тридцать семь лет на такие мелочи не размениваются, особенно когда у тебя на коленях ерзает двадцатидвухлетняя чертовка с горящими глазами.

— Тормози у круглосуточной! — выдохнул я водителю в затылок, с трудом оторвавшись от ее припухших губ, когда в окне мелькнул зеленый крест дежурной аптеки.

Мы вывалились из машины в прохладную ночь. Юля на своих убийственных шпильках шла удивительно быстро, буквально таща меня за руку к звенящим автоматическим дверям. За стеклянной витриной скучала сонная женщина-провизор в белом халате, явно видевшая за свои ночные смены абсолютно всё.

Я подошел к кассе, выложил карту:

— Пачку презервативов, пожалуйста. Классику.

Юля, стоявшая за моим плечом и бесстыдно прижимавшаяся грудью к моей спине, звонко фыркнула мне в ухо:

— Возьми больше. Ты же спасатель, дядя Сережа, работай масштабно.

— И вторую пачку, — с каменным лицом добавил я, поймав усталый, но крайне выразительный взгляд провизорши. — Лучше перестраховаться, чем потом бегать по ночному району в поисках дозаправки.

Схватив заветные коробочки и сунув их в карман пиджака, мы влетели в серую панельную девятиэтажку.

В тесной кабине лифта, пахнущей сыростью и чужими духами, нас накрыло с новой силой. Металлическая коробка скрипела и ползла вверх, а я уже вжимал Юлю в стену, сжимая руками ее упругие бедра. Она запрокидывала голову, шумно дышала через нос и терлась своей промежностью о мое бедро, издавая тихие, гортанные звуки.

Дверь на лестничной площадке открылась. До квартиры мы практически добежали. Юля судорожно, трясущимися от возбуждения пальцами пыталась попасть ключом в замочную скважину. Металл звякал о металл, она тихо и грязно выругалась сквозь зубы:

— Черт... давай же, сука...

— Спокойно, студентка, терпение — добродетель, — усмехнулся я, перехватывая ее кисть и помогая повернуть ключ на два оборота.

Дверь распахнулась, и мы ввалились в темную прихожую, захлопнув за собой замок ударом ноги.

Свет зажигать никто даже не подумал — хватало тусклого оранжевого фонарного света, пробивавшегося сквозь жалюзи из окна. Я мгновенно развернул Юлю к себе, прижал спиной к входной двери и снова накрыл ее рот глубоким, властным поцелуем, заставляя ее застонать мне в губы. Мои руки действовали быстро и безжалостно: грубая кожа косухи полетела на пол первой, с глухим стуком металлической фурнитуры о линолеум.

Пальцы зацепили тонкие бретельки кружевного топа и без церемоний сдернули их вниз, обнажая ее грудь.

В полумраке ее аккуратные груди второго размера выглядели совершенством. Я опустился губами к ее шее, осыпая ее горячими поцелуями, а затем опустился ниже — к тугим, твердым, как вишневые косточки, соскам. Когда я жадно захватил один сосок губами и провел по нему кончиком языка, Юля выгнулась дугой, вцепившись ногтями в мои плечи:

— А-ах... блять... да, вот так...

Не теряя времени, я опустил руки к поясу ее джинсовых шорт. Металлическая пуговица поддалась с щелчком, молния со скрежетом поползла вниз. Я ухватился за края плотного денима и рывком потянул шорты вниз, увлекая за собой колготки в сетку.

Они сползли до колен, и моим глазам открылась картина, от которой у любого половозрелого мужчины гарантированно сносит предохранители.

Трусиков под шортами не было вовсе.

Она пришла в клуб без белья — абсолютно чистый, осознанный расчет. Ее аккуратная, гладкая промежность уже блестела от влаги в полумраке, источая сладковатый, дурманящий мускусный запах нетерпеливого женского возбуждения.

— Ну ты и зараза, — с искренним восторгом выдохнул я.

— Я же говорила... невмоготу, — прошептала она, тяжело дыша.

В углу прихожей стоял крепкий деревянный стул. Я подхватил ее под мышки, оторвал от пола — Юля была легкой, как тростинка, — и уверенно усадил на сиденье.

Не давая ей опомниться, я опустился на колени прямо на жесткий пол, задрал ее стройные ноги себе на плечи и без лишних предисловий вжался ртом в ее истекающую соком плоть.

Юля коротко вскрикнула, запрокинув голову назад и ударившись затылком о стену. Ее пальцы судорожно запутались в моих волосах.

Я провел широким, горячим языком снизу вверх, от самой промежности до набухшей жемчужины клитора, слизывая обильную, тягучую влагу. Она была горячей, соленой и невероятно сладкой. Юля задрожала мелкой дрожью. Пока я методично и глубоко вылизывал ее складочки, она, извиваясь на табурете, дотянулась руками до застрявших на щиколотках босоножек, торопливо расстегнула ремешки и с отвращением отшвырнула шпильки в угол. Следом полетели скомканные шорты вместе с колготками.

Теперь она была полностью свободна снизу. Юля уперлась ступнями в мои плечи, а затем широко развела колени в стороны, полностью открываясь мне.

— Лижи... господи, Серёж, пожалуйста, лижи еще... — умоляла она сбивчивым, хриплым шепотом, потеряв всякую насмешливость.

Я обхватил ее округлые, упругие бедра ладонями, крепко фиксируя ее тело, чтобы она не могла сдвинуться ни на сантиметр. Мой язык нашел ее пульсирующий, предельно чувствительный клитор. Я начал ритмично, с легким нажимом ласкать его круговыми движениями, одновременно вводя два пальца внутрь ее узкого, раскаленного лона.

Внутри нее все буквально пылало и сжималось от спазмов.

Бедра Юли начали хаотично двигаться навстречу моим губам. Она сжимала мои волосы, притягивая мое лицо все ближе, ее дыхание превратилось в прерывистые всхлипы. Темп нарастал. Я чувствовал, как напрягаются мышцы ее пресса, как туго натягиваются связки на бедрах.

— Я сейчас... подожди, я сейчас кончу... ах! — выкрикнула она, срываясь на чистый стон.

Я усилил нажим, втянул пульсирующий клитор в губы, слегка прикусил его и одновременно ускорил движения пальцев внутри её раскаленного, сочащегося влагой лона.

Это стало последней каплей. Юлю выгнуло на стуле так, словно через её хрупкое тело пропустили разряд промышленного тока.

Её пальцы вцепились в мои волосы с такой сокрушительной силой, что я на секунду всерьез забеспокоился о сохранности своей шевелюры — лысеть в тридцать семь в мои планы не входило, но пара прядей явно осталась у неё в кулаках в качестве боевого трофея. Её стройные бёдра заколотило мелкой, непрерывной судорогой. Мышцы внутри сжимали мои пальцы жадными, ритмичными спазмами, выталкивая наружу волны горячего, обжигающего сока.

Она застонала — громко, хрипло, с надрывом, начисто забыв о том, что панельные стены в Балашихе обладают звукоизоляцией картонной коробки из-под обуви. Если соседи за стенкой до этого момента мирно спали, то сейчас у них определенно появился повод для зависти или вызова полиции. Юля запрокинула голову, ударившись затылком о стену, и её каштановая «пикси» растрепалась, делая её похожей на дикую, обезумевшую от наслаждения кошку.

Я продолжал методично, глубоко вылизывать её чувствительную плоть, смакуя каждую каплю её оргазма, пока спазмы в её теле не начали постепенно угасать, сменяясь тягучим, расслабленным оцепенением.

Юля тяжело, со свистом выдохнула, словно только что вынырнула с десятиметровой глубины, и буквально стекла по спинке деревянного стула. Её грудь вздымалась так, будто она пробежала марафон на шпильках, аккуратные соски всё ещё стояли торчком, а по внутренней стороне бёдер, мелко вздрагивающих от остаточных импульсов, блестели влажные дорожки.

Я медленно поднялся с колен. Суставы хрустнули — годы офисного сидения всё-таки напоминали о себе, но в эту секунду я чувствовал себя как минимум победителем гладиаторских боев. Тыльной стороной ладони я вытер с подбородка её сок, не сводя взгляда с обмякшей девчонки.

— Ну что, гражданка пострадавшая, — произнес я с невозмутимой иронией, стягивая через голову шелковый галстук и бросая его на валявшуюся куртку, — бригада скорой помощи уложилась в норматив? Или требуется контрольный протокол реанимации?

Юля с трудом приоткрыла затуманенные, пьяные от эндорфинов глаза. В них уже не было клубной дерзости — только томная, порочная поволока и абсолютное, ничем не прикрытое ошеломление. Она облизнула пересохшие губы и хрипло, едва слышно усмехнулась:

— Серёжа... — протянула она, пытаясь выровнять дыхание. — Твоя квалификация явно стоит куда дороже твоего костюма...

— Приятно иметь дело с ценителем высокого сервиса, — хмыкнул я, расстегивая пряжку ремня и чувствуя, как брюки уже трещат от распирающего пах бетона. В кармане пиджака приятно шуршали две пачки презервативов. — А теперь, раз уж с прелюдиями покончено, покажи мне, где у тебя спальня.

Сбросив с ног оксфорды прямо у порога и даже не озаботившись тем, чтобы поставить их ровно, я подхватил Юлю под колени и спину. Весила она примерно как средний пакет из супермаркета, набитый приятными покупками, так что моя спина, обычно протестующая против резких физических нагрузок, даже не пикнула.

— Куда летим, принцесса? — поинтересовался я, перешагивая через валявшийся в полумраке коврик.

— Моя комната справа, — выдохнула она мне в шею, обхватив меня тонкими руками и все еще подрагивая от недавнего оргазма.

Я толкнул бедром дверь и внес свою добычу в ее личные апартаменты. Обстановка оказалась спартанской, как у образцового римского легионера, если бы легионер учился в столичном вузе и снимал угол в Балашихе: лаконичный рабочий стол с раскрытым ноутбуком, небольшой плоский телевизор, висящий на стене с легким креном влево, узкая полутораспальная кровать с цветастым пледом и старое, но выглядящее вполне уютным велюровое кресло напротив.

Я бережно, но решительно опустил Юлю на матрас.

Она тут же одним резким, нетерпеливым движением стянула с талии черный кружевной топ, который до сих пор болтался на животе бесполезной тряпкой, и швырнула его на пол. Теперь на ней не осталось вообще ничего. В тусклом свете уличных фонарей ее тело — хрупкое, с тонкими ребрами, аккуратной округлой грудью и длинными стройными ногами — выглядело преступно соблазнительно.

Юля завалилась на спину, подмяв под лопатки подушку, широко развела колени и, ни секунды не колеблясь, опустила узкую ладошку себе между ног. Ее тонкие пальчики уверенно и быстро заскользили по влажным, лоснящимся складочкам, возобновляя прерванную ласку.

Она закусила губу, глядя на меня снизу вверх потемневшими, почти безумными карими глазами, и прошептала с хриплым, отчаянным нажимом:

— Серёжа... блять, поторопись...

— Одно мгновение, моя королева, — отозвался я, чувствуя, как адреналин и тестостерон устраивают в моих венах персональный парад победы.

Инстинкт самосохранения и остатки разума окончательно капитулировали. Костюм полетел на велюровое кресло с грацией сброшенной парашютной системы — брюки, рубашка и ремень образовали там живописный натюрморт. В темноте я надорвал зубами шуршащую фольгу первой упаковки презерватива, вытащил латексное кольцо и уверенным движением раскатал его по пульсирующему, каменному стволу, который уже готов был пробить стену в соседнюю квартиру.

Сделав шаг к кровати, я опустился на колени между ее разведенных бедер.

Наклонившись, я обхватил ее лицо обеими ладонями, зарываясь пальцами в короткие каштановые волосы и впился в ее губы жадным, глубоким поцелуем с языком. Юля всхлипнула от нетерпения, ее рука выскользнула из промежности, уступая мне дорогу, и в следующую секунду я подался вперед — одним мощным, плавным и неотвратимым движением войдя в нее до самого упора.

Она глухо, протяжно застонала прямо мне в рот, выгибаясь всем телом и впиваясь короткими ногтями в мои плечи.

Внутри нее было тесно, невероятно туго и обжигающе горячо — словно я погрузился в раскаленный бархат, густо смазанный ее собственной влагой. Ее мышцы судорожно обхватили мой член со всех сторон, принимая его до самого основания. Разница в габаритах давала о себе знать: миниатюрная девчонка казалась набитой мной под завязку, и этот контраст вышибал последние пробки в моей голове.

Не давая ей опомниться, я чуть отстранился и задал первый, пока еще размеренный темп.

Юля моментально поймала ритм. Ее бедра начали двигаться навстречу моим толчкам с удивительной гибкостью и напором — она подмахивала мне так яростно и слаженно, будто мы репетировали эту постельную партию последние несколько лет. Мокрый, чавкающий звук наших соприкасающихся тел в тишине комнаты перекрывал даже шумящий за окном редкий транспорт.

Я стал быстро наращивать обороты. Каждое движение становилось глубже, жестче и напористее.

Юля запрокинула голову назад, вжимаясь затылком в простыню, и обвила мою талию своими длинными стройными ногами, замыкая щиколотки у меня за спиной и буквально притягивая меня в себя до упора. Ее груди ритмично подпрыгивали, соски затвердели до предела, а из горла начал вырываться громкий, срывающийся на ультразвук стон:

— А-а-ах!.. Боже... Серёжа, да-а...

Понимая, что акустика панельки сейчас сделает этот сольный концерт достоянием всего подъезда с первого по девятый этаж, я оторвал одну руку от матраса и плотно накрыл ее раскрытый рот широкой ладонью.

— Тсс... — прорычал я ей на ухо сквозь сбитое дыхание. — Не выдавай контору раньше времени, соседи не оценят твой вокальный диапазон.

Она лишь бешено сверкнула глазами, согласно промычала что-то нечленораздельное под моей ладонью и сжала меня внутри еще сильнее.

Следующие минут шесть или семь превратились в чистый, концентрированный марафон на износ. Кровать жалобно и ритмично поскрипывала металлическими ножками о линолеум, пот градом катился по моей спине, а темп превратился в беспощадную, яростную скачку. Я вбивался в нее глубоко и мощно, чувствуя каждую складку ее тесного лона, а она извивалась подо мной, отвечая на каждый толчок с первобытной страстью.

Наконец, волна накрыла ее с головой.

Тело Юли натянулось, как тетива боевого лука. Ее бедра свело железным, непрерывным спазмом, а зубы со всей дури впились в мякоть моей ладони, закрывавшей ей рот. Боль обожгла кожу, но в этом укусе было столько экстатической, безумной отдачи, что она сработала лучше любого допинга. Внутри нее все запульсировало, сжимая мой член десятками мелких, жадных тисков, выжимая меня досуха.

Сдерживаться дальше не имело никакого практического смысла, да и резервы моего организма требовали триумфального финала.

Я сделал еще три коротких, сокрушительно глубоких толчка, загоняя себя внутрь по самые яйца, зарычал Юле в шею и с силой излился в спасительный латекс, чувствуя, как горячая пульсация выбивает из меня последние капли сил и мыслей.

Комната замерла, наполнившись лишь нашим тяжелым, хриплым и оглушительным дыханием на два голоса.

Тремя часами позже.

Воздух в маленькой спальне стал густым, влажным и тяжелым от запаха секса, пота и разогретых тел. Простыня давно превратилась в скомканный мокрый жгут, застрявший где-то под моими лопатками, а сам я лежал на спине с раскинутыми руками, чувствуя себя античной статуей, которую только что достали со дна океана. Приятная, свинцовая усталость налила каждую мышцу, а в голове царила благословенная, абсолютная пустота — состояние, за которое в тибетских монастырях отдают десятилетия медитаций.

В полумраке комнаты вокруг кровати белело штук семь или восемь завязанных узлами латексных «трофеев». После третьего раунда я попросту бросил вести счет, решив, что вторая пачка из ночной аптеки была лучшей инвестицией в моей жизни со времен покупки долларов по тридцать.

Юля устроилась в районе моих бедер. Поджав под себя стройные ноги и уперевшись локтями в матрас, она с каким-то почти религиозным благоговением водила влажными губами по моему обмякшему, но уже снова начавшему неторопливо наливаться кровью члену. Ее каштановая «пикси» растрепалась, на ключицах блестели капельки пота, а в глазах читалось такое искреннее, неподдельное обожание мужского органа, какое не встретишь ни в одном дамском романе.

— Ну что, Юля... — хрипло, с ленивой ухмылкой протянул я, с трудом оторвав затылок от подушки. — Ты довольна этой ночью?

Она оторвалась от головки, скользнула горячим языком ниже — по уздечке, плавно переходя к мошонке, и медленно, с тягучим наслаждением вылизала ее, заставив меня судорожно втянуть воздух сквозь зубы.

— Очень... — прошептала она мне в пах, обжигая чувствительную кожу дыханием. Затем подняла взгляд: карие глаза лукаво блеснули из-под челки. — Не хочешь остаться тут на все выходные?

Я опустил тяжелую руку ей на голову, зарывшись пальцами в мягкие короткие волосы на затылке и неторопливо поглаживая ее шею.

— В принципе, не вижу ни единой разумной причины покидать тебя раньше завтрашнего вечера, — рассудительно заметил я. — А вот потом... потом есть варианты.

Юля хитро прищурилась, не прекращая своих манипуляций. Она снова наклонилась, обхватила губами утолщение головки и плавно, с тихим влажным причмокиванием насадила на себя половину ствола, глядя на меня снизу вверх.

— М-м-м... — прокатилось в ее горле вибрирующим звуком. Она чуть выпустила член и облизнула его кончик. — И какие же?

— Ну, например... — я сделал паузу, любуясь тем, как красиво двигаются ее скулы. — Хочешь жить не в Балашихе, а в Хамовниках?

— М-м-м-м... — Юля продолжила ритмично сосать, дразня меня кончиком языка и одновременно поглаживая основание ствола тонкими пальцами. — И что я для этого должна сделать?

— Ровно то же самое, чем ты так самозабвенно занята прямо сейчас. Но в значительно более комфортных, скажем так, интерьерах и с совершенно другим уровнем бытового обеспечения.

Юля на секунду замерла, с влажным чпоканьем сняла губы с моего члена и перехватила его ладонью, начав неторопливо, размеренно подрочивать уже уверенно стоящий ствол. Ее лицо мгновенно потеряло наивно-порочное выражение, сменившись холодной, взрослой трезвостью, которая удивительно контрастировала с ее девичьей фигуркой.

— М-м-м... то есть быть содержанкой? — протянула она, глядя мне прямо в глаза. — Нет, Серёж. Не выйдет.

Она усмехнулась — легко, без обиды, но с железобетонной уверенностью:

— Ты, конечно, на порядок лучше большинства мужчин в постели, тут спорить глупо. Но этого всё ещё недостаточно, чтобы меня купить. Пусть даже за очень хорошие деньги и квартиру в центре.

Я приподнялся на локте, с легким недоумением разглядывая эту двадцатидвухлетнюю фурию:

— Ну ты же всё равно любишь трахаться, я же это прекрасно вижу. Тебя от этого штырит не меньше моего. А так могла бы еще и отлично зарабатывать, закрыть кучу проблем. Тем более, это не проституция: спать с тобой буду только я.

— И драть меня по любому твоему первому требованию, да? — парировала Юля, продолжая методично водить рукой по моему члену вверх и вниз, с каждым движением возвращая ему каменную твердость. — Нет уж, Серёж, это слишком собственническая позиция. Понимаешь, сегодня мне было чертовски охрененно — но в первую очередь потому, что я сама этого безумно хотела. А вдруг в следующий вторник я не захочу?

Она склонила голову набок, и в ее голосе прорезался поразительно зрелый цинизм:

— Ты не смотри, что я мелкая и в рваных шортах. Я прекрасно знаю, как устроены такие сценарии. Сначала ты будешь играть в благородного джентльмена, водить по ресторанам, снисходительно улыбаться и сам искренне верить в то, какой ты щедрый и понимающий. Но стоит мне пару раз отказать тебе — пусть даже по самой уважительной причине, из-за усталости или мигрени, — как ты начнешь сомневаться, за что именно платишь. Еще два отказа — и в тебе проснется глухое раздражение. А в какой-то момент отказ просто не будет тобой принят. Потому что «я тебя содержу, а значит, имею право». И закончится это всё очень и очень мерзко.

Она сжала мой пульсирующий ствол у самого основания, заставив меня тихо зашипеть:

— Так что нет, Серёжа. Ни в какие Хамовники я не поеду. Захочешь меня — я дам тебе свой номер. Будем встречаться, когда оба свободны и оба хотим друг друга сожрать, к абсолютно взаимному кайфу. А идти на содержание я не готова. Секс всё-таки не должен превращаться в трудовую повинность.

Я молча смотрел на нее несколько секунд. Внутри шевельнулось редкое, почти забытое чувство искреннего мужского уважения. Мало того, что у этой девчонки было потрясающее тело и полное отсутствие комплексов в постели, так в ее коротко стриженной голове еще и обнаружились идеально настроенные мозги.

— Какая же ты умница, Юль, — с искренней усмешкой выдохнул я, признавая ее безоговорочную победу в этом раунде. — Черт с тобой. Созвон так созвон. Но имей в виду: звонить я буду очень часто.

Я протянул руку к тумбочке, выудил из наполовину растерзанной второй пачки очередной серебристый квадратик и бросил его ей на грудь:

— А сейчас натяни уже на меня этот чертов презерватив. И давай нормально потрахаемся.

Юля хищно улыбнулась, ловко подцепила упаковку зубами и разорвала фольгу.