Мне двенадцать. Я стою посреди пыльного двора, размазывая по щеке горячие, злые слезы вперемешку с кровью. Ссадина на скуле саднит, глаз заплывает, и мир вокруг видится каким-то перекошенным, словно через мутное стекло. Передо мной трое. Им лет по четырнадцать, может, пятнадцать. Они стоят полукругом и смотрят на меня с любопытством, как смотрят на раздавленную лягушку. Один из них, тот, что повыше, с жирными волосами, спадающими на глаза, всё ещё сжимает кулаки. Он и двинул мне первым. Я не успел ничего понять, когда его кулак встретился с моей скулой. Мир вспыхнул и рассыпался на осколки, а ноги сами собой подкосились.

Главный, тот, что с наглыми, близко посаженными глазами, сплёвывает сквозь зубы и цедит:

— Понял теперь? Это наша площадка. Вали отсюда, пока ноги целы.

Я молчу. Мне нечего им сказать. Внутри у меня всё дрожит от унижения. Ещё утром я вышел из подъезда с мячом под мышкой, предвкушая, как погоняю его по асфальту, разбивая пыль кроссовками. Я не знал, что за те две недели, что мы с мамой были на даче, двор изменился. Здесь появились новые хозяева. Они объявили территорию своей. И первым, кто нарушил их негласный закон, оказался я. Просто пересёк невидимую границу и стал жертвой.

— Чё уставился? Иди отсюда, ссыкун, - подал голос третий, самый мелкий, с крысиным лицом и вечно шмыгающим носом. Он подбирает с земли мой мяч. Яркий, красно-синий, с потёртым логотипом. Он подкидывает его в руке, словно пробуя на вес, а потом с размаху бьёт ногой. Мяч летит через весь двор, глухо ударяется о кирпичную стену трансформаторной будки и отскакивает в кусты.

Слёзы подступают снова. Я кусаю губу, чтобы не зареветь. Позорно. Гадкое, липкое чувство. Мне двенадцать, и я уже знаю, что такое беспомощность.

Они уходят, гогоча, довольные собой. Их новая игра удалась. Первая победа на новой территории. А я остаюсь стоять, прижимая ладонь к горящей скуле. Во рту солёный привкус крови из рассечённой изнутри губы. Я медленно бреду к кустам, нахожу мяч, прижимаю его к груди, как спасательный круг. Плакать больше не хочется. Внутри закипает что-то совсем другое. Злость. Бессильная, горькая.

Дома пусто. Мама с отцом на работе. Я прохожу в свою комнату, сажусь на кровать и смотрю в окно. На улице лето, беззаботные крики детей, стук мяча. А у меня на душе так, словно меня вываляли в грязи. Входная дверь хлопает. Я слышу тяжёлые, уверенные шаги в прихожей, звук скидываемых кроссовок. Значит, вернулся Максим.

Мой старший брат. Шестнадцать лет. Метр восемьдесят пять росту, размах плеч как у взрослого мужика, короткий ёжик тёмных волос и взгляд, от которого другим пацанам во дворе становится не по себе. С десяти лет он занимается боксом. Три тренировки в неделю. Иногда больше. Он приходит домой взмыленный, пахнущий потом и кожей перчаток, и я смотрю на него с восхищением. Он для меня икона. Всегда.

Максим заглядывает в мою комнату, и улыбка мгновенно сползает с его лица. Он видит ссадину. Видит расплывающийся фингал. Видит моё разбитое лицо.

— Кто? - спрашивает он только одно слово. Голос его звучит спокойно, но я знаю это спокойствие. Оно хуже любого крика.

Я молчу, отворачиваюсь к окну. Мне стыдно. Стыдно от того, что я не смог дать сдачи. Стыдно, что брат видит меня таким.

— Я спросил, кто? - он подходит ближе, садится на корточки передо мной и заставляет посмотреть ему в глаза. Его лицо совсем близко. Оно жёсткое, с тёмной щетиной на подбородке и тонким шрамом над бровью. Этот шрам появился после прошлогоднего уличного турнира. Макс тогда победил, но бровь ему всё же рассекли.

— Ребята... с соседнего двора, - выдавливаю я, шмыгая носом. - Они сказали, что теперь их территория. Что чужим сюда нельзя.

Макс медленно встаёт. Я вижу, как играют желваки на его скулах, как сжимаются и разжимаются его кулаки. Он ничего не говорит. Просто выходит из комнаты. Я слышу, как он идёт в прихожую, как обувается, как хлопает входная дверь. Внутри у меня всё сжимается от нехорошего предчувствия. Я срываюсь с кровати и бегу следом.

На улице меня встречает уже знакомый пейзаж, но теперь он кажется другим. Всё двоится из-за заплывшего глаза. Я вижу Макса. Он идёт через двор быстрым, размашистым шагом. Идёт к соседней пятиэтажке, туда, где, по моим словам, обосновались мои обидчики. Они всё ещё там. Стоят у подъезда, ржут, пинают пустую банку из-под пива. Четверо. Четвёртый, видимо, подошёл позже. Тот, что повыше, с жирными волосами, замечает Макса первым. Улыбка гаснет на его лице.

Макс подходит вплотную. Он не бежит, не кричит. Он просто подходит, словно делает обычное дело. В его движениях нет суеты, только пугающая, размеренная уверенность.

— Ну чё, охраняете? - спрашивает он, окидывая их взглядом.

Главарь с близко посаженными глазами выпячивает грудь, пытаясь казаться старше.

— А тебе чё, Макс? Это наше дело.

Макс ухмыляется. Медленно, словно пробуя улыбку на вкус. А потом бьёт. Без замаха, коротко, чётко. Голова главаря дёргается назад, из носа брызгает кровь. Он ещё не успел упасть, а Макс уже переместился. Удар в корпус тому, что с жирными волосами. Тот складывается пополам, хватая ртом воздух. Мелкий с крысиным лицом пытается убежать, но Макс хватает его за шкирку, разворачивает и бьёт ладонью по лицу. Звонкая пощёчина. Мелкий отлетает в сторону, врезается в скамейку и валится на землю.

Четвёртый, тот, что подошёл позже, стоит, замерев. Макс подходит к нему вплотную.

— Ты кто такой?

— Я... я просто гуляю... - лепечет тот.

Макс кладёт ему руку на плечо.

— Передай всем, кто захочет сюда сунуться. Ещё раз кто тронет моего брата, может забыть о спокойной жизни. Просто порву.

Он разворачивается к моим обидчикам, которые корчатся на земле. Теперь они уже не выглядят такими крутыми. Теперь они стонут, держатся за разбитые лица и молят о пощаде. Макс наклоняется к главарю.

— Запомни этот день, петушок. Я тебе его устроил.

Он возвращается ко мне, кладёт руку на плечо.

— Пойдём, Саш.

Мы идём через двор, а за спиной тишина. Только стоны. Я смотрю на брата и чувствую, как распирает грудь от гордости. Он мой. Он за меня. Он сильный.

С того дня его на улице стали называть Макс Боксер. Поначалу за глаза, а потом и в лицо. Он не возражал. Это прозвище льстило ему. Спорт развил в моём брате сверхуверенность. Он перестал бояться совсем. Не боялся ни драки, ни взрослых, ни последствий. Иногда мне казалось, что он ищет опасность, чтобы лишний раз доказать себе и всем, что он лучший. Что ему нет равных.

Я всегда подражал ему. Следил за его походкой, перенимал манеру разговаривать. Тоже хотел ходить на бокс. Умолял маму отдать меня в секцию.

— Мам, ну пожалуйста! Я буду как Макс!

— Нет, - отрезала мама, не поднимая глаз от вязания. - Мне одного такого хватит.

Она боялась, что я стану как он. А я не понимал. Почему она не видит, какой мой брат сильный, смелый, справедливый? В моих детских глазах он был героем. И я не замечал того, что замечала она.

В то время в нашем районе ещё существовали маленькие группировки. Районного масштаба. Пацаны, которым нечем было заняться, сбивались в стаи. Они ходили по улицам с видом хозяев жизни, щёлкали семечки, громко ржали. Максим входил в одну из них. Они называли себя просто "наши". Ничего серьёзного, как я тогда считал. Просто выпивали за гаражами, гоняли чужаков, забирали мелочь у случайного прохожего. Иногда, просто чтобы показать власть, могли остановить пацана из соседнего двора и заставить его отдать деньги на "общак". Ничего страшного, по их мнению. Игра в бандитов.

Мне было пятнадцать, когда всё рухнуло.

Макс пришёл домой поздно вечером. Я сидел на кухне, готовил уроки. Входная дверь хлопнула как-то глухо, не так, как обычно. Я сразу почувствовал неладное. Макс прошёл в свою комнату, не заглянув ко мне. Я подождал немного, потом встал и пошёл к нему.

Он сидел на кровати, уставившись в стену. Лицо его было серым, словно из него выкачали всю кровь. Глаза пустые, потерянные. Я никогда не видел его таким. Макс, который ничего не боялся, выглядел так, будто узнал о конце света.

— Всё нормально? - спросил я, застыв в дверях.

Он не ответил. Просто продолжал смотреть в одну точку.

Тогда ему только стукнуло восемнадцать. Официально взрослый. Внешне он уже был полностью сформировавшимся мужчиной. Широкие плечи, мощная шея, узкие бёдра. Но сейчас он был похож на испуганного мальчишку.

Я повторил вопрос. Он молчал. Потом резко встал, достал из-под кровати старую спортивную сумку и начал быстро кидать в неё какие-то вещи. Футболки, джинсы, носки. Сумка быстро наполнилась.

— Макс, ты куда? - в моём голосе прозвучала паника.

Он наконец посмотрел на меня. В его глазах я увидел страх. Настоящий, животный страх.

— Мне надо уехать, Саш. Не говори маме с папой, что я заходил.

— Почему? Что случилось?

— Потом узнаешь. Или не узнаешь. Так лучше.

Он застегнул сумку, перекинул её через плечо и пошёл к выходу. Я схватил его за руку.

— Макс! Ну скажи мне! Что случилось?

Он остановился, вздохнул. Посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Я влип, Саш. Очень сильно влип. Просто знай, я тебя люблю. Ты мой брат. И что бы ни случилось, не повторяй моих ошибок.

Он высвободил руку и вышел из квартиры. Я слышал, как его шаги затихают на лестнице. Потом хлопнула подъездная дверь. Тишина.

На следующий день весь район гудел. Слухи поползли быстро, как тараканы из-под плинтуса. Оказалось, что вчера вечером Макс со своей бандой "разводили" очередного случайного прохожего. Обычное дело. Они и раньше так делали. Подходили, начинали бычить, требовали мелочь. Тот мужик был одет по-домашнему: треники, старый пиджак, потёртые ботинки. Никто не знал, что это милицейский на выходном. И он был пьян. От него разило перегаром за три шага. Возможно, поэтому Макс и решил, что это лёгкая добыча.

Но мужик не стерпел. Слово за слово. Макс не привык, чтобы ему перечили. Он был наглый, самоуверенный. Завязалась драка. Чёткая двоечка. Та самая, которую Макс отрабатывал годами в зале. Левый прямой в подбородок, правый боковой в висок. Милиционер рухнул как подкошенный. Упал неудачно. Затылком об бордюр. Глухой звук удара. Череп треснул. Скорая не смогла помочь. Он умер до приезда в больницу.

Макс сбежал с места. Остальные тоже разбежались. Но свидетели были. Видели, как высокий парень бил пьяного мужика. Знали, кто такой Макс Боксер. Через неделю к нам пришли люди в форме. Мама плакала, отец был мрачнее тучи. Меня допрашивали. Спрашивали, где брат. Я сказал правду: он собрал вещи и ушёл. Куда, я не знал. Мне было пятнадцать, и я действительно не знал.

Его поймали через месяц. Где-то в другом городе, на съёмной квартире у какого-то знакомого. Нашли случайно. Суд был скорым и жестоким. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлёкшее смерть по неосторожности. И отягчающие: групповое вымогательство, хулиганка. Десять лет строгого режима.

Для нашей семьи это был приговор всем. Мама с отцом постарели за неделю. Они ходили на допросы, нанимали адвоката, но всё было бесполезно. Всё было очевидно. Макс сам виноват. Он сам выбрал этот путь.

Я тогда многого не понимал. До конца не осознавал, что мой старший брат убил человека. Что он теперь надолго исчезнет из моей жизни. Что тот вечер, когда он ушёл с сумкой, был последним днём нашего детства.

***

Сегодня. Наше время.

Я сижу на кухне, нервно постукивая пальцами по кружке с остывшим чаем. За окном серое утро. Моросит дождь, размывая очертания домов. Я смотрю на капли, стекающие по стеклу, и внутри у меня дрожит какая-то пружина. Натянутая до предела.

— Дорогой, почему ты так волнуешься? - спрашивает Лена. Она стоит у плиты, готовит омлет. Вкусно пахнет поджаренным маслом. Я оборачиваюсь и смотрю на неё. Высокая брюнетка, волосы собраны в небрежный хвост, на ней моя старая футболка, которая доходит ей до середины бедра. Простая, домашняя, родная. Два года как женаты, а я до сих пор не могу привыкнуть к тому, что она рядом.

— Я не видел его десять лет. И последние четыре года вообще не контактировал с ним. Не знаю, какой он стал.

Лена подходит ко мне, обнимает за плечи. От неё пахнет шампунем и уютом.

— Ну, ты работал. У тебя появилась я. Он поймёт.

Я киваю, но тревога не уходит. Внутри меня живёт память. Память о том, каким Макс был до тюрьмы. И страх, что он остался таким же. Или стал хуже.

За десять лет всё изменилось. Родителей не стало. Автокатастрофа. Просто ехали с дачи, и навстречу им выехал Камаз. Водитель грузовика был пьян. Я тогда только-только закончил школу, мне было восемнадцать. Мир рухнул. Я остался один. Макс сидел, и ему было не до меня. С того времени я начал сам заботиться о себе, не надеясь на помощь. Родители оставили нам двухкомнатную квартиру. Я устроился на работу, сначала грузчиком, потом продавцом в салоне связи. Денег на посылки брату не было. Да и не до того было. Мы созванивались всё реже. Сначала раз в месяц, потом раз в два. Потом связь и вовсе прервалась.

Вчера он позвонил с незнакомого номера. Голос из трубки звучал глухо, но я узнал его сразу.

— Саш, это я. Макс. Завтра выхожу. Встретишь?

Я тогда замер посреди офиса, прижав трубку к уху. Сердце заколотилось как сумасшедшее. Десять лет. Целая жизнь.

— Да, конечно. Куда приехать?

Он объяснил. Дал адрес. Сказал, что встречать его некому и он будет рад, если первым человеком на свободе, которого он увидит, буду я. Внутри всё сжалось в тугой комок. Я согласился.

Лена отнеслась к новости спокойно. Она знала о моём брате. Я рассказал ей ещё до свадьбы. Она не осуждала. Просто сказала, что теперь у меня есть ещё одна причина начать всё заново. Я тогда не понял, что она имела в виду. Сейчас начинаю понимать.

Мы поженились два года назад. Я уже тогда знал, что она самый добрый и нежный человек, которого я встречал. Помню наше первое знакомство. Она студенткой работала на кассе в сетевом продуктовом. Скромная, отзывчивая. Её очень любили бабушки с района, потому что она подсказывала им про акции и убирала просроченный товар, который те по неосторожности клали в корзину. Я приходил туда каждый день после работы, покупал какие-то мелочи и вставал именно к ней на кассу. Она замечала мои знаки внимания. Смущалась, краснела, но, как мне казалось, была не против.

Долго я решался. Месяца три. Набирался смелости. И однажды, после очередной покупки, просто спросил:

— Можно вас куда-нибудь пригласить?

Она улыбнулась, пряча глаза.

— Ну, можно.

Мы гуляли по парку, ели мороженое, болтали. Удивлялись, как у нас много общего. Одинаковый вкус в музыке, любовь к старым фильмам, нелюбовь к острой еде. Она жила в общаге, а я в двухкомнатной квартире, оставшейся от родителей. Через несколько месяцев общения я перевёз её к себе. Ей было неудобно, она переживала, что я поторопился. Но мне было спокойно с ней. Впервые за долгое время.

Через некоторое время мы расписались. Сделали скромную свадьбу у неё в посёлке. Её родители были простыми, добрыми людьми. Мама плакала, отец жал мне руку и просил беречь дочь. Я пообещал. И сдержал слово.

Жизнь налаживалась. Я открыл небольшой бизнес по заправке картриджей. В основном моими клиентами были государственные учреждения. Раз в год они объявляли тендер, я старался выиграть как можно больше и с двумя друзьями, которые работали у меня на зарплате, мы весь объём перерабатывали. Лена работала в том же продуктовом, но уже на должности руководителя. Денег нам хватало. Оба заканчивали поздно, дома только спали. С утра снова уходили на работу. Обычная жизнь. Тихая, спокойная, без потрясений.

Внешне мы обычная пара. Лена высокая, с длинными тёмными волосами, которые она теперь чаще всего собирает в хвост. Я светловолосый, высокий, худощавый. Одеваемся просто, чтобы было удобно передвигаться и выполнять свои функции. Ничего лишнего.

И вот теперь я сижу на кухне и думаю о том, что завтра мне предстоит встретиться с прошлым. С Максом. С человеком, который был моим кумиром, но которого я совсем не знаю. Десять лет. Он провёл их за решёткой, среди таких же, как он. О чём он думал? Чему научился? Каким стал?

Лена ставит передо мной тарелку с омлетом.

— Поешь. И не накручивай себя. Это твой брат. Родная кровь.

— Именно поэтому я и волнуюсь, - отвечаю я, беру вилку и заставляю себя есть.

На следующий день я прилетаю в незнакомый серый северный город. Сразу бросается в глаза низкое небо, обложенное тяжёлыми облаками. Холодный ветер продувает насквозь. Здесь всё кажется мрачным. Серые панельки, грязные дороги, люди с хмурыми лицами. Таксист везёт меня к колонии. По словам местных жителей, зона была градообразующим предприятием. Все либо работали там, либо когда-то сидели. Городок маленький, приземистый, словно придавленный к земле этим вечным северным небом.

Я выхожу у ворот. Забор из серого бетона, колючая проволока поверху, вышки с охранниками. Всё это выглядит так, будто попало сюда прямиком из фильма. Подхожу ближе. Рядом уже стоят другие встречающие. В основном женщины. Пожилые, уставшие, с потухшими глазами. Некоторые с детьми. Все ждут.

Внутри у меня всё сжимается. Я не знаю, чего ждать. Перед глазами стоит тот вечер, когда Макс ушёл. Его серая от страха физиономия. Его слова "я влип". Сейчас всё будет по-другому. Или нет.

За воротами слышен лай собак, голоса мужчин, звяканье ключей. Дверь в воротах со скрежетом открывается. Первым выходит мужчина в форме, за ним другой. В гражданской одежде. Кепка, кожаная короткая курточка на коренастом теле. Я узнаю брата сразу. Это Макс. Даже спустя десять лет я не мог его не узнать. Те же широкие плечи, та же мощная шея, те же тёмные волосы, только теперь с проседью на висках. Он изменился и не изменился одновременно.

— Макс! - кричу я, махая рукой.

Он поднимает голову, находит меня взглядом. Мгновение, и его губы расплываются в улыбке. Улыбке, которую я помню с детства. Он направляется в мою сторону. Быстрые, уверенные шаги. Мы встречаемся посреди мёрзлой дороги и крепко обнимаемся. От него пахнет казённым мылом и чем-то ещё, неуловимо чужим.

— Братишка, ну ты вымахал! - восклицает он, отстраняясь и разглядывая меня. - Так на отца стал похож!

Я киваю. Комок в горле мешает говорить. Он стал ещё больше, спорт явно не бросил. Чувствуется через кожаную куртку, как твёрдые мышцы напрягаются при объятиях.

— Пойдём, нам ещё в аэропорт, - говорю я, когда удаётся справиться с голосом.

Мы едем в аэропорт. В машине Макс оживлён. Он рассказывает о своих планах, о том, что не собирается задерживаться в нашем городе. Я слушаю его вполуха, пытаясь привыкнуть к этому новому Максу. Он говорит быстро, размахивает руками. Кажется, десять лет не прошли даром. Но в его глазах я вижу что-то новое. Какую-то жёсткость, которой не было раньше.

Мы покупаем билеты и проходим в кафе. До рейса два часа. Макс заказывает себе пиво. Я беру кофе.

— У меня кент откинулся год назад, - рассказывает он, отхлебнув из кружки. - Мы с ним не разлей вода были. Он из столицы, батя у него там шишка. Все три года, пока мы сидели, его отец грел его и нашу камеру. Жили лучше, чем многие живут на воле. Мы с ним бизнес хотели открыть. Тачками заниматься. Покупать, продавать. Можно с Америки битые везти, восстанавливать и продавать. С Эмиратов можно запчасти гнать ещё. Короче, бабок поднять можно.

Я радуюсь тому, что у него есть планы уехать. Квартира, в которой я живу с Леной, наша с братом. Он такой же полноправный её владелец. Если он решит остаться, всё усложнится.

— А дома ты долго будешь? - спрашиваю я осторожно. - Я просто там не один живу.

— Да? А с кем?

— Я женился.

— Ого, поздравляю! - он улыбается, но как-то странно. - Ну, давай, расскажи. Какая она?

Я показываю фотографию. Он долго разглядывает её, прищурившись. Потом возвращает телефон.

— Член дымится, - говорит он, ухмыляясь. - А в попочку ты её трахаешь?

Я давлюсь кофе.

— Макс...

— Блин, зря, - он откидывается на стуле. - Другие ощущения, братец. А минет она делает?

Я хмурюсь.

— Макс, я не хочу об этом говорить.

— Ладно-ладно, - он поднимает руки. - Всё, молчу. Нервишки-то у тебя уже не те. Ну ничего, это ты ещё молодой. А у неё есть подруги? Может, позовёт, отметим так сказать освобождение? Ха-ха-ха!

Он смеётся, а мне не по себе. Эти разговоры. Эта манера. Он как будто вернулся из девяностых. Из нашего детства, из тех самых дворовых компаний.

— Макс, я думаю, это не очень хорошая идея, - говорю я твёрдо. - Мы семья. У нас все друзья - это женатые пары.

— Да ладно тебе, что ты надулся! - он хлопает меня по плечу. - Братишка, помнишь, как я побил тех с соседнего двора? Мы самые близкие друг другу люди теперь. Ух, как я соскучился по нашей квартире, по подъезду. Тёть Нина жива ещё?

Тётя Нина - наша соседка. Ей уже под восемьдесят. Она всегда недолюбливала Макса. А он за это делал ей гадости. То ручку двери гуталином намажет, то на коврик нассыт.

— Да, жива. Уже старая сильно.

— Понятно.

Мы летим. В самолёте Макс почти не говорит. Смотрит в окно. Я вижу, как он нервничает. Как пальцы его сжимают подлокотники. Возвращение домой после десяти лет. Наверное, это страшно.

Мы приземляемся в нашем городе уже вечером. Я вызываю такси. По дороге заезжаем в круглосуточный продуктовый. Макс набирает водки, пива, всякой закуски. Я расплачиваюсь. Он не протестует.

Всю дорогу до дома он рассказывает истории. Словно навёрстывает упущенное время.

— А вон там я Иринку шпилил в кустах! - восклицает он, указывая на заросли у дороги. - Ух, и время было! Иринка не знаешь где?

Я знаю. Ирина давно уехала из города, как только ей стукнуло восемнадцать. Макс создал ей такую репутацию, что её родители, продав квартиру, просто переехали вместе с ней. Я не отвечаю.

Мы стоим у подъезда. Я выдыхаю, прикладываю магнитный ключ к домофону. Дверь открывается. Внутри пахнет сыростью и знакомым с детства запахом подъезда. Макс глубоко вдыхает.

— Дом, - говорит он тихо.

Мы поднимаемся на третий этаж. Я открываю дверь. В квартире вкусно пахнет приготовленной курицей. Лена выходит в прихожую. На ней простое домашнее платье, волосы распущены. Она улыбается, немного натянуто.

— Здравствуйте, я Лена, жена вашего брата. Поздравляю вас с освобождением.

Макс смотрит на неё. Слишком пристально. Его взгляд скользит по её лицу, по телу, задерживается на груди. Он делает шаг вперёд.

— Здравствуйте, - говорит он растяжно. - Дай-ка я обниму женушку моего брата.

И прежде чем я успеваю что-то возразить, он хватает её в охапку. Одной рукой обхватывает талию, а вторая ложится на ягодицу. Крепко сжимает. Лена охает от неожиданности. Он приподнимает её, зарываясь лицом в грудь. Это его старый прикол. Так он раньше мацал дворовых девчонок.

Я вижу, как вспыхивает смущением лицо Лены. Как она пытается отстраниться. Но Макс уже опускает её на пол. Подмигивает мне, показывает большой палец.

— Классная. Одобряю.

Лена смотрит на меня. В её глазах растерянность. Я молчу. Просто смотрю на брата. Эти десять лет не изменили его совсем. Он остался таким же, каким был. И это пугало.