ПРОЦЕНТ ПО ТЕЛУ Ч.3

Гена лежал неподвижно, лицом в её шее, его остывающее дыхание ровными порциями касалось её кожи. Часы на тумбочке — подарок его матери — отсчитывали секунды сухим, механическим щелчком. Простыня под ними промокла насквозь, влажная ткань липла к его колену, когда он чуть шевелил ногой. Его член, мягкий, скользкий, всё ещё был в ней — он не вышел, не отделился, словно само это неразрывное положение было частью того, что он только что понял о себе.

Он приподнялся на локте. Не вышел из неё — только чуть сместился, чтобы видеть её лицо. Ольга лежала с закрытыми глазами, губы приоткрыты, тёмная футболка задрана к рёбрам. Там, на её левой груди — чуть выше соска, там, где кожа была тоньше и белее — темнел след. Багровый, с синевой по краям, неровным овалом. Засос. Петрович. Три дня назад. Толстые, влажные губы на её груди, его тяжёлое дыхание, член, который не вставал до конца, Ольга, склонившаяся над ним, работающая ртом, пока он не кончил ей на кожу.

Гена наклонился. Медленно, как будто боялся разбудить что-то в ней, что лучше не будить. Его язык коснулся края пятна — тёплого, чуть солоноватого от пота, от засохшей спермы, которую она не смыла до конца. Он провёл языком по багровой кайме, потом по центру, прижался губами, втянул кожу в рот. Не нежно. С тем же голодным, унизительным рвением, с каким минуту назад слизывал семя с её бедра.

Ольга вздрогнула. Всем телом — живот напрягся под ним, пальцы в его волосах сжались сильнее, бёдра дёрнулись, его член, ещё внутри неё, качнулся от этого движения. Но она не отстранилась. Не повернула плечо, не отвела грудь. Только дыхание её сбилось — один короткий, рваный вдох, и снова тишина. Он поднял голову. Её глаза были открыты теперь — смотрели в потолок, не на него. Губы сжаты в узкую линию.

— Оля, — сказал он.

Голос был хриплым, низким, не похожим на тот, которым он говорил в банке, выговаривая цифры и условия по кредиту. Тот голос был ровный, отполированный, как мраморная плитка в вестибюле. Этот — как будто кто-то провёл наждачной бумагой по его горлу. Она повернула голову. Посмотрела на него. В полумраке спальни — только свет из коридора, из открытой двери, — её глаза казались почти чёрными.

— Расскажи мне, — прошептал он.

Его кадык дёрнулся. Пальцы на ногах сжались, — сжались в пустоту, по привычке, по многолетней мышечной памяти.

— Что? — её голос был тихий, почти неслышный.

— Как это было. — Он не отвёл взгляда. Его пальцы, побелевшие в костяшках, легли на её ребро, на тёплую кожу под футболкой.

— Как Петрович... входил в тебя. Как Михалыч целовал тебя. Как дядя Коля командовал.

Тишина. Часы щёлкнули четыре раза. Где-то за стеной — у соседей — негромко работал телевизор. Ольга закрыла глаза. Её грудь поднялась и опустилась — глубокий, медленный вдох. Он видел, как вздрогнули её ноздри, как шевельнулись губы, словно она подбирала слова, взвешивала их на каком-то внутреннем безмене.

Зачем? — прошептала она.

Он не ответил. Потому что не знал. Потому что ответ был в том, как его член, мягкий и мокрый, начал снова наполняться внутри неё — медленно, неотвратимо, как прилив. Потому что ответ был в его дыхании, которое участилось, и в его руке, которая легла на её грудь, на тот самый засос, большой палец медленно провёл по нему. Ольга облизнула губы. Её язык — розовый, быстрый — мелькнул в полумраке.

— Петрович... — начала она. Голос дрожал, ломался на согласных, как у школьницы, отвечающей у доски.

— Он... он сначала сел на край кровати. Дядя Коля сказал ему: «Не стесняйся, она для тебя». И он... он положил руку мне на колено. Рука была... потная. Тяжёлая. Пальцы толстые, он сжал — не больно, но... жадно.

Гена слушал. Его член твердел внутри неё — он чувствовал, как её стенки обхватывают его, как смешанная влага — его, Лукича, чья-то ещё — служит смазкой, каждое её слово проходило через это тепло, через это скольжение, как ток через провод.

— Потом он лёг на меня. — Ольга говорила быстрее теперь, слова натыкались друг на друга.

— Он тяжёлый, Гена. Очень тяжёлый. Я чувствовала, как он... как его живот давит на меня. И он... он целовал мне грудь. Вот тут.

— Она подняла руку, коснулась того места, куда он только что прижимался губами.

— Долго. Слюняво. Я чувствовала его дыхание — горячее, прерывистое. Он... у него не встал сразу. Я должна была... помочь ртом. Гена закрыл глаза. Его бёдра двинулись — едва, почти незаметно, — но внутри неё его член был уже наполовину твёрдым, это движение отозвалось в ней влажным, тихим звуком. Ольга вдохнула. Её пальцы в его волосах сжались.

— Расскажи про Михалыча, — прошептал он. Его голос был чужим — низким, хриплым, с надрывом, которого он никогда не слышал в себе. Ольга сглотнула. Её горло двигалось — он видел, как дёрнулась жилка на её шее.

— Михалыч... — она открыла глаза, посмотрела мимо него, в потолок.

— Михалыч не торопился. Он... он сел рядом со мной, дядя Коля вышел из комнаты. Сказал: «Развлекайтесь». Михалыч... он повернул моё лицо к себе. Просто взял за подбородок. Пальцы у него сухие, прохладные. Поцеловал. Не сразу в губы — сначала сюда.

— Она коснулась своей шеи.

— Потом сюда. — Скула. — Потом в губы. Долго. Языком. И я... я ответила, Гена. Я открыла рот.

Его бёдра двигались теперь — медленно, короткими толчками, не выходя из неё, оставаясь внутри, в этой горячей, скользкой влаге, которая была и его, и чужой. Его костяшки побелели на её ребре. Он дышал через нос, тяжело, как загнанный.

— Дальше, — сказал он.

— У него... — Ольга закусила губу. Её голос стал ниже, глуше. — У него член тонкий. Длинный. С загибом. Когда он входил... он входил медленно, до конца, и этот загиб... он задевал что-то внутри. Я... я стонала, Гена. Не могла не стонать. Он целовал меня, пока трахал, я кончила. Два раза. Он не останавливался, пока не кончил сам. Внутрь. Я чувствовала, как он пульсирует.

Гена застонал. Этот звук вырвался из него без разрешения — низкий, сдавленный, как у человека, которому наступили на грудь. Его член был твёрдым теперь, полностью, он двигался в ней — медленно, но с силой, с каждым толчком чувствуя, как чужая сперма хлюпает вокруг него, как она выходит из неё, стекает на простыню, на его яйца.

— А дядя Коля, — его голос был почти неслышным.

— Как он командовал.

Ольга обхватила его спину ногами. Её пятки впились в его ягодицы. Она дышала быстро, рвано, он чувствовал, как её влагалище сжимается вокруг него — ритмично, непроизвольно.

— Дядя Коля... — она говорила, и каждое слово дрожало.

— Он стоял у двери. Смотрел. Сказал: «Ляг на живот». Я легла. Он сказал: «Шире». Я... раздвинула ноги шире. Он кивнул Петровичу — иди. И Петрович лёг на меня, дядя Коля стоял и смотрел, и... и я слышала, как он дышит. Тяжело. Ему нравилось смотреть. Он... он говорил: «Хорошо. Так. Принимай». И я... принимала.

Гена двигался быстрее. Его бёдра били по ней — мокрые, скользкие звуки заполнили комнату, громкие в тишине. Простыня под ними была мокрой, грязной — его сперма, Лукичева сперма, её сок — всё смешалось в одну тёплую, липкую массу, и он трахал её в этой массе, в этой грязи, каждое её слово было как удар тока по его позвоночнику.

— Он... — Ольга задохнулась. Её ногти впились в его спину.

— Дядя Коля... потом сам. Когда Петрович закончил. Он лёг на меня, и он... он сказал: «Ты моя». И вошёл. Сразу. До конца. И я... Гена, я кончила, когда он это сказал. Просто от слов. От того, как он... как он это сказал.

Гена кончил. Оргазм прошёл через него как судорога — от поясницы до горла, он сжался, вогнал себя в неё до конца, до упора, сперма хлынула из него — горячая, обильная, добавляясь к тому, что уже было внутри, к чужому, к Лукичеву, к тому, что осталось от Михалыча. Он стонал в её шею, его бёдра дёргались, Ольга держала его — ногами, руками, всем телом, — её собственное дыхание было рваным, прерывистым, почти плачем.

Тишина пришла не сразу. Сначала — его тяжёлое дыхание в её шею. Потом — её пальцы, медленно разжимающиеся в его волосах. Потом — часы. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Он не вышел из неё. Он лежал, тяжёлый, мокрый, с закрытыми глазами, и чувствовал, как его семя и чужое семя вытекают из неё, текут по его яйцам, на простыню. Запах в комнате стал гуще — сладковатый, тяжёлый, с мыльной нотой, которая уже не перебивала ничего.

Ольга повернула голову. Её губы коснулись его виска. — Гена, — прошептала она. Он поднял голову. Посмотрел на неё. Её глаза были мокрыми — не от слёз, от чего то другого, от того, что она только что сделала, от слов, которые произнесла вслух, от того, что эти слова сделали с ним, с ней, с тем пространством, которое было между ними. Он не сказал ничего. Только наклонился и поцеловал её — мягко, невесомо, одними губами.

Этот и другие рассказы можно прочитать в моём Telegram-канале: https://t.me/+jwpfijrZtk5lZTky. Регулярная публикация новых частей рассказов и новых произведений.