Ночь она провела у матери. Идти было больше некуда — к парню возвращаться было нельзя, к Маше стыдно, а снимать номер в отеле было не на что. Мать открыла дверь в половине второго ночи, в халате, с сигаретой в руке, и даже не спросила, почему дочь стоит на пороге в мокрой куртке и с безумными глазами. Просто отступила в сторону, пропуская.

Они давно не общались, а в последние два года их совместной жизни они жили как соседки по коммуналке — две женщины в двухкомнатной квартире, каждая в своей комнате, в своём отдельном мире. Мать переживала собственное расставание: любовник, женатый, с деньгами, обещал ей всё — Париж, кольцо, развод с женой, — а потом разбил её розовый кадиллак, который ей остался от прошлого мужа, и исчез. Мать пила уже третью неделю, не просыхая, и единственное, что её волновало, — это где найти денег на пятизвёздочный отель в Египте и не потолстела ли она от вина.

Об отце Настя не слышала уже месяца три. Он не жил с ними с её четырнадцати лет — то в гараже, то у кого-то из друзей, с которыми, как она давно догадывалась, спал. Опидорился он сразу после того, как поменял работу в автосервисе на кресло в престижном офисе в «Тауэр Плаза». Должность секретаря-референта обязывала к изменению привычек и образа жизни. С матерью же у него близости не было задолго до этого - они просто перестали друг друга видеть, даже когда находились в одной комнате. Иногда он звонил Насте — пьяный, сентиментальный, обещал приехать, — но так и не приезжал. Она уже и не ждала.

Она легла на старый диван в гостиной, под плед, который помнила с детства. Пахло пылью и застарелым табаком. Мать курила в форточку на кухне и смотрела в телефон, листая чужую жизнь в соцсетях. Они не сказали друг другу ни слова.

Утром Настя ушла, не разбудив мать. Оставила на столе записку: «Спасибо. Я в порядке». Соврала. И поехала на встречу судьбе.

«Тауэр Плаза» стоял в фешенебельной части города — там, где дома были из стекла и стали, а тротуары мыли каждое утро. Три башни, соединённые переходами, с подземным паркингом, с охраной на входе, с фонтаном во внутреннем дворе. Здесь не пахло торфом и землёй. Здесь пахло кофе с кардамоном, дорогим парфюмом и деньгами.

Настя вошла через главный вход, стараясь не смотреть на мраморный пол и на людей, которые двигались по нему уверенно, будто всю жизнь только этим и занимались. Семинар проходил на минус первом этаже, в конференц-зале — длинном помещении с белыми стенами, мягким светом и стульями, обитыми серой тканью. Проектор был встроен в потолок, экран — во всю стену. На столике у входа лежали блокноты с логотипом «Тауэр Плаза» и ручки в фирменных чехлах.

Народу было много. Женщины в костюмах, мужчины в рубашках без галстуков, кто-то с ноутбуком, кто-то с ежедневником. Настя села в последнем ряду, у выхода — на всякий случай, чтобы можно было уйти, если голод станет невыносимым.

Ровно в одиннадцать дверь открылась.

Она вошла — и Настя перестала дышать.

Молодая. Лет двадцати восьми, может, тридцати. Высокая, с прямой спиной, в простой чёрной рубашке с закатанными рукавами и узких брюках. Тёмные волосы, собранные в низкий хвост, ни одной выбившейся пряди. Ни макияжа, ни украшений, ни каблуков — только ботинки на толстой подошве, в которых она двигалась легко и бесшумно. У неё было лицо человека, который не тратит время на лишнее: резкие скулы, тонкие губы, глаза — серые, внимательные, с чуть заметной усмешкой в уголках.

Она поставила на стол ноутбук, открыла его, потом обвела взглядом зал. На Насте взгляд задержался на секунду дольше, чем на других. Или показалось.

— Добрый день. Меня зовут Лиза. — Голос низкий, спокойный, без всякой преподавательской слащавости. — Мы будем говорить о том, как устроен сад. Не с точки зрения «как правильно», а с точки зрения «как честно». Потому что сад — это единственное место, где невозможно соврать. Всё, что у вас внутри, рано или поздно прорастёт наружу. Сорняками, если вы прячетесь. Цветами, если нет.

Она нажала кнопку на пульте, и на экране появилась первая картинка — старый запущенный участок, заросший борщевиком и крапивой.

— Вот с этого мы и начнём. С честности.

Настя не слушала. Точнее, слушала — но не так, как обычно. Слова Лизы входили в неё как-то иначе. Не через уши, а глубже. «Сад — это отражение. Всё, что у вас внутри, прорастёт наружу». Настя смотрела на запущенный участок на экране и видела свою жизнь. Квартиру, которую они с Якубовичем снимали, — с немытой посудой, с пылью по углам, с нестираными шторами. Кредит. Колл-центр. Карты таро, которые третий месяц подряд показывали одно и то же. Башню.

Она смотрела на Лизу. На её руки — длинные, спокойные, с коротко подстриженными ногтями. На то, как она держит маркер, как подчёркивает что-то на доске, как заправляет за ухо несуществующую прядь — привычка, оставшаяся от длинных волос. На то, как она ходит между рядами, останавливается у чьего-то стула, наклоняется, чтобы что-то показать в чужом блокноте.

Голод никуда не ушёл. Но он изменился. Раньше он был зверем, который требовал немедленно, здесь и сейчас, без разбора и без имени. Сейчас он стал чем-то другим. Тише. Глубже. Настя поймала себя на том, что не представляет Лизу голой, на столе, в подсобке. Она представляет, как они сидят рядом где-то на ступеньках, курят, молчат, и Лиза говорит что-то — неважно что, — и Настя слушает. Просто слушает. И внутри наконец становится тихо.

Она испугалась этого чувства сильнее, чем всего, что было раньше. Потому что к голоду она уже привыкла. А к тишине — нет.

— Вы что-то записали? — Лиза остановилась возле её стула.

Настя вздрогнула. Перед ней лежал пустой лист.

— Нет, — сказала она честно. — Я слушала.

Лиза посмотрела на неё внимательно, без осуждения. Так же, как Анна — будто видела больше, чем следовало.

— Слушать — это тоже работа, — сказала она. — Иногда важнее записей.

Она улыбнулась — коротко, одними глазами — и пошла дальше, к следующему ряду.

А Настя осталась сидеть, глядя в пустой лист, и чувствовала, как внутри что-то медленно, неохотно, но всё-таки начинает оттаивать.

После семинара участники разошлись быстро. Настя задержалась — собирала вещи, делала вид, что ищет зажигалку, ждала, пока уйдёт последний мужчина с ноутбуком. Лиза складывала бумаги в рюкзак, выключила проектор, закрыла ноутбук. Потом обернулась.

— Ты не из этой группы, — сказала она. Не вопросом.

— А откуда вы знаете?

— У всех были блокноты. У всех были вопросы. У тебя не было ни того, ни другого. — Лиза закинула рюкзак на плечо. — Тебя кто-то прислал?

— Анна. Мастер по ноготочкам.

Лиза хмыкнула.

— Аня. Ясно. Она всегда присылает мне потерянных.

— Потерянных?

— Тех, кто ищет не профессию, а себя. — Лиза подошла ближе, остановилась в шаге. — Ты знаешь, что я не преподаю на самом деле? Это так, приработок. Я занимаюсь частными садами. У меня всего четыре клиента, но они платят так, что можно не брать больше. Я прихожу в дом и смотрю. На людей, на их вещи, на то, как они живут. А потом сажаю деревья, которые будут расти вместе с ними. Если человек честный — сад получается красивый. Если врёт — всё засыхает.

— А если он и сам не знает, честный он или нет?

Лиза посмотрела на неё — долго, пристально. Так, как будто видела насквозь. Как будто читала её, как раскрытую книгу.

— Тогда сад получается опасный, — сказала она тихо. — Он растёт сам. Никто не знает, что из него вылезет.

Она вышла из зала первой, не оборачиваясь. Настя пошла за ней — не потому что решила, а потому что ноги сами понесли.

На улице дождь наконец прекратился. Небо на западе чуть посветлело — сквозь серую пелену пробивалась полоска бледного солнца. Лиза стояла у крыльца «Тауэр Плаза», закуривала. Настя подошла, встала рядом, достала свою

— У тебя когда-нибудь было такое, — сказала Лиза, глядя на небо, — что ты живёшь-живёшь, и всё вроде нормально, а потом — раз — и понимаешь, что всё это время ты была не собой?

Настя затянулась. Дым пошёл вверх, растворяясь в холодном воздухе.

— У меня это началось неделю назад, — сказала она. — И с тех пор я не могу остановиться.

Лиза обернулась. В её глазах не было ни удивления, ни жалости. Только спокойное, тёплое внимание.

— Пойдём кофе выпьем, — сказала она. — Тут за углом есть место. Там работает мой друг.

Настя кивнула.

Они пошли — рядом, не касаясь друг друга. Но Настя чувствовала тепло, которое шло от Лизы — ровное, как от печки. И впервые за эту неделю голод не толкал её вперёд, не требовал, не грыз. Он просто шёл рядом. Как третья. Как тот, кто пока согласен подождать.

Кафе было в двух шагах — за углом «Тауэр Плаза», в старом доме с лепниной на фасаде и высокими окнами. Настя уже видела вывеску вдалеке — тёмно-зелёная, с золотыми буквами, — когда Лиза вдруг остановилась и чуть сдвинула её в сторону, пропуская вперёд.

На тротуаре, прямо у входа в кафе, стоял человек.

Он был босой. Ноги — серые от грязи, с обломанными ногтями, — стояли на холодном камне, и ему, кажется, было всё равно. Одет он был в лохмотья: рваное пальто не по размеру, чей-то старый свитер с вытянутыми локтями, штаны, заляпанные чем-то тёмным. Из-под пальто торчала косматая рыжая борода — длинная, свалявшаяся в колтуны, — и на иссушенном лице горели красные, выпученные глаза. Он кричал. Не на кого-то конкретно — в воздух, в прохожих, в серое небо. Голос был сиплый, надорванный, но в нём звенела такая отчаянная, такая абсолютная уверенность, что редкие прохожие всё-таки оборачивались.

— Люди! Откройте глаза! Вы спите! Вы живёте в иллюзорном мире, который построил Мастер! Он играет вами, вашими жизнями, вашими детьми, вашими кредитами! Вы думаете, что выбираете, а на самом деле вас ведут за руку, как слепых котят! Найдите путь к Чёрной Башне! Только там вы сможете сбросить путы иллюзий и оказаться в реальности! Только там!

Он выкрикнул это на одном дыхании, вытянув вперёд руку, и на секунду его взгляд упал на Настю. Красные глаза, казалось, прожгли её насквозь — на одно долгое мгновение, — и внутри у неё что-то оборвалось. Как будто он знал. Как будто он говорил именно про неё.

Лиза тронула её за локоть.

— Не обращай внимания. Это Илья. Местный пророк.

— Он... — Настя сглотнула. — Он всегда так?

— Иногда. Иногда стоит молча, иногда кричит, иногда уходит куда-то на неделю, потом возвращается. Раньше он был программистом. Хорошим, говорят. Работал в крупной компании, писал нейросети. А потом что-то случилось — то ли выгорел, то ли увидел в коде что-то, чего не должен был видеть. Теперь вот так. Местные его подкармливают. Кто-то даёт бутерброд, кто-то мелочь, кто-то просто проходит мимо. Пару месяцев назад одна дама из соседнего дома пыталась забрать его к себе — пожалела, — а он выпрыгнул со второго этажа, когда увидел её йорка. Кричал, что это гончая Мастера и сейчас она его разорвёт на части. Сломал ногу. Теперь ходит с палкой.

Настя посмотрела на Илью. Тот уже отвернулся от них и кричал в другую сторону — кому-то невидимому, в пустоту.

— Пойдём, — сказала Лиза. — У нас кофе стынет.

Она потянула дверь, и они вошли внутрь.

В кафе было тепло, пахло корицей и обжаренными зёрнами. Играл тихий джаз, на стенах — старые фотографии города, на полках — книги с потёртыми корешками. Народу было немного: пара студентов за ноутбуками, женщина с собакой у окна, мужчина в углу с газетой.

К ним сразу подошёл официант.

Он был высокий, худощавый, лет тридцати, с длинными волосами, собранными в небрежный хвост, и с той особенной лёгкостью в движениях, которая бывает у людей, знающих своё тело. На руке — татуировка, уходящая под рукав рубашки: тонкая вязь каких-то букв, может, латынь, может, что-то своё. Он улыбнулся Лизе так, как улыбаются старым друзьям.

— О, явилась. Я уж думал, ты сегодня не придёшь.

— Пришла. Как видишь. — Лиза кивнула на Настю. — Знакомься. Настя. Была у меня на семинаре.

Официант посмотрел на Настю. Взгляд у него был спокойный, внимательный, без всякого подтекста. Просто взгляд человека, которому интересно, кто перед ним.

— Кирилл, — сказал он, протягивая руку. — Я тут работаю. И иногда подрабатываю у Лизы — таскаю мешки с землёй, когда она делает очередной сад.

Настя пожала руку. Ладонь была сухая, тёплая, чуть шершавая. И — она отметила это с удивлением — голод не отозвался. Никак. Совсем.

— Приятно познакомиться, — сказала она.

— Взаимно. Что будете?

— Мне капучино, — сказала Лиза. — И круассан. А тебе, Настя?

Настя посмотрела на меню, но не увидела ни строчки. Она думала о другом — о том, что голод не отозвался на Кирилла. И о том, что это, кажется, не потому, что он ей не понравился. А потому, что рядом была Лиза.

— Мне то же самое, — сказала она. — И, пожалуй, тоже круассан.

Кирилл кивнул и ушёл. Лиза откинулась на спинку стула, сняла рюкзак, поставила его на пол.

— Он хороший, — сказала она, будто прочитав мысли Насти. — Надёжный. Единственный человек, которому я доверяю ключи от своей квартиры.

— Ты поэтому его выбрала? — спросила Настя. — В друзья?

Лиза посмотрела на неё. В её глазах мелькнуло что-то — не то усмешка, не то понимание.

— Я никого не выбираю, — сказала она. — Люди сами приходят. Я просто не закрываю дверь.

Она замолчала, глядя в окно, за которым Илья Пророк — теперь уже с палкой — ковылял вдоль тротуара, что-то бормоча себе под нос. Потом перевела взгляд обратно на Настю.

— Ты знаешь, что он кричал про Чёрную Башню? — спросила она тихо. — Я слышала это раньше. Не от него. От других. От людей, которые приходили ко мне и рассказывали, что видели её. Обычно это происходит после какого-то потрясения. Авария, удар током, потеря близкого. Что-то, что выбивает из колеи. И тогда они начинают видеть Башню. Она растёт у них за окнами. Появляется в отражениях. Им кажется, что она рушится. Или что они сами рушатся вместе с ней.

Настя замерла.

— Ты... ты веришь в это?

Лиза покачала головой.

— Я не верю. Я просто наблюдаю. — Она посмотрела на Настю внимательно. — А ты? Ты её видела?

Настя не успела ответить. Кирилл вернулся с подносом — две чашки, два круассана, салфетки, — и поставил всё на стол. Запах кофе ударил в нос, горячий и пряный.

— Приятного, — сказал он. — Если что-то нужно — я за стойкой.

Он ушёл. Лиза взяла свою чашку, отпила, посмотрела на Настю поверх края.

— Так что? — спросила она. — Ты её видела?

Настя смотрела в свою чашку. В тёмной поверхности капучино отражалось её лицо — бледное, осунувшееся, с расширенными зрачками. А за её плечом, в отражении, на секунду мелькнул чёрный, обугленный силуэт. Башня. Прямо здесь, внутри отражения, в чашке кофе, в кафе, где играл джаз и пахло корицей.

Она подняла глаза.

— Да, — сказала она. — Видела. И сейчас вижу.

Лиза не отшатнулась. Не побледнела. Не сказала «ты сумасшедшая». Она просто кивнула — спокойно, будто ждала этого ответа.

— Тогда тебе нужно рассказать мне всё, — сказала она. — С самого начала.

И Настя начала рассказывать.

Кофе давно остыл. Они даже не заметили, как официант Кирилл принёс бутылку красного — просто поставил на стол, молча, будто так и надо, — и две чашки сменились двумя бокалами. Настя рассказывала. Сначала сбивчиво, потом всё более связно. Про своего бывшего парня, про кредит, про ссору и стиральную машину. Про короткое замыкание — как её тряхнуло током, и как после этого всё изменилось. Про соседа в подъезде. Про ночь, которую она не помнит. Про Машу, про поцелуй, про побег. Про Анну и маникюр. Про то, что она видит Башню — за окнами, в отражениях, в чашке кофе.

Лиза слушала не перебивая. Только иногда кивала, и в её серых глазах что-то медленно, неотвратимо разгоралось — не жалость, не страх, а что-то другое. Узнавание. Будто она слышала эту историю раньше. Может, от других. Может, от себя самой.

Когда Настя закончила, в кафе стало совсем тихо. Студенты ушли, женщина с собакой тоже. Кирилл протирал стойку, поглядывая в их сторону, но не подходил.

Настя подняла глаза. Лиза смотрела на неё в упор — прямо, без прикрас, без пощады. И между ними что-то проскочило. Не ток — что-то другое. Тише. Глубже. Как будто внутри у обеих одновременно что-то щёлкнуло.

Лиза встала. Молча взяла Настю за руку и повела — через зал, мимо стойки, мимо удивлённого Кирилла, в коридор, где была дверь с табличкой «Туалет».

Дверь захлопнулась. Замок щёлкнул.

Лиза прижала Настю к стене — сильно, без слов, — и поцеловала. Не так, как Маша. Не так, как сосед. По-другому. Медленно, глубоко, как будто пробовала на вкус. Настя ответила, и её руки сами нашли края чужой рубашки, потянули вверх, забираясь под ткань, на горячую кожу. Лиза выдохнула ей в рот — коротко, судорожно, — и расстегнула её джинсы.

Всё произошло быстро. Лиза опустилась перед ней на колени, прямо на холодный кафель, и Настя почувствовала её язык — уверенный, точный, — и её колени подкосились. Она вцепилась в раковину и застонала, не сдерживаясь. Лиза работала без спешки — методично, как будто знала, что делает, — и Настя кончила быстро, бурно, едва успев прикусить свою же руку, чтобы не закричать.

Потом она подняла Лизу, развернула, усадила на край раковины и опустилась перед ней сама. Язык скользил по влажным складкам, находил клитор, кружил, надавливал. Лиза запрокинула голову, и её рука легла Насте на затылок — не давила, не тянула. Просто держала. Как держат что-то, что не хотят потерять.

Они не слышали, как открылась дверь.

Кирилл стоял в проходе. В руке — тряпка, за спиной — пустой зал. Он смотрел на них и, кажется, не понимал, что видит. Лиза обернулась первой. Посмотрела на него — спокойно, без стыда, — потом перевела взгляд на Настю. Настя посмотрела на Лизу. И обе — одновременно — рассмеялись. Тихо, хрипло, счастливо.

Лиза протянула руку, схватила Кирилла за галстук — он даже не успел ничего сказать — и дёрнула. Он влетел в туалет, споткнулся о порог, и они вдвоём повалили его на пол. Настя стянула с него пиджак, Лиза — рубашку. Кирилл что-то бормотал, но не сопротивлялся. Совсем. Он даже помог расстегнуть ремень.

Настя спустилась ниже. Расстегнула молнию, потянула брюки вместе с бельём — и он выдохнул, когда она взяла его в руку. Член, предвкушающей её голодной плоти. Она обхватила губами головку, провела языком по уздечке — и Кирилл глухо застонал, запрокинув голову на кафельном полу. Она сосала жадно, как львица на водопое. Лиза в это время целовала его — в шею, в губы, в грудь, — спускаясь всё ниже, перехватывая инициативу. Её пальцы скользили по его телу легко, уверенно, как будто она знала каждый изгиб.

Потом Лиза мягко отстранила Настю. Перекинула ногу через Кирилла, опустилась — медленно, до конца, — и замерла на секунду, привыкая. Настя смотрела, как Лиза двигается — плавно, сильно, — и чувствовала, как внутри у неё самой снова поднимается волна. Она подошла ближе, встала над Кириллом, развела ноги и опустилась ему на лицо.

Он замычал — не то от неожиданности, не то от удовольствия. Его язык нашёл её, и Настя начала двигаться — сначала осторожно, потом всё смелее, всё быстрее, насаживаясь на его рот так же, как Лиза насаживалась на его член. Она смотрела вниз — на Лизу, которая скакала на нём, запрокинув голову, на его руки, которые сжимали бёдра Лизы, на своё собственное отражение в зеркале напротив — растрёпанное, раскрасневшееся, живое.

Кирилл застонал — громко, протяжно, — и его тело напряглось. Лиза почувствовала это первой и соскочила, потянув Настю за собой. Они обе опустились на колени рядом с его бёдрами, и когда он кончил — бурно, обильно, — они накинулись на его фонтан вдвоём. Жадно, не сговариваясь. Ловили каждую каплю, слизывали друг с друга, делили между собой, как будто это было что-то драгоценное. Настя чувствовала вкус на языке — солёный, терпкий, живой, — и Лиза рядом делала то же самое, и их губы встретились, смешивая это на двоих.

Дальше было долго. И хорошо. И очень мало слов. Только дыхание, только смех, только чужие руки на своей коже — много рук, много губ, много тепла. Туалет превратился в маленький тёплый мир, где не было ни Башни, ни голода, ни прошлого. Только они втроём. На полу. На раковине. У стены.

Потом они сидели на полу, тяжело дыша, привалившись к стене. Кирилл лежал между ними, глядя в потолок, и на его лице было выражение человека, который только что пережил что-то, чего сам от себя не ожидал.

— Я... — начал он, но Лиза приложила палец к его губам.

— Молчи, — сказала она. — Просто молчи.

И они молчали. Втроём, на холодном кафеле туалета, в свете мигающей лампы. И Настя впервые за эту неделю почувствовала, что голод — на секунду — отпустил её. Полностью. До дна.

Она пришла в себя ночью.

Не в своей кровати. В чужой — большой, с белым бельём, с запахом лаванды и чужого тела. Лиза спала рядом, на животе, раскинув руки. Кирилла не было — видимо, ушёл. За окном стояла тьма. В комнате было тихо.

Настя посмотрела на телефон. Половина третьего. Сутки. Она проспала сутки.

Она села на кровати, пытаясь вспомнить, как здесь оказалась. Кафе, вино, туалет, Кирилл... а потом — провал. Пустота. Только сон. Сон, который она видела, пока спала.

Ей снилось, что она бежала босиком. Ноги резали колючки, ветки, какие-то острые камни — но она не чувствовала боли. Она бежала через тернии, через заросли, через что-то тёмное и живое, что цеплялось за её лодыжки. А впереди — фигура. В балахоне. С капюшоном. Она не видела лица, только спину, только тень, которая уходила всё дальше и дальше. Фигура не оборачивалась. Просто шла. И Настя знала: если она остановится — всё кончится.

Она обернулась к окну. За стеклом, в темноте, поднимался недостроенный небоскрёб. Каркас, обтянутый чёрной плёнкой, краны, замершие на высоте. Мрак окутывал его так плотно, что он казался не зданием, а чем-то другим. Чем-то, что росло из земли само. И в этой темноте, в этом силуэте, Настя вдруг увидела её. Башню. Ту самую. Только не разрушенную — строящуюся. Она поднималась вверх, этаж за этажом, и конца ей не было видно.

Настя долго смотрела на неё. Потом легла обратно, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.

Лиза во сне повернулась и положила руку ей на плечо. Тепло. Живое. Настоящее.

А за окном Башня росла.