Глава 5. Фантазии, гидравлика и публичный оргазм

Она проснулась от того, что солнце — редкий гость в этом городе — билось в окно. Лиза уже не спала. Лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела на Настю с той самой лёгкой, насмешливой улыбкой, которая, кажется, не сходила с её лица никогда.

— Доброе утро, — сказала она. — Ты храпишь.

— Я не храплю.

— Храпишь. Как маленький трактор. Хочешь позавтракать?

Настя посмотрела на неё. На плечо, выглядывающее из-под одеяла. На ключицу. На впадинку у основания шеи. И голод — тот самый, который отпустил её ночью, — снова поднялся. Ровный, тёплый, знакомый.

— Ужасно голодна, — сказала она. — Но в другом смысле.

Она сдёрнула одеяло.

Лиза не сопротивлялась. Только рассмеялась — тихо, хрипло, — и развела колени, будто только этого и ждала. Настя сползла ниже, устроилась между её ног, и первое прикосновение языка заставило Лизу выгнуться и зашипеть сквозь зубы.

— О боже, — выдохнула она. — Ты... ты знаешь, что делаешь.

— Лизе — лизать, — пробормотала Настя, не отрываясь. — А Насте — насовать.

— Это... — Лиза задохнулась, запустила пальцы ей в волосы. — Это худшая шутка, которую я слышала. Не смей... не смей останавливаться.

Настя не останавливалась. Язык скользил по влажным складкам, находил клитор, кружил, надавливал, снова уходил вниз — собирая смазку, пробуя её на вкус, возвращаясь. Лиза стонала в потолок — громко, не сдерживаясь, — и её бёдра поднимались навстречу, а пальцы в волосах Насти сжимались всё крепче. Настя добавила пальцы — два, потом три, — и двигала ими внутри, не переставая работать языком. Лиза кончила быстро, бурно, вцепившись в её затылок и выкрикнув что-то, что не было словом.

Настя поднялась, вытерла рот тыльной стороной ладони и посмотрела на неё.

— Теперь завтрак?

Лиза лежала, раскинувшись, тяжело дыша, и смотрела на неё с чем-то, что было больше, чем улыбка.

— Ты, — сказала она, — опасный человек.

— Я знаю.

На кухне пахло кофе и тостами. Лиза стояла у плиты, в одной из своих рубашек, надетой на голое тело, и переворачивала яичницу. Настя сидела на высоком стуле у барной стойки, с чашкой в руках, и смотрела в маленький телевизор, висевший в углу.

Шёл «Терминатор 2». Она видела этот фильм сотни раз. Бывший обожал его. Он всегда говорил, что Шварценеггер — это он сам. Большой, тупой, но надёжный. Настя тогда смеялась. Сейчас — нет. Сейчас она смотрела на экран, где голый Терминатор — гора мышц, гидравлика, кожа — входил в бар, и чувствовала, как внутри снова поднимается волна.

Она представила себя там. В том баре. В кожаной юбке, в фартуке, с подносом. Официантка. И он — машина. Не человек. Что-то, что не устаёт, не останавливается, не думает. Что-то, что может трахать бесконечно, не сбавляя темпа.

Она представила, как он берёт её. Прямо там, на бильярдном столе. Среди бутылок, среди дыма, среди байкеров. Он не спрашивает разрешения. Просто нагибает её, ставит на стол, сдвигает её трусы в сторону — и входит. Беспощадный и немногословный. Стол скрипит под ними, шары разлетаются по полу, а она стонет так, что перекрывает музыку из автомата.

Байкеры оборачиваются. Сначала смотрят. Потом один подходит ближе. Расстёгивает штаны. Его член оказывается прямо перед её лицом, и она берёт его — жадно, глубоко, — не переставая насаживаться на Терминатора. Второй встаёт с другой стороны. Она берёт в руки обоих, работает ртом и руками в такт, и всё это — на глазах у всех, на столе, среди разбитых бутылок и разлетевшихся шаров. Её тело — просто инструмент. Её рот — просто дырка. И это самое горячее, что она когда-либо чувствовала.

— Настя?

Она вздрогнула. Лиза стояла перед ней с тарелкой яичницы, и в её глазах было что-то — не то беспокойство, не то любопытство.

— Ты где была?

— Нигде, — соврала Настя. — Просто засмотрелась.

Но она уже чувствовала, как течёт. Как пульсирует. Как голод — не тот, утренний, а другой, глубже, темнее, — снова поднимается из ниоткуда, требуя, чтобы его накормили. Публичность. Вот что её завело. Не сам секс, не тело, не Терминатор. Мысль о том, что на неё смотрят. Что кто-то видит её такой.

Она встала из-за стола.

— Я сейчас, — сказала она. — Мне нужно в туалет.

И почти бегом вышла из кухни.

В маленькой ванной, закрыв за собой дверь, она села на край унитаза, стянула трусы, облизала пальцы и запустила руку между ног. Стала быстро мастурбировать. Она снова представила байкеров, Терминатора, бильярдный стол, чужие члены во рту. Представила, как кто-то смотрит. Много кто-то. Как все они видят её — голодную грязную шлюху, насаженную на чужую плоть.

А потом она представила себя Сарой Коннор в психиатрической лечебнице. Белые стены, холодный кафель, запах хлорки. Она — в смирительной рубашке, прижатая к полу в коридоре, а над ней стоит Т-1000. Жидкий металл. Он мог принимать любые формы, любые размеры, быть кем угодно и чем угодно. И сейчас он смотрел на неё глазами, в которых не было ни злобы, ни страсти — только холодный, идеальный расчёт.

Он поднял руку, и она потекла. Пальцы вытянулись, заострились, превратились в гладкий, блестящий стержень — и вошли ей в рот, заполняя его до горла. Она замычала, но он не обращал внимания. Второй рукой он раздвинул её ноги, и из его ладони вырос ещё один член — длинный и тяжёлый, двадцать сантиметров, не меньше. Он вошёл в неё одним движением, она уже сочилась смазкой и приняла его как по маслу, — и Сара-Настя насадилась сразу на оба холодных гладких члена.

Санитары, стоявшие в коридоре, замерли. Сначала они просто смотрели — на девушку в смирительной рубашке, на мужчину из жидкого металла, который имел её прямо на полу, на глазах у всех. Потом один из них, молодой, с прыщавым лицом, расстегнул штаны. За ним — второй. Третий. Они стояли в проходе и дрочили, глядя, как Т-1000 набирает темп.

Доктор Сильберман стоял в углу, в своём белом халате, с карманным диктофоном в руке.

— Уникальный случай, — бормотал он, нажимая кнопку записи. — Пациентка демонстрирует полное отсутствие защитных реакций. Напротив — явное принятие. Более того, можно говорить о сознательном соучастии. Отмечу для протокола: это первый случай в моей практике, когда...

Он не договорил. Потому что Т-1000 отрастил ещё один член — под первым, ниже. И вошёл в неё сзади. Сара-Настя закричала — не от боли, от чего-то другого, — и её крик утонул в мычании, потому что рука во рту не давала дышать.

Но Т-1000 не остановился. Он отрастил третий. Потом четвёртый. Два члена вошли в неё спереди, в пизду, растягивая её до предела. Два — сзади, в задницу, заполняя её так, что она перестала понимать, где заканчивается одно и начинается другое. Её тело превратилось в один сплошной приёмник, в дырку, в инструмент.

Она вытащила член изо рта — с трудом, давясь, — и закричала. Не Т-1000. Другому. Тому, кто только что вошёл в коридор.

Шварценеггер. Он вышел из лифта, а теперь стоял и смотрел, будто оценивая ситуацию. Он пришёл на помощь. И она крикнула ему:

— Тебя тоже! Трахни меня! Сейчас!

Приказ принят. Молча и без эмоций он расстегнул штаны и вошёл в неё, где уже не было места, расширяя и до того растянутую вагину.

И тогда её накрыло.

Оргазм пришёл откуда-то из глубины, из самого позвоночника, из костей. Он вырвался наружу криком, который никто не услышал — потому что рука Т-1000 снова закрыла ей рот. Тело выгнулось дугой, мышцы свело судорогой, и она кончала — долго и мучительно. На глазах у санитаров, у Сильбермана и её сына Джона, который сидел на полу в углу и смотрел на неё сквозь прядь волос. На глазах у всех, кто нашёл батину кассету без подписи и апплодировал её выносливости одной рукой.

И это было так горячо, что она кончила почти сразу — сдавленно, стиснув зубы, — успев только удивиться, насколько сильные у неё оргазмы и с каждым разом они становились только сильней.

Она сидела ещё минуту, приходя в себя. Потом умылась, вышла и вернулась на кухню.

Лиза уже сидела за столом, ела свою яичницу и смотрела на экран, где Терминатор и Джон Коннор шутили и давали друг другу пятюню.

— Ты в порядке? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да, — сказала Настя, садясь напротив. — Абсолютно.

После этого они занялись с Лизой обычным лесбийским сексом. Без Терминаторов, без байкеров, без психиатрических лечебниц. Просто две женщины, дилдо, вибраторы и большое зеркало в спальне, перед которым Лиза поставила Настю на четвереньки и вошла в неё — медленно, глубоко, — а Настя смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Хорошо не узнавала. Ей нравилось то, что она видела.

Она ни разу не представила, что рядом с ней робот из будущего, который пришёл, чтобы затрахать её до смерти. Ни разу не подумала о жидком металле, о гидравлике, о холодных руках, которые не знают усталости. Только Лиза. Только её дыхание на затылке. Только её пальцы, которые держали Настю за бёдра, и её голос, который шептал что-то — неважно что, — и от этого голоса внутри становилось тихо.

Но на мгновение — всего на мгновение — ей показалось, что железный Шварц с экрана, который так и остался на кухне, бросил ехидный взгляд в её сторону через проём двери.

А за спиной у него был главный штаб «Скайнет» — высокая башня, переливающаяся всеми голографическими оттенками чёрного. Она росла из горизонта и проходила сквозь небо, и где-то на самом её верху, в самой темноте, мигали красные огни.

Настя зажмурилась и осторожно открыла глаза. Ничего. Только секс с её новой девушкой. Она кончила с именем Лизы на губах — и впервые за долгое время это имя было настоящим.

Хотя в глубине её души не утихало сомнение. Она всё ещё слышала его голос. Чувствовала его присутствие. Присутствие Мастера.

Он не приходил. Не стучал в двери. Не звонил по телефону. Он даже не был реален. Но он был — где-то рядом, за краем зрения, за границей сна. В отражениях, в тенях, в чёрных переливах Башни, которая росла за окном. Он ждал. Она знала это так же точно, как знала собственное имя. Ждал, когда она устанет бежать. Ждал, когда голод пересилит страх. Ждал, когда она сама придёт к нему.

Лиза спала рядом, тёплая и живая. Настя смотрела в потолок и слушала тишину. И в этой тишине, где-то очень глубоко, очень далеко в глубине её разума кто-то улыбался сквозь тьму капюшона.