Она сидела на табуретке, подтянув одну ногу, обхватив колено рукой, и смотрела не на него — чуть в сторону, на стену, на часы, на что угодно, только не в глаза. Так смотрят, когда уже решились и теперь собираются с духом. Он видел, как она дышит — глубже, чем нужно, — и как пальцы сжимают колено, будто держат её на месте.

За окном моросило. В кухне пахло остывшим чаем и чем-то ещё — домашним, тёплым, её. Он сидел напротив и ждал. Не подгонял. И она это чувствовала: что он ждёт и не торопит, и от этого решиться было ещё труднее.

Он поставил свою чашку на стол, между ними, и посмотрел на неё в упор. Она не подняла глаз. Почесала колено под футболкой и надолго уставилась в чашку, будто на дне лежало что-то, что можно достать ложкой. Потом заговорила — ровно и низко, как говорят про давно пережитое и потому никуда не спешат.

— Люблю, когда медленно, — сказала она. — Когда мужчина тянет время. Не хватает, не лезет сразу, не торопится доказать, что он мужик. А водит. По всему телу — по животу, по бёдрам, по бокам, по спине, до последней родинки, до места за коленом, до ямки на пояснице. Я это чувствую всей кожей, каждой волосинкой. И пока он водит — во мне уже начинается. Само. Без команды. Сначала где-то низко, глубоко, тянет, ноет, будто оттуда что-то просит. Потом теплеет. Потом наливается — вот тут, между ног, всё тяжелеет, густеет, и я чувствую, как делается влажно. Не сразу мокро, а потихоньку: сперва сыро, потом скользко, потом уже течёт, и я чувствую, как это пошло по внутренней стороне бедра, тонко, тепло, до самого сгиба.

Он сглотнул. Она увидела краем глаза, как дёрнулось горло, и не подняла глаз — продолжила ровно, будто читала по написанному.

— И тогда хочется, чтобы туда пришли пальцы. Но не сразу внутрь. А вокруг. Обводили по кругу, по самому краю, по губам, где уже всё мокрое и горячее. Туда-сюда, медленно, без спешки. Я чувствую каждый палец. Как он скользит. Как я за ним тянусь всем телом. Как там всё набухло и ждёт. И он водит, водит, а внутрь не идёт — и я сама начинаю подставляться. Сама, понимаешь. Двигаюсь навстречу, чтобы он попал, а он отводит. И от этого я мокрею ещё сильнее. Так, что слышно, как скользит.

— Слышно? — переспросил он, и голос сел.

— Слышно. Когда пальцы мокрые и ходят по мокрому — звук такой мягкий. Влажный. Тихий, липкий. И я его слышу, и мне от этого ещё больше хочется. Я лежу и слушаю себя. И вот когда я уже вся теку, когда уже не могу, тогда внутрь. Медленно. Один палец. По сантиметру. И я чувствую, как он входит, как раздвигает меня изнутри, как проходит — и как там всё обхватывает его само. Мышцы. Они не слушаются головы. Они сжимаются вокруг пальца и держат. И тянут его вглубь, будто сами хотят.

— А дальше? — спросил он.

— Дальше он там шевелит. Медленно. И я чувствую каждый миллиметр. Как он там двигается, как задевает что-то внутри, как я вся от этого сжимаюсь, как становится скользче с каждым движением. Будто внутри всё размешивают. И мне тесно и вкусно сразу.

— Вкусно?

— Когда в моей дырочке взбивают сливки членом — вот это чувство. Вот это самое. Не когда вставил и долбит. А когда входит медленно и потом там шевелит — и всё внутри от этого густеет, пенится, делается тёплым и скользким. Как сливки, которые взбивают: сначала жидкие, потом гуще, потом стоят и не стекают. Вот так у меня внутри. И чем дольше он так — тем гуще, тем теснее, тем больше хочется, чтобы не останавливался. Чтобы ещё. Чтобы совсем размешал. Будто тебя пробуют. Будто тебя пьют, медленно, до дна.

Она переложила ногу — с одной на другую, — и на секунду замолчала, будто услышала себя. Потом продолжила.

— Мне нравится, когда он входит медленно. По сантиметру. Я чувствую, как он раздвигает меня. Как губы растягиваются вокруг него и обхватывают. Как он проходит каждый изгиб — а там есть изгибы, я это чувствую, когда он идёт внутрь. Как заполняет. Сначала пусто, потом плотно, потом тесно так, что некуда. И всё это время я мокрая, и он скользит, и я слышу, как скользит. А когда он уже весь внутри — замирает. Лежит. И я чувствую, как он пульсирует. Как дёргается там, глубоко, сам по себе. И я его обнимаю внутри. Всюду. Всей собой. И он это чувствует. Каждую мою мышцу. Как они работают. Как сжимают его и отпускают. Как тянут к себе.

Он положил обе ладони на стол и прижал их, как прижимают что-то тяжёлое, чтобы не поднялось.

— И он от этого тяжелеет, — сказала она. — Набухает. И я это тоже чувствую. Мы чувствуем друг друга сразу, с двух сторон. Ты же понимаешь — то есть он. Он понимает.

Она осеклась. Покраснела — по шее, пятнами, потом по ушам. Отпила чаю, поставила чашку и дальше говорила уже не поднимая головы.

— И потом он начинает двигаться. Медленно. Выходит почти до конца — а я тянусь за ним, держу, не отпускаю, губы скользят по нему и не хотят отдавать. И обратно, до самого дна, одним длинным движением. И всё внутри взбивается. Густеет, пенится, и звук делается мокрый, мягкий, громкий в тишине. И каждый толчок — это вот это чувство, будто меня размешивают изнутри. Будто ложкой по кругу. И я схожу с ума. Тихо, без крика, где-то глубоко. Не наружу — внутрь. Всё сжимается там, внизу, и держит, и пульсирует, и не отпускает.

— Ты это любишь.

— Я жить без этого не могу.

Она сказала это просто, как говорят про хлеб или про воду, и от этой простоты у него в горле стало сухо.

Она замолчала. Тикали часы, гудел холодильник, капала вода из крана — он всё собирался подтянуть, и всё не подтягивал. Она смотрела в стол, и рука у неё лежала на шее, у самого горла, будто она сама себя держала за это место. Он молчал. Хотел сказать что-то и не сказал — понял, что любое слово сейчас будет не то, а она и так на грани.

Прошло, наверное, минуты две.

— И ещё одно, — сказала она наконец. — Самое, может.

Он не ответил. Она этого и не ждала.

— Когда он в самый разгар. Когда всё уже взбито, густое, тёплое, когда он весь мокрый от меня, блестящий, — он останавливается. Выходит. И идёт вверх. Со всем этим на себе. И даёт мне. В рот. Чтобы я попробовала. Чтобы почувствовала, как это — он весь в моём соку, и я его беру и лижу, и на языке всё это вместе: он и я. Никогда не понять, где чьё. Тёплое. Солоноватое. И мне это — до дрожи. Потому что это как будто себя через него пробуешь. Будто он приносит меня мне обратно — на своём. И я держу его во рту, и не отпускаю, и чувствую, как он у меня на языке делается ещё твёрже, чем был, и как он от этого стонет.

— И что потом? — спросил он. Голос уже был не его.

— Потом он опять вниз. И вот тут — самое моё любимое. Он приставляет его — мокрого, всего в этом, — не туда. А между. По промежности. И ведёт. Медленно. Туда-сюда. По всему, где мокро и липко, где всё уже течёт и скользит. Я не знаю, как объяснить. Там кожа тонкая, и всё рядом, и всё мокрое, и он скользит по всему этому, и я чувствую его каждой точкой. Он размазывает. Вот этим — густым, тёплым — размазывает меня по мне же. По промежности. По губам. До самого задка. И я вся становлюсь скользкая, будто меня им намазали. И хочется, чтобы он не останавливался. Чтобы водил и водил. Пока я не начну выгибаться. А он водит — и не входит. И я чувствую, как кончик задевает то место, где вход, и уходит. И снова приходит. И уходит. И я вся мокрая, вся липкая, и всё это скользит, и я готова на всё.

— Всё.

— Всё. И он этим же — этим мокрым, скользким, что у него на нём, — проводит ниже. По самому задку. По кругу. Осторожно. Медленно. И у меня от этого внутри всё обрывается. Потому что там всё рядом, всё связано, и я чувствую это всем низом сразу. Он не давит, только обводит, и от этого я течь начинаю ещё сильнее — слышно, как из меня выходит, как стекает. И он это чувствует. По пальцам, по всему. И берёт меня за бёдра, и сжимает, и я чувствую, что он держится из последнего.

— И тогда?

— Тогда он входит. Одним движением. И я вся — мокрая, липкая, скользкая — принимаю его сразу, до конца, без всякого медленного. И вот тут, на этом, как по маслу. Никакого трения. Только густое, тёплое, скользкое. И каждый толчок — с этим звуком. Мокрым. Громким. Такого звука больше нигде нет. И я знаю, что это всё моё: это я его так смазала, это я так теку, это я такая густая. И мне от этого так хорошо, что я почти не могу говорить.

Она замолчала. Отпила ещё. Он смотрел на её губы на краю чашки и не мог отвести взгляд.

— И тогда я кончаю, — сказала она тише. — Не сразу. Как будто из глубины. Меня выворачивает всю, снизу вверх, и я держу его в себе и не отпускаю, и чувствую, как там всё сжимается вокруг него — сильно, волнами, — и как он это чувствует, и как от этого ему уже некуда. И я могу кончить так несколько раз подряд, пока он не остановится. И это моё любимое: когда я уже не могу, а он всё ещё внутри. И я лежу и просто держу его. И сжимаю. Сама. Будто доедаю.

Она посмотрела в чашку, будто там был ответ.

— А когда он кончает, — продолжила она, — я люблю, чтобы не сразу выходил. Чтобы остался внутри и опал. Тяжёлый. Горячий. И всё это — его, густое, тёплое — остаётся во мне. И потом, когда он выходит, оно выходит следом. Медленно. И я чувствую, как течёт по промежности. И он тогда берёт пальцами и размазывает. Это. По всему. Туда же. По губам, по промежности, по задку. Медленно. И я лежу и чувствую, как всё это во мне и на мне, и как липко, и как тепло, и я не вытираю. Никогда не вытираю. Мне надо, чтобы осталось. Чтобы я потом встала и чувствовала, как это всё во мне — до душа. Чтобы садилась и чувствовала. Чтобы встала и чувствовала, как стекает.

— И?

— И иногда наоборот. Иногда он выходит до конца. И кончает мне на зад. Или на живот. И потом — рукой. Размазывает. По всему. Не вытирает, а размазывает, как крем. И я лежу вся в этом, липкая, тёплая, и он смотрит. И потом ложится рядом и говорит, что я красивая. Вот тогда я чувствую себя красивой по-настоящему. Когда я вся в нём и он это видит и не отводит глаз.

— Ты это любишь.

— Я это обожаю. Я могу лежать так час. Липкая. И ничего не делать. И чувствовать. И знать, что это он меня так. Что это его руки. Его. Везде.

Он молчал. Горло сжало так, что чай не лез.

— Тебе нравится это слушать?

— У меня всё болит.

— Хорошо. Пусть болит. Пусть ты тоже помнишь, каково это — хотеть и ждать.

Она встала, забрала обе чашки и отнесла к раковине. Задержалась там — спиной к нему, руки на краю мойки, — и он видел, как поднимается и опускается у неё спина. Потом обернулась через плечо. Ночь была на исходе, и в кухне стало светлее, чем хотелось бы.

Больше никто не сказал ни слова. И от этого стало только теснее.

спонтанный эксперимент от меня, показалось вкусным