В тот день мы поехали с Аллой на дачу, где все лето жила ее мама. Мама жила там совсем одна, скучала, и когда на выходные к ней иногда приезжали кто-нибудь из ее родственников или знакомых, то она была им искренне рада. Дом был зимний, двухэтажный, с кирпичными внешними стенами на первом этаже, но перегородки внутри дома были тонкие, фанерные – слышно, что делается в каждой комнате. Комнат было четыре: три маленьких спальни, гостинная, где четверть комнаты занимал рояль - мама не могла прожить и дня без музыки, и терраса, на который обедали и готовили еду. По вечерам мама, даже если была одна, играла Шопена, Шуберта, и ее знала и любила вся деревня. Иногда к ней специально приходили соседи послушать, как она играет. Мама всегда стеснялась, даже краснела от смущения, но в душе ей было приятно, что к ней специально приходят, послушать ее музыку. Ей не посчастливилось стать профессиональным исполнителем, и в таких домашних концертах она находила выход своей мечте о карьере профессионального музыканта. Глядя на нее, никому в голову не пришло бы подумать о ней что-нибудь плохого или неприличного.

Мы уже бывали на даче раньше и на этот раз собирались там пожить дня три. В этот раз мы решили еще и нарезать розги для моей порки в городе. Приехали утром, на даче кроме матери Аллы была еще и ее тетка. Как только устроились в нашей спальне и распаковали вещи, Алла тут же безапеляционным тоном послала меня в соседний лесок резать розги.

— Подлиннее. – Она показала мне на руке какого размера они должны быть. – И побольше, нам должно хватить их надолго и листья обдери. Должны быть длинные тонкие прутья.

Когда я возвращался, я думал о том, как объяснить Аллиной матери, для чего я нарезал такую охапку прутьев. Решил сказать, что для бани, хотя для банных веников они не слишком подходили. Были длинные и без листьев. Я надеялся, что может быть она вообще их не заметит, но как только я переступил порог дома, Алла, которая была в это время на террасе, деловито осведомилась :

— Принес ? Хорошо. Поставь в ведро с соленой водой. Пусть размокнут хотя бы несколько часов к вечеру. Твоя порка будет сегодня перед ужином.

Я похолодел от неожиданности этих слов. Внутри меня все сжалось. Не из-за боли, которую мне еще предстояло испытать, и которую я очень хорошо представлял в тот момент, а из-за того, что она оказывается собирается меня выпороть на даче. Я думал, что это все останется до возвращения в Москву и не особенно задумывался о том, как мы объясним это ее маме. Да она бы и не узнала бы. А тут...

Как она собирается скрыть это от своей матери и тетки ? Они же все услышит. Или сегодня вечером они куда-нибудь уходят ? Но куда ? Скорее всего нет, но тогда они будет знать, что их будущего зятя, ее дочка будет регулярно пороть. И не случайно, время от времени, а постоянно, что это будет правилом в их семье. Такой охапки розг хватит надолго. Надо было, что-то делать. Я в сметении обернулся ища глазами ведро, чтобы побыстрее отнести все в спальню, но тут я увидел ее мать. Она была тут же на террасе и готовила обед. Я растерялся. Она же все слышала. У меня все смешалось. Я подумал, что может быть Алла сказала это по ошибке, не заметив мать, но в этом момент Алла добавила :

— Мама, где ему ведро взять для воды ?

Ее мать ни высказала ни малейшего удивления, нагнулась, достала откуда-то снизу ведро и дала мне :

— На Вадик. Подойдет тебе ? Не маленькое ? Для всех розг хватит ?

Подойдет ли мне ? Хватит ли для всех розг ? Ту охапку прутьев, которую я принес, она называет розгами ? Значит она знает, что меня будут пороть ? Я взглянул на нее и почувствовал, что краснею и тут же опустил глаза. Когда же она узнала, что Алла будет меня пороть ? Только сейчас, или они обсудили это раньше, пока я ходил за розгами ? Я взял ведро, не глядя на нее.

— Спасибо, Раиса Николаевна.

Алла напомнила :

— Ему соль еще нужна мама, чтобы розги хорошо пропитались.

— Ах да, соль, - мама тяжело вздохнула, - тогда пусть возьмет сам в шкафчике наверху, а то мне не дотянуться. Вон там.

Она открыла шкаф и показала мне на верхнюю полку. И опять она сделала это без тени удивления. Будто бы в их семье это давно заведенный порядок - пороть мужей. Это поданное ведро и соль делало маму соучастницей. Я потянулся за солью и понял, что сейчас я уже согласен на все...

Мы обедали все вместе. Обед тянулся долго. Сначала все молчали, но потом мама налила всем по стаканчику самодельного вина из смородины, крепленного водкой.

— Выпейте. Очень помогает.

«Помогает ? В чем ? О ком она так беспокоиться?». Я чувствовал, что схожу с ума.

— Конечно, мама, спасибо. Правда дорогой ? – Алла обняла меня за плечи и пощекотала через майку мои соски.

Господи, это все. Я почувствовал, что у меня уже нет сил сопротивляться. Потом она начала болтать о всякой ерунде. Мама с ней во всем соглашалась. Обе они казалось совершенно теперь не замечали меня, как будто бы меня вообще не было. Может быть это было и к лучшему. Я сидел за столом, не поднимая глаз, и в смятении не знал, что мне делать. Я понимал, что если Аня меня выпорет здесь, сейчас, то это поставит наши отношения в совершенно другие условия. У меня уже никогда не будет сил ни в чем сопротивляться ни ей, ни ее матери. Я уже никогда не смогу спорить с ней. И что если я не откажусь сейчас, то уже никогда не смогу оказаться и в будующем. Передо мной развернулась картина будущих отношений. Если меня сейчас выпорят при матери, то потом.. . Потом я понимал. что и мать сможет меня проть, и я не смогу ей отказать. Одна половина моего я говорила : «Все ! Откажись, решительно, если надо будет, то уезжай». Но где-то глубоко внутри меня моя воля была парализована. Я не знаю, что со мной случилось, но уехать прямо сейчас с дачи я не мог. Во-первых, потому что последний автобус уже ушел, а во-вторых.. . Во-вторых, я уже не мог сопротивлялся Алле. Те несколько легких порок, которые уже имели место в Москве уже сломали мое внутреннее сопротивление и сделали меня ее «рабом».

И эти соски ! Господи, почему ты сделал меня таким восприимчивым ? Я, мужчина, как последняя блядь не могу сопротивляться, если меня пощиплят за соски. Но у меня было еще немного времени. Я понимал теперь, что ее мать прекрасно все понимает. Но я уже был «пассивом» и не мог ничему сопротивляться. Дело даже наверное было в том, что поскольку все было бы в роде с моего согласия, то я уже не мог сказать, что я передумал. Но если людей связывают отношения более глубокие чем физические действия, то случившийся раз в физическом мире прецедент становится правилом.

Обед кончился. Мама налила еще всем домашнего вина. Алла сделал глоток, взяла соленой рыбы, посмотрела многозначительно на мать, задумчиво чему-то покачала головой и решительно обернулась ко мне :

— Ладно, вставай, бери розги и пошли в спальню.

Обычно мы все после еды убираем стол и моем посуду, и я хотел воспользоваться этим и потянуть время, но тут ее мама вдруг подхватила :

— Да, да. Идите по свом делам. Это более важно. А я здесь и сама справлюсь.

“Идите по своим делам, более важно”, - Я сидел, не в силах подняться. По делам ? Их она называет более важными. Во мне вдруг поднялась волна протеста : «Дрянь, шлюха, которая строит из себя такую возвышенную женщину. Вздрючить тебя в задницу. Интересно, как ты будешь кричать при этом ?» Я представил себя, как я ее поставляю задницей к верху...

— Ты слышал, что я сказала ? Или ты хочешь, чтобы я тебе еще добавила сегодня ? - Голос Ани жестко прервал мои фантазии. Она никогда так не говорила.

Я поднял на нее глаза и тут же опустил. Алла смотрела на меня властно, с каким-то внутреннем решительным напряжением. Когда на меня так смотрят, я не могу сопротивляться. Я встал из-за стола и как неживой пошел к ведру с розгами. Мать и Аня сидели за столом и молчали. Я спиной чувствовал, что они смотрят на меня. Когда я взял ведро, повернулся к двери и пошел в дом, я случайно взглянул на мать и наши взгяды встретились.

Она смотрела на меня, и мне показалась, что в ее глазах пляшет огонек блядского любопытства, которого я никогда не мог представить у нее раньше. На ее лице играла незнакомая мне прежде ласковая улыбка. Так смотрят на любимого человека. Я почувствовал исходящую от нее волну сексуального возбуждения, которое я встречал всего несколько раз в жизни. Но на этот раз это возбуждение было направлено не к кому-то лично или к тому, что сейчас будет происходить в соседней комнате, за тоненькой фанерной перегородкой. Оно было какое-то неопределенное и от этого оно еще сильнее захватывало меня. Потом, я много раз вспоминал этот взгляд, и каждый раз я как бы менялся с ней ролями и чувствовал при этом уже в себе ее выплескивающийся интерес и любопытство к тому, как будут пороть ее будующего зятя, но при этом было еще что-то, неуловимое, что физически поднималось в моем теле до самого горла, какая-то энергия, которая захватывала и давало ощущение силы и бессмертия. И при каждом воспоминании, меняясь с ней внутренне ролями, я соглашался в глубине души, что будь я на ее месте, я бы тоже испытывал бы это острое желание увидеть, как моя дочь будет пороть своего будущего мужа. И хотя я осознал это желание уже позже, вспоминая этот эпизод, спустя много лет, в тот день это желание ее матери уже сидело во мне и заставляло меня подчиняться Алле. Стыдно признаться, но в то время я с каким-то тайным удовольствием ждал, что меня будут пороть при матери. Оно сидело во мне и властно требовало своего удолетворения. Но не только это желание заставляло меня смириться с неизбежным, как если бы оно уже было предначертано в моей судьбе. Это, каждый раз потрясающее меня, превращение одухотворенной женщины в любопытную в сладострастии суку, давало какое-то мистическое удовлетворение и мне. Я впитывал в себя эту блядскую энергию, как наркоман. Я не могу без нее жить, я готов на все лишь бы вызывать его опять и опять, снова и снова. Ее мать была преподаватель музыки, часто читала лекции и по своему внешнему виду производила впечатление настолько одухотворенной особы, что любое земное действие или желание казались просто неприложимы к ней. Этакая сверхутонченность, с тихим голосом, она вся в Шуберте, в Шопене, в Рахманинове... Я никогда не мог представить ее занимающуюся сексом. Когда мы приезжали на дачу, я даже не мог заниматься сексом с Аней. Мне казалось, что такие низменные отношения оскорбят ее мать. Я чувствовал, что не смог бы смотреть ей в глаза на следующий день, если бы на ее даче оттрахал бы ее дочь. А сейчас... Но это не моя вина. Меня заставляют. Я жертва. И поэтому я могу смотреть в глаза ее матери без стеснения. Я смотрю в ее глаза и тут же их опускаю.

В этот момент я не думал и не представлял себе боли, которую буду при этом испытывать. Все мои ощущения были состредоточены исключительно на самом себе, на восприятии этой энергетике, которая разливалась по даче, отбирала у меня последние остатки воли и соображения и приводила меня в обморочное состояние.

Я вошел в знакомую мне спальню, прислонился к стене и вздохнул. Только сейчас, когда Аллина мать осталась на террасе, я впервые за последние два часа смог расслабиться. До этого ее присутствие вводило меня в ступор. У меня вдруг как бы открылись глаза, и я опять смог рассуждать, думать, оценивать происходящее, других и самого себя. Что случилось ? Что со мной происходило ? Я понял, что присутствие матери странным образом парализовывало мою волю, лишало способности сопротивляться и трезво оценивать происходящее. Кто в этом виновен ? Мать ? А может быть Алла ? Или я сам ? Этот ее взгляд. Я услышал шаги на террасе. Алла о чем-то тихо и неразборчиво разговаривала с мамой. Я понимал только, что разговаривают обо мне. Но почему так тихо. Не хотят, чтобы я слышал ? От этого мне стало еще хуже. Я растерянно стоял и не знал, что мне делать.

Дверь за моей спиной скрипнула, повеяло ветерком с террасы. Я оглянулся, Алла вошла в спальню и остановилась в дверях. Я взглянул на нее :

— Послушай, давай отложим это до Москвы.

Она удивленно вскинула брови и ничего не сказала. Но мне показалось, что она заколебалась.

— В Москве это же будет удобнее и потом... - я замолчал, не зная как объяснить, что все это лишь между нами, сексуальная игра, и в присутствие ее матери я просто не могу. Что не могу, я и сам не смог бы себе объяснить. - Я серьезно, это ведь.. .

Алла взяла из ведра одну розгу и болезненно шлепнула меня ей по заднице.

— Хватит болтать, – она поджала губы и сторого посмотреда на меня. Потом ее сердитое лицо вдруг расплылось в сладкой, насмешливой улыбке, - я тоже ведь серьезно. – Она тяжело вздохнула. - Давай миленький раздевайся, снимай штаны.

Я почувствовал, как у меня запрыгали губы. Дверь в комнату было открыта и в проем двери я видел открытую дверь террасы. Наш разговор хорошо слышала ее мать. Мои глаза опять сами опустились вниз. Мне не хотелось, чтобы мать слышала наш разговор, но другого выхода не было.

— Но Алла это же.. . Мама же услышит...

Еще один резкий удар. Я в испуге закрыл лицо руками и чуть не заплакал. Не от боли, а от чего-то другого, необъяснимого. Господи, если она так бьет через джинсы, то что будет по голой попе ? Я тихо прошептал :

— Ты больно меня будешь пороть ?

Алла молчала и смотрела на меня. Я стал снимать джинсы и при этом просить ее шепотом, все еще надеясь скрыть это все от ее матери.

— Пожалуйста не надо больно, не до крика только. Ладно ?

Я снял трусы, и мой набухший член выскочил перед ней. Я заискивающе старался поймать ее взгляд, сам не ожидал, что начну так жалобно скулить. Но Алла вдруг разозлилась.

— Дрянь такая, - громко почти заорала она. - Кобель ебучий, - она подошла ко мне и крепко взяла меня за член. - Ты будешь делать, что тебе говорят ?

Все ! Я опять почувствовал, что перестаю что-либо соображать. Когда кто-то берет меня за член, я не могу сопротивляться. У меня мелькнула дурацкая надежда, что моя порка пройдет не заметно и тихо, если я не буду спорить. Я стал растегивать ремень. Аня отпустила мой член и стояла рядом, ожидая пока я не сниму джинсы. Я сел на кровать, снял штаны и положил их на постели рядом. Алла удовлетворенно улыбнулась. Мне показалось, что ее злость прошла.

— Алла, ну давай в Москве, пожалуйста, - уже без всякой надежды, тихо, еле слышно еще раз попросил я.

— Нет, зачем же в Москве, - Алла начала вдруг говорить неестественно громко. - Здесь удобнее, да и настроение у меня сейчас соответствующее.

Я почувствовал, как весь начинаю заливаться краской. Я уже не стеснялся показать наши сексуальные отношения и правила перед ее матерью. Но быть выпоротым перед другой женщиной.

— Но здесь же твоя мама, Аллочка.

Она засмеялась и начала говорить, так что было наверное слышно на улице.

— Мама нам не помешает. Так, штаны снял ? Ну а дальше ? Что ты стесняешь трусы снять что ли при мне ? Видела я тебя уже, не удивишь. Дальше, полностью, - в ее голосе зазвучали жесткие нотки. - Полностью дорогой, милый кобелек.

Она стояла передо мной, нависая, от нее исходила женская сила и уверенность в своих действия. и от этого последние остатки моей воли расстаяли окончательно. Я поднялся с постели и снял трусы. Мой член выпрыгнул и стал сам собой мелко подергиваться. Странно, но именно сейчас, наверное от выпитого красного вина у меня проснулось желание. Господи, как я хотел ее сейчас. Я уже забыл про ее мать. Выебать ее, выдрать как суку, до крика, чтобы визжала так, чтобы было слышно везде, на всех дачных участках. Чтобы все женщины знали как я ебу ее. Но вместо того, чтобы повалить ее на постель, закинуть ее ноги наверх, раздвинуть их, так чтобы...

— Нет, не туда. Ложись на стол. - Голос Аллы прервал текучую цепь моих представлений. - Так будет удобнее и тебе и мне.

Почему я не сделал этого тогда ? Почему не выебал ее ? Грубо, нахально, до животного крика, и моего и ее. Так, чтобы мать слышала не мои крики боли, а крики наслаждения своей дочери и мое удолетворенное рычание ? Почему ? Сейчас мне кажется, что именно эти блядские огоньки в глазах ее матери помешали мне это сделать.

Я понимал, что это будет что-то другое.

Когда-то, когда мне было лет десять, я случайно увидел в деревне, как отец порол свою взрослую дочь. Ей было лет четырнадцать, но она казалась мне уже совсем взрослой женщиной. Гуляла с мальчишками и на меня смотрела презрительно, считая милюзгой, что меня очень задевало. В душе я хотел чем-то ей отомстить за это ее презрение ко мне, и вот сейчас она предстала передо мной со спущенными трусами, плачущей, визжащей долгим не прекращающимся порясячим визгом, с какими-то истошными внутренними придыханиями после каждого удара. Я никогда не думал, что можно так кричать. Я смотрел на эту сцену не в силах оторваться. Сквозь ее хлюпания прорывались такие жалобные и униженные просьбы, до которых мне казалось не может опустится человек. Мое чувство обиды было полностью удолетворенно. Но вместе с этой сценой в меня вошло и другое. Какая-то исходящая от всего этого сила захватила меня. Она перевернула во мне весь мир. Вот так оказывается легко взрослый надменный человек превращается в плащущего... Нет не в ребенка, а в кого-то другого, который открывается полностью в этих мольбах. Она настолько забыла обо всем, совершенно не думала о том, что видны ее раздвинутые ноги, вертящаяся задница, что на нее кто-то может смотреть или слышать. Она вертелась во все стороны. Эта обнаженность и открытость человека захватила меня. Сила, которая наполнила меня после этой сцены долго не покидала меня. Я почувствовал себя сразу взрослее. Вспоминая сейчас этот эпизод, я удивлялся даже не самой сцене, а своим ощущениям, которые совершились во мне. Секс все поменял. Я смотрел на эту сцену с захватывающим интересом. Я не чувствовал к ней никакой жалости. Наверное потому, что она была для меня слишком взрослой, а я считал, что по настоящему больно может быть только детям, а взрослые боли не испытывают. И вот воспоминания об эту сцене странным образом интерферировали с желанием, которое я ощутил исходит от ее матери. Мать настолько страстно хотела увидеть, как будут пороть мужчину, что что-то внутри меня заставила меня подчиниться для удолетворения этого желания. Я вспомнил свои ощущения. Представил ощущения матери и мне захотелось вызвавать у нее такие же ощущения, что и у меня.

В комнате стоял письменный стол, обитый сверху коричневым дермантином. Старый, таких сейчас уже не делают. Алла кинула на него сложенное вчетверо одеяло и заботливо расправила его, чтобы не было складок.

— Ложись.

Я наклонился над столом и лег на него грудью.

— Повыше поднимись. – Приказала она. - Ляг на него полностью, животом.

Я лег, как она мне велела. Теперь мои руки свешивались с одной стороны стола, ноги не доставали до пола и свешивались с другой стороны. Настоящая скамья для порки подумал я. Специально она до этого додумалась ? Наверное так же пороли крепостных. И в моем сознании всплыл детский рассказ, о том, как барыня самолично секла после бани по воскресеньям своих крепостных мужиков. Сначала она мылась вместе с ними в бане, а потом... И я спрашивал себя тогда, как же взрослый мужчина может раздеваться перед женщиной, чтобы та его выпорла, если он видел только что ее голой в бане ? Сейчас я понял. Эта женщина сразу же предстала передо мной какой-то богиней, настолько властной, что она может заставить мужчину переступить свой стыд, смириться со своей униженностью и отдаться в ее власть. Эта сила женской власти захватила меня, подчинила себе, она стала требываать, чтобы я испытал ее и покорился ей, и мне захотелось испытать ее почувствовать эту силу.

Тогда, когда мне было десять лет, я в тайне мечтал оказаться на их месте. И вот сейчас это сбывается. Господи, почему у меня так ненормально стоит член ? Я даже лечь не могу. Интересно, у крепостных мужиков тоже стояли члены ? И они их тоже вот так укладывали при барыне и при всей дворни ?

Я вспомнил другой рассказ, о том как взрослых уже девочек из высших слоев водили смотреть как секут мальчиков. Считалось, что это очень полезно с воспитательной точки зрения. У мальчиков стояли члены, когда из секли при девочках ?

— Ручки сейчас тебя свяжем, чтобы они нам не мешали. – Меня совсем захватили эти образы, и я даже не сообразил, что Алла сказала. Она обхватила мои запястья моих рук широкой лентой, затянула ее и пропустила ленту под тумбой стола и привезала концы ленты к ножкам стола. - Вот. Теперь ты никуда не денешься.

Что она делает ? Зачем это ? Я подергался, но почувствовал, что вырваться уже не могу. Руки и ноги не доставали до полу, упереться было не во что – я лежал на столе как в подвешенном состоянии. Алла, увидив мои попытки, захихикала :

— Что ? Не вырваться ? – Она удовлетворенно вздохнула. - Вот так, теперь хорошо. Теперь ножки, а то ты сегодня дрыгаться будешь много.

Она опустилась на колени и стала связывать мне ноги. Чувствуя, как она растягивает мои ноги, и от последней ее фразы я похолодел. О чем это она ? Я же никогда не болтал ногами, когда она меня шлепала в Москве ? И только сейчас до меня вдруг дошло в какой-то жуткой реальности, что меня сегодня будут пороть и будут пороть очень больно. Может быть в первый раз в жизни меня по настоящему высекут розгами. До этого момента порка представлялась мне каким-то сексуальным действием. Но сейчас я впервые осознал, что мне предстоит испытать какую-то неизвестную мне и по видимому страшную боль. Я испугался.

Алла встала, подошла к окну и открыла его настяжь.

— Душно что-то, ты не находишь ? Наверное дождь будет к вечеру.

За окном были слышны детские крики. На соседнем участке соседка Варвара Михайловна, крупная женщина лет пятидесяти с громким и властным голосом, ей бы в армии старшиной быть, что-то сердито выговаривала своему мужу. В другом доме слышен был звон посуды. Если бы кто-нибудь сейчас подошел бы к нашему дому, то он увидел бы в окне мой лежащий на столе зад. Черт возьми ! Как правило в это время обязательно, кто-нибудь из соседок заходит к матери поболтать. Быстрей бы уж она начинала. Я думал о том, что они могут услышать, какие-нибудь звуки из нашей комнаты. Я повернул голову, стараясь поймать Аллин взгляд.

— Алл, закрой окно, нас же могут услышать.

— Да что ты ? Разве ? Ты что стесняешься ? – Иронично спросила она. – А ? Ничего, здесь все свои.

Я поерзал на столе. Дрянь такая, - подумал я, но сделать уже ничего не мог.

Ну ладно, перейдем к делу. – Она помолчала, - Так вот, Вадичка, сегодня я тебя уже буду пороть по настоящему. До этого все были шуточки, игры, а сейчас ты узнаешь, что такое меня злить.

Господи о чем это она ? И зачем все это выговаривать ? Таким тоном и так громко ? Мама же слышит.

— Ты плохо себя ведешь, и с этим надо заканчивать. Тебя надо воспитывать. Тебя в детстве наказывали ?

Я молчал. Черт бы ее взял, что ей вдруг приспичило выяснять сейчас это ?

— Наказывали ? – Переспросила она и в ее голосе зазвучали твердые нотки..

— Редко.

— Редко ? Я так и знала, что наверное редко. И это плохо. Значит надо браться за твое воспитание по настоящему. И пороть тебя как мужчину, то же по настоящему. Ты согласен ?

Я вздохнул. Ритооричексий вопрос. Что я мог сказать, если уже был связан. Но зачем она так громко это все говорит. Все же слышат.

— Ну вот и отлично. А теперь давай начнем.

Она помолчала.

— Итак, что же, приступим, Вадичка. – еще раз сказала она. Мокрыми розгами она погладила мой зад, и я передернулся от холода их прикосновения. Я почувствовал ее руку между ног. Она взяла мой член и вытянула его и положила на стол. И начала его немножко массировать. Я поднял зад, чтобы ей было удобнее. И тут обнаружил, что не могу больше лечь на стол. Член стоял, упирался в стол и не давая телу опуститься назад. Аня обхватила меня за плечи и начала ласкать соски. Я стал забывать обо всем, о матери, о соседях. Тело приподнялось, насколько это было возможно, чтобы ей было удобнее его лакскать. Я застонал.

— Сучка миленькая, – со стоном сладостно вырвалась у меня.

Все происходящее начинало повторять наши сексуальные игры в Москве. Потом она остановилась. Она все молчала, и пауза неприятно затягивалась,

— Еще Анллочка, еще миленькая, поласкай меня.

Но она молчала и как будто бы меня не слышала. Потом вдруг резко прекратила ласкать.

— Вот так и стой все время. Очень удобно.

И медленно с расстановкой произнесла :

— Давай сначала вспомним, что было вчера ?

Вчера ? – Конечно же я знал, что было вчера, девочка была замечательная, я таких обожаю. Упругие груди, полные ножки, в глазах блядские огоньки горят, и на меня сразу обратила внимание. Если бы мы были не вместе с Аллой то... , но признать это.. . - А что было вчера ? – я пытался сделать вид, что не понимаю.

Вжиг !

Я услышал свист розги, и в то же мгновение, раньше чем я успел что-либо осознать, первый резкий удар обжег мой зад.

— А !

Боль от удара тут же затихла, но мое тело все затряслось какой-то противной мелкой дрожью. От удара у меня перехватило дыхание. В голове все смешалась. Вчера ? О чем это она ? Я лежал в неестественной позе с прогнутой поясницей и поднятой задницей, стараясь унять дрожь. Кончик моего члена ерзал по столу. Это было больно, но я не мог теперь его поправить. Этот удар был неожиданно сильным для меня, Алла раньше никогда так сильно не била, но от неожиданности удара я даже почти не вскрикнул. У меня мелькнула мысль, что звук удара мог быть слышен на соседних участках. Ну мало ли, что может быть в конце концов, успокоил я себя, может быть выбивают что-нибудь. Но зачем Алла так громко все говорит ? Не может потише, что ли ?

— Вчера. Вчера, миленький. Вчера, мой дорогой, вчера мой сладенький. – ее интонации с каждым словом становились все более ласковыми и мурлыкающими - Забыл ? Я так и знала, но сейчас напомню тебе, мой любимый, мой ненаглядный, - зашептала она.

И вдруг голос ей сорвался.

— Дрянь !

Вжиг !

— У-а-а-а-а ! – Я задергался. - Я не знаю, - это уже было больнее. Но я еще помнил о материза стенкой, и о соседях на других участках.

— Не знаешь ? Ну так сейчас вспомнишь.

Вжиг ! ! !

Она со злостью ударила уже в хлест в полную силу, какую наверное смогла.

— У-А-А-А-А-Й ! – я уже не выдержал и вскрикнул в полный голос.

Ну вот, уже хорошо. Это уже лучше. Давай еще раз напомним.

Вжиг ! ! !

— А-а-а ! Не надо !

— Надо, надо Вадичка, иначе ты не вспоминаешь. Что молчишь ?

Вжиг ! ! !

Я не мог говорить. Внутри меня все смешалось. Мать за стенкой, соседи, которые, как в ужасе заметил я, вдруг примолкли. Я пытался собраться с мыслями и сообразить, что мне делать в этой ситуации и прекратить порку, но...

— Очень красивая была девочка ? Симпатичная ? А ? Отвечай ! - Аня уже от злости почти орала.

Так вот она о чем. Об этой девчонке с электричке. Я молчал.

— Молчишь ? Ну так получай ! - И тогда она со злостью и со всей силой начала меня бить подряд, не давая мне даже вставить слово.

Вжиг ! Вжиг ! ! ! Вжиг ! ! !

Я обезумел от боли, завертелся во все стороны, задергал ногами, тело извивалось, стараясь вырваться. Я все забыл. И мать и соседей. Заголосил в полный голос.

— А-а- а ! Больно ! Больно миленькая. Ну пожалуйста, не надо. Послабей миленькая.

— Больно ? Конечно больно. Это хорошо. Кобель. Для этого и порю тебя, чтобы больно былою И послабей не надо. Надо наоборот, посильнее. Иначе эффекта не будет.

Вжиг ! Удар пришелся повторно на то же самое место.

— Ой ! Не надо, я больше не буду, Аллочка !

Вжиг !

— Пожалуйста не надо, я правда больше не буду. Алленка, миленькая.

Я стал извиваться, дергаться и вертеться, так как мне казалось, что в другом положении розга попадет в другое место и будет не так больно. Она грубо схватила меня за член, вытащила его назад и приподняла за него опять мою задницу вверх.

— Задницу вверх я тебе сказала ! За яйца тебя буду подвешивать в следующий раз. Ну, что ты молчишь ?

Вжиг ! ! !

— А-а-а ! Миленькая, не надо ! Ну пожалуйста ! Я все вспомнил !

Я попытался повернуться к ней лицом.

— Стой, как я тебя поставила, и не зли меня, иначе хуже будет.

Вжиг !

— А-а ! Ой-ой-ой ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! !

Вжиг !

— А-а ! Не надо.

Она остановилась

— Что не надо ? Мы не об этом говорим. Я спрашиваю миленький, ты вспомнил ? – И не успел я ответить, как она вытянула еще раз.

Вжиг !

— Д- А-А-А ! Вспомнил !

— Ну вот и прекрасно, моя лапочка. Ну так чего же ты тогда молчишь ? Я спрашиваю хорошенькая девочка ?

Вжиг !

Я понял, что надо что-то говорить, мое молчание только усиливает ее раздражение. Но я не мог собраться с мыслями, и начал говорить первое, что приходило в голову.

— А-а ! Нет. Она была не очень красивой, я не люблю таких.

Но мое вранье только усилило ее злость.

— Нет ? Да неужели ? Думаешь я не видела, как вы терлись с ней ногами под столом ? Чем же она так понравилась тебе ?

Вжиг !

— А-а ! – И тут же без всякой паузы опять, не давая мне ответить, последовал следующий удар.

Вжиг !

— мНу на тебе кобель ебучий.

Вжиг !

— А-а ! Я так просто.

— Так просто ? Ну так получай за так просто.

Вжиг !

— мА-а ! Я больше не буду.

— Не будешь ? Чего не будешь ?

Вжиг !

— А-а ! Миленькая, не надо. Смотреть на других женщин не буду.

Аня остановилась и вздохнула.

— Ну конечно. Так я и поверила тебе. - И тут же без пауз последовало

Вжиг ! Вжиг ! Вжиг !

— У-а !

Я ничего не соображал и вдруг разозлился на нее, на ее мать. Что-то во мне вдруг выплеснулось наружу

— Сука, ебучая. Отпусти меня ! У самой ненасытная пизда, разъебанная, кулак можно вставить !!! Блядь ебанная, переебанная ! Спермоглотка ! Сама только и мечтаешь, чтобы дать всем подряд. Давалка ! Любую дырку даешь по первому требованию. И мать твоя такая же ебучая. Вместе наверное под собак становилась.

Алла молчала. И я стал кричать еще сильнее

— Обе за каждым хуем готовы на другой конец Москвы ездить. С матерью вдвоем тоже наверное ебетесь и лижитесь, когда никого нет ?

Алла вздохнула.

— Ну ладно хватит. Я прерву твой монолог. – Ее голос был тих и сух. - Очень интересно было слышать. Подожди чуть-чуть.

Я подумал, что она испугается моих криков, что все это услышат соседи, и меня развяжут. Но она выглянула из комнаты и позвала.

— Мама, пойди пожалуйста сюда.

Раиса Николаевна, как-будто бы только и ждала этого, сразу же появилась в дверях комнаты

— Да деточка, ты звала ?

Звала мама. Ты слышала ?

— Слышала деточка. – Она помолчала. - Ну, что можно сделать... Я не знаю.

— Сейчас сделаем.

Алла зашла мне за спину, взяла из ведра второй пучок розг и сложила его с первым.

— мИзвини, я прервала тебя. Может быть ты хочешь продолжить ?

Я молчал. Пауза затягивалась. И вдруг она начала бить меня без остановки.

Вжиг !!!

Я истошно закричал, как могут кричать от ужаса только дети. Но это ее уже не остановливало.

— Вжиг !!! А-А-А !!! Вжиг !!! - Я не буду !!! Вжиг !!! - А-А-А. Миленькая прости меня, пожалуйста!!! Вжиг !!! - А-А-А !!! Вжиг !!! - Пожалуйста !!!! Вжиг !!! Вжиг !!!

Алла на минуту остановилась и перевела дух.

— Аллочка, ну не надо так, - вступилась вдруг ее мать. - Ты же убьешь его.

— Ничего выдержит, не волнуйся. Я же врач мама по образованию. Ничего страшного.

Потом обратилась ко мне.

— Ну что понял ?

Меня всего трясло.

Будто я не видела как у тебя из штанов член выпирал.

Вжиг ! !!

— А-А-А !

— А вот с такой задницей...

Вжиг ! ! !

— А-А-А-А-А-А-А !

— я действительно поверю,.. .

Вжиг !

— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А !

—. . . что ты не станешь снимать трусы с каждой блядью.

Вжиг !

— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А ! Ну не по одному месту...

— Буду я разбираться по какому месту. Вадичка ты хорошо понял ?

Вжиг !

— Да-а-а-а ! Не надо больше. Я все понял, миленькая, дорогая. Не надо !

— Надо хорошенький, надо, мой любимый. Я ведь знаю, что ты понимаешь только розги.

Вжиг !

— А-а !

— Кричи. Кричи, миленький, кричи дорогой, кричи мой сладенький.

Вжиг !

— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А !

— Сильнее кричи, чтобы все слышали. А ты запомни, что если ты не исправишься, то я тебя буду пороть так каждый день.

Вжиг !

— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А !

— Даже еще сильнее, чтобы вся деревня слышала. Ты понял ?

Вжиг !

— Д-а-а ! Я все понял моя любимая, моя хорошенькая ! Не надо, перестань, ну миленькая.

Я уже был готов на все. Все, что угодно, лишь прекратить эту порку. Пусть слышат все, пусть порет при всех, при всей деревне, все что угодно, но потом, потом, только не сейчас, лишь бы сейчас она больше не била.

— Так ты согласен, что в следующую субботу, если будешь плохо себя вести, я тебя выпорю при всех ? Уже не в доме, а на участке, на улице. И в Москве буду пороть, если что не так. При всех. Сейчас только мама видит, а в Москве всех приглашу. А если увижу, как ты заигрываешь с какой-нибудь девушкой, приглашу ее к нам в дом, посмотреть на тебя. Ясно, любимый ?

Вжиг !

Не слышу ответа.

— Д-а-а !

— Не да, а ясно ? Громко повторяй за мной : Если я себя буду плохо вести, то моя Аня может пороть меня на участке, - она замолчала.

Вжиг ! ! !

— А-А-А-А ! ! !

Почему не повторяешь ?

Вжиг ! ! !

Я проглотил слюну и с пересохшим горлом начал повторять :

— Если я себя буду плохо вести,. . .

Вжиг ! ! !

— Громче !

Я почти закричал.

—. . . то моя жена будет пороть меня на участке... За то, что я безобразно себя веду с ней и дома... за то, что я безобразно себя веду с ней и дома... Это делается для моего воспитания.

Аня удолетворенно вздохнула.

— Вот так хорошо, молодец. Я сейчас еще добавлю, чтобы в следующий раз ты лучше думал.

Вжиг !

— А-а ! Миленькая моя. Ну уже много. Хватит.

— Сколько надо столько и буду пороть. Тебе меня мало ?

Вжиг !

— А-а ! Нет я очень люблю тебя, моя сладенькая. Только тебя.

— Любишь это очень хорошо. Но только тихо сказал.

Вжиг !

— А-а ! Люблю, моя милая, моя хорошенькая, моя ненаглядная !

Громче. И потом что значит люблю ? Этого мало. Разве так говорят любимой женщине ?

В-Ж-И-Г !

Этот удар лег в точности на какой-то из предудущих. Я уже обезумел от боли и заорал уже в полный голос.

— ЛЮБЛЮ ! ЛЮБЛЮ МИЛЕНЬКАЯ, КИСОНЬКА МОЯ, ЛАПОЧКА ЛЮБИМАЯ, Я НИКОГДА НЕ ХОЧУ КРОМЕ ТЕБЯ ! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ БОЛЬШЕ ВСЕХ НА СВЕТЕ.

— Ну вот теперь молодец. Ну ладно. На тебе еще напоследок.

Вжиг ! ! !

— А-а !

Меня всего трясло, тело покрылось мелким потом.

— Ну а теперь подожди мой красивенький. Я сейчас вернусь.

Она оставила меня и вышла из комнаты. Я с облегчением подумал, что она пошла относить на террасу розги. Но я услышал, как она разговаривает с мамой.

— Мама, дай мне немножко соли.

— На столе в солонке Аллочка. А зачем тебе ?

— Хочу этому паршивцу натереть задницу солью, чтобы лучше помнил. Но там мало, мам.

— А, ну тогда возьми пакет в шкафчике над холодильником. Или еще есть крупная для засолки. Она стоит в большом шкафу. Тебе какая нужна ?

— Я не знаю.

— Я думаю, что крупная будет лучше. – мама засмеялась, - Нашла ?

— Да спасибо, мам.

Этот совет ее мамы, что крупная будет лучше, меня потряс. Она вернулась опять в комнату. Смочила руку в ведре, зачерпнула пригорошню соли и начала натирать мокрой солью мой зад. Я вертелся, кричал. После порки боль чуть-чуть начала стихать, но как только она приложила мокрую с солью руку, задница начала гореть все сильнее и сильнее.

— Не надо миленькая, мы же не договаривались.

— Что не договаривались ? Мы договаривались, что я тебя буду наказывать, как захочу.

Она схватила мой член и опять вытянула его между ног назад.

— Хватит вертеться. Стой смирно и задницу подними вверх. Вот какая красивая она теперь у тебя. Я думаю, что на всех женщин она произведет сильное впечатление. Мне теперь даже было бы интересно, если бы ты теперь с кем-нибудь захотел потрахаться.

Вставай

Она развязала мне руки

— Ну как ваши дела ? Закончили ? - интеллигентным голос профессиональным музыкального искусствоведа спросила нас мама, когда мы вышли на террасу. Она вся светилась от счастья.

Алла посмотрела на меня и покачала головой.

— Все хорошо мама.

— Ну я очень рада, - мама улыбнулась ей, потом посмотрела на меня и улыбнулась еще раз, уже лично мне. - А то я боялась, что вы поссорились.

— Ну что ты мама. Ты же слышала, что он все понял и обещал быть хорошим. И я его очень люблю. А он согласен, что это все делается для егно воспитания.

Она с улыбкой похлопала меня по попе, и я задергался. Потом погладила на глазах у матери мой выпирающий член. Состояние у меня было такое, что я готов был сейчас начать кататься по полу в бестыдных сексуальных конвульсиях. Мама радостно заулыбалась и понимающе закивала головой.

— Ну и замечательно. Вот и хорошо. Надеюсь, что вы всегда теперь сможете решать свои проблемы.

— Я в этом уверена, мама. Он будет теперь хорошо себя вести, - и она повернулась ко мне - Правда милый ?

Я сглотнул слюну.

— Правда.

Она была абсолютно права эта сука, эта дрянь, которую я люблю, обожаю. Только любовь ли это ? С самого утра, как только мы вышли из дома и ехали на дачу, она держала меня в возбужденном состоянии. При каждом удобном случае она щупала мой член, многозначительно обещая мне, что меня ждет что-то необычное на даче. А потом выпорола и унизила перед всеми женщинами. Теперь я понял, что значит «опускать» мужчину. Я был опущен перед ее матерью и всеми соседями. Если мужчину выебать на глазах у всех, то он уже не может никому сопротивляться. Странное необъяснимое сочетание сексуального возбуждения, которое было подавлено болью вместе с унижением всего мужского, действовало ошеломляюще. Я был полностью в ее власти. Я не мог ей сопротивляться. Но сейчас это уже не важно. Во мне властвуют другие силы. Господи, а что же она говорила, во время порки ? Что в следующий раз, она будет меня пороть при матери, в Москве и на участке, перед всеми соседями ? Господи, но она была права, эта ебучая блядь. Я в ее власти. После сегодняшнего она может теперь меня пороть на участке, при матери, при подругах. Я чувствовал, что если она скажет: “Давай Вадичка, снимай штанишки”, - властная сила, которая сильнее меня, заставит меня подчиниться ей. Она может демонстрировать мою разукрашенную задницу другим женщинам, в которых я влюблюсь с первого взгляда. Я буду потом неделю приходить в себя шока от пережитого. Я буду краснеть до конца жизни, встречаясь с этими людьми. Я буду орать, биться во время порки, но при этом лишь мечтать о том моменте, когда она разрешит уткнуться мне ртом в свою промежность и позволит мне вылизать себя. Сука, сука ! Я ненавидел сейчас ее, но готов был исполнить все, что она захочет. Меня трясло от сексуального возбуждения. Мой член весь горел огнем от прилива крови, но при этом он был мягким и расслабленным. Я понимал, что если у меня появиться желание, то он тут же станет твердым, но у выпоротого, у меня этого желания могло появиться только, если захочет хозяйка.

— Пойдемте на улицу чай пить, - вдруг предложила мать.

Чья это была идея ? Алла или ее матери ? Выпороть меня, а потом пойти всем вместе пить чай, и сидеть перед всеми соседями, кто только что слышал все происходящее ?