Суббота. За стеклом голая ветка яблони. Кирилл сидел на диване, и градусник на тумбе ловил свет — тонкое стекло в чехле, лежал на салфетке так, будто тут и жил.

— Неделя прошла ровнее.

Он не смотрел на мать. Он смотрел на градусник, на ветку, на свои руки — куда угодно.

— Субботу это не отменяет. Сегодня рука.

Ирина стояла у дивана, и видно было, как она выдохнула — не облегчённо, а так, будто с этим выдохом отпускала что-то, что держала всю неделю. Пыльно-розовый халат был завязан правильно, туго. Она его не развязывала.

— Кирюш, не сильно. Это же просто формальность, ну правда ведь, неделя же прошла нормально, ни сучка ни задоринки...

— Наклонись к спинке. Халат задери сзади.

Она замолчала. Постояла ещё секунду. Потом наклонилась, и руки её пошли назад, к поясу, и халат задрался, и пояс ослаб, и она придержала полы, но он повторил — сзади, и она задрала ткань, и стояла так, нагнувшись, с обнажённой кожей. Воздух квартиры коснулся её, и она чуть дёрнулась, но не выпрямилась.

Градусник Кирилл взял с тумбы. Она не видела его рук, но чувствовала — холодное стекло коснулось её, и она сжалась, и он сказал тихо, почти буднично:

— Терпи, это недолго.

Это было привычное, субботнее. Тело принимало градусник, потому что тело помнило: суббота — значит так. Цифру он не называл, просто вынул, протёр, положил назад на тумбу. Ирина не оборачивалась. Ждала.

Кирилл сел. Она легла ему через колени — сама, без приказа, потому что это была суббота, и тело помнило. Его ладонь легла на голую кожу, которая ещё не была красной, просто тёплой, живой, и он почувствовал, как она напряглась под ладонью, и как напряглась его собственная рука — запястье, предплечье, — потому что ему это не нравилось, но делать приходилось.

Первый шлепок был негромкий. Звук вышел мягче, чем ожидало тело, и Ирина чуть расслабилась — обманула себя. Второй лёг рядом, плотнее, и она поняла, что первый был просто начало.

— Помягче, Кирюш, помягче пожалуйста...

Кирилл не отвечал. Ладонь поднималась и опускалась, и он чувствовал, как горит его собственная кожа — не так, как у неё, конечно, но горит, и это было странно, потому что он не ожидал, что рука может так гореть от чужой кожи. Удары ложились ровно, не быстро и не медленно, и под ладонью кожа менялась — тёплая становилась горячей, и он это чувствовал, и старался не думать об этом.

Ирина скулила. Не кричала — скулила, как скулят, когда уже стыдно кричать, но молчать не получается. Лицо она уткнула в обивку дивана, и ткань пахла стиральным порошком и пылью, которая всегда живёт в складках цветочного сиденья.

Попа горела. Она это знала телом — не видела, но знала, что кожа там красная, горячая, и что если бы он ударил ещё раз, она бы не выдержала, но он не ударил. Ладонь легла на кожу — просто легла, и осталась, и не била. Ирина заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы потекли. Одна рука упёрлась в сиденье, другая закрыла лицо. Двигаться не хотелось. Хотелось, чтобы ладонь осталась там, где она есть, и больше не била.

— Хватит на сегодня.

Его голос был ровный. Он не звучал виновато и не звучал жестоко. Он звучал так, как звучит голос человека, который сделал то, что должен был, и теперь это кончилось. Ладонь убрал.

— Нагнись. Снова.

Она ещё секунду лежала у него на коленях, потом сползла, встала к спинке, как в начале. Лицо мокрое, волосы прилипли к щеке. Градусник он поставил так же, коротко, без слов. Вынул, протёр, убрал. Цифру не назвал.

Халат поправил сам. Не она — он. Руки его пошли к поясу, и он затянул, и расправил полы, и это было частью субботы — что он поправляет, что он затягивает, что при нём халат закрыт.

— Суббота остаётся. Пояс при мне завязан.

— Поняла, Кирюш. Больше не будет.

Он кивнул. Ирина вытерла лицо тыльной стороной ладони и вышла из комнаты, и он не пошёл за ней, потому что это тоже было частью правила.

До самого вечера квартира была тихая. Ни радио, ни телевизора — только звуки дома: холодильник гудел, трубы пели, ветер шевелил ту самую ветку за стеклом. Ирина почти не выходила. Кирилл сидел на кухне, и чай остывал в кружке, и он не грел его, потому что ему было всё равно, что чай холодный. Ладонь всё ещё горела.

Ночью он не спал. Слышал, как она ходит за стеной — тихо, босиком, взад-вперёд. Потом затихла. Потом снова ходила. Он лежал и думал: она не плачет. Она думает. Это хуже.

Ирина лежала и думала. Думала так: в этот раз было не страшно. Больно — да. Стыдно — да. Но не страшно. Кожа горела и прошла, как проходит всё, чему дают закончиться вовремя. Градусник. Халат. Кивок. И «больше не будет», которое она уже говорила. Слишком гладко. Слишком как с ребёнком, которого шлёпнули и сразу погладили по голове, чтобы не ревел. Если он останавливается сам — значит, дом держится на её страхе, а не на нём. Значит, можно ткнуть в это место. Не сломать. Ткнуть. Посмотреть, отступит ли ещё раз, когда она снимет правило сама, на виду, без «я забыла».

Воскресенье. Она достала из ящика стринги — тонкие, бежевые, почти невидимые. Надела нарочно. Пояс халата завязала слабо, на один узел, который мог разъехаться сам. Полы не свела. Посмотрелась в зеркало — грудь открыта, бельё видно сразу — и не поправила.

Кухня. Кружка уже стояла на столе, рядом пустое блюдце. Ирина оперлась ладонью о край столешницы и ждала. Халат висел открытый, пояс не держал ничего. Подбородок чуть подняла. Смотрела в проём.

Шаги. Босые ступни по коридору. Она не сдвинулась и полы не свела.

Кирилл остановился в дверном проёме. Серая футболка, синие джинсы, босиком. Он видел всё сразу: раскрытый халат, грудь, тонкую полоску белья. Она смотрела на него — не как пойманная и не как провинившаяся. Смотрела так, будто сама вызвала его сюда и теперь не собирается делать вид, что случайно.

Она успела увидеть его лицо. Не крик — даже не злость. Просто понял. Понял, что это не «не успела». Улыбка, которую она держала наготове, не вышла. Защита включилась сама, старая, глупая.

— Я не успела, Кирюш, честно, я просто...

— Вижу, что халат открыт.

Он не повысил голос. Это было хуже, чем если бы повысил.

— Боль после субботы — не оправдание. Ты знаешь.

— Я завяжу сейчас, вот, смотри, завяжу, — её рука дёрнулась к поясу, но он не двигался, и она не затянула, потому что поняла: поздно. — Только не начинай, вчера уже было, ну зачем, Кирюш, вчера же уже было...

— В комнату.

Она не стала спорить. Кружка осталась на столе, блюдце — рядом. Она прошла мимо него, и он чуть отступил, давая ей пройти, и она заметила это — что он отступил, что он не тронул её в коридоре, что наказание начнётся в комнате, а не здесь, — и от этого стало ещё холоднее.

В комнате он закрыл дверь. Не хлопнул — закрыл.

— Сними халат и бельё.

Ирина стояла у дивана. Руки опустились. Она не двигалась.

— Отвернись. Только смотри — нет, не смотри, отвернись... Кирилл, только рука. Только рука, слышишь? Я твоя мать.

— Стыд входит в наказание. Слова снова не сработали.

Он сказал это ровно. Без жестокости, без удовольствия. Как констатируют факт.

— На колени на диван. Лицом к стеклу. Руки на подоконник.

Она залезла на диван. Колени утонули в мягком. Ладони легли на подоконник — холодный, гладкий, — и за стеклом была ветка и серое небо. Она смотрела на ветку и старалась не думать о том, что стоит на коленях голая, и что он за спиной, и что он молчит.

Он молчал. Долго. Она слышала его дыхание — ровное, негромкое — и больше ничего. Ни шага, ни шороха. Он просто стоял и смотрел, и она это знала, потому что кожа спины и бёдер горела от взгляда так, как вчера не горела от ладони.

— Не смотри. Пожалуйста, не смотри.

Она не оборачивалась.

Щелчок тюбика. Пластиковый, чужой звук — и Ирина вздрогнула, потому что это не был звук пощёчины и не был звук ремня.

— Сейчас нанесу крем. Потому что сейчас будет анал. Крем — чтобы не порвать и не переборщить.

Она дёрнулась так, будто её ударили не ладонью — словом. Голос сел, потом вырвался.

— Это не порка, Кирилл. Это слишком. Рука была. Суббота была. А это — нет. Я твоя мать, ты слышишь? Нельзя.

На кожу лёг холодный крем — густой, аптечный, не из этой комнаты. Она дёрнула бедром от холода и ещё успела подумать, что это только мажут, только снаружи. Потом палец нашёл анус. Не ударил — коснулся и остался. Взвизг вышел сам, тонкий, короткий: не ладонь, не то место, не то наказание, и отступать было некуда.

— Только рука. Только поза. Вчера хватило. Ты сам говорил, что не делаешь меня своей женщиной. Ты говорил это, Кирюш. Ты говорил.

Палец работал медленно, настойчиво. Мышцы сжимались сами, против её воли. В голове не находилось слова, чем это назвать, и пустота была хуже боли.

Палец сбился. Она почувствовала, как он скользнул вниз — мимо, не туда — и коснулся влагалища, и Ирина дёрнулась, и голос вышел сдавленный:

— Это что? Это куда ты? Это не туда, Кирилл, это не...

Он не отдёрнул руку. Не сделал вид, что ошибся. Она ждала — секунду, две — что скажет «случайно» и вернётся к крему. Не сказал. Пальцы остались внизу и нарочно пошли по вагине — медленно, кругами, и чуть вошли внутрь. Ирина замолчала. Дышать стало стыдно. Каждый вдох ощущался обнажённым. Не от того, что телу было хорошо. От того, что спрятаться было некуда, и он это делал нарочно.

— Не вставай.

Его голос — короткий, тихий. Она не вставала.

Звук. Джинсы. Молния, ткань. Он прижался и вошёл в анус сразу — без ласки, без паузы, без предупреждения. Тогда она обернулась. Глаза широко раскрыты. Рот открыт в беззвучном крике.

Она говорила ему через плечо, сбиваясь, глотая воздух, слова лезли друг на друга.

— Остановись. Кирилл, остановись, не туда, прости, хватит, прости, я не буду больше, я завяжу, я...

— Иначе не понимаешь. Слова не работают. Терпи.

Она сжала край подоконника. За стеклом качалась ветка. Небо было серое. Внутри всё сдвинулось с места.

— Не туда, прости, хватит, прости...

— Терпи.

Его руки держали её за бёдра. Не больно — крепко. Он двигался, и она чувствовала его слишком глубоко, и стыд был такой, что хотелось провалиться, исчезнуть, перестать быть. Не потому что телу этого хотелось. Потому что её поставили так и не спросили.

Он не говорил ничего. Дышал — ровно, потом неровно. Движения стали короче. Слёзы шли, но она не плакала — просто текли по лицу, и подоконник был холодный, и пальцы онемели.

Потом он прижался вплотную и замер. Она поняла, что он кончает в неё, и зажала рот ладонью, чтобы не кричать.

Он отступил. Два шага назад. Застегнул джинсы. Ирина осталась согнутой — не потому что не могла встать, а потому что не знала, можно ли. Боль была, но била не она. Бил факт. Что это было. Что он это сделал. Что она решила проверить границы — и вот чем это кончилось. За окном ничего не изменилось.

Вода. Он принёс стакан из кухни, поставил на тумбу, рядом с градусником. Халат поднял с дивана и накинул ей на плечи сам. Она не помогала, руки висели. Он завязал пояс. Туго. Как в субботу. Как должно быть при нём. Рука легла на плечо — на секунду — и он убрал её.

Ирина не смотрела ему в глаза.

— Я всё поняла. Про халат. Про проверку. Поняла, Кирюш. Внутрь больше не надо. Пожалуйста. Внутрь — больше не надо.

Он стоял. Серая футболка, босиком. Лицо ровное — не жестокое, не виноватое.

— Суббота на месте. За большой косяк — ремень. Если снова выйдешь с открытым халатом — будет так же.

Он не сказал «как сейчас». Он сказал «так же», и Ирина поняла, что это значит, и не стала переспрашивать.

Короткий кивок. Кирилл вышел из комнаты. Дверь не закрыл. За стеклом качалась голая ветка яблони. Пояс был затянут. Туго. Как должно быть.