Жребий уже брошен.

В мире жесткой социальной антиутопии, где человеческие отношения подчинены государственным циркулярам, а семейный союз определяет бездушный «брачный жребий», простой заводской рабочий Никита не ждал от жизни подарков. Назначенная ему государством девушка Наташа казалась лишь очередной неизбежностью. Но когда привычный порядок рушится под ударами масштабного восстания, а город погружается в суровый режим военного положения, искусственно созданный союз подвергается смертельным испытаниям.

Оказавшись между огнем теневого криминального синдиката и молотом армейских зачисток, Никита совершает немыслимое — спасает из плена могущественную чиновницу Елену Воронову. Побег через ледяной ад подземных коллекторов, граничащие с гибелью испытания и рухнувшие классовые барьеры навсегда меняют жизни героев.

Но главная битва разворачивается не на улицах заблокированного города, а в тишине маленькой квартиры на окраине. Пройдя сквозь смертельный риск, жестокий выбор и грань между жизнью и смертью, герои доказывают главную истину: никакая система не способна уничтожить настоящую человеческую верность, милосердие и любовь, возникшую вопреки всем правилам.

Глава 1.

Календарь на стене комнаты Никиты Боброва отсчитывал последние часы его юности. Ему исполнилось девятнадцать два месяца назад, парень он не по годам крупный и рослый, на вид ему легко можно было дать лет двадцать пять. Картину усиливала уверенная щетина на щеках, пробивающиеся усы которые он уже год как сбривал. Но его календарный возраст подошел именно сегодня и,  именно сегодня утром в электронном терминале прихожей загорелся красный маркер. Увы это была не повестка в Вооруженные Силы, чего он, как парень спортивный и крепкий, почти желал. А намного-намного хуже — ввелась в систему пугающе-серая форма формата А4 с тисненной печатью — вызов в Центр Комплектования Семьи. Участок № 4, Невский район. Срок явки — три дня. Значит отныне у него на шее будет висеть какая-то баба. Это было пожизненное рабство. Лучше бы вызвали в армию!

Холостяцкие проводы устроили прямо в его съемной «однушке» на окраине. Собрались самые близкие — Серый и Вадим, с которыми Никита с детства гонял мяч и на турниках, да сосед по подъезду, двадцатидвухлетний Костя, который уже полгода как отбывал свою «семейную службу».

На столе стояли дешевые пластиковые стаканы, пара бутылок терпкого ржаного полугара и незамысловатая закуска: нарезка подсохшей колбасы, хлеб да маринованные огурцы. Воздух в комнате был сизым от табачного дыма.

— Да ты не дёргайся, Никит, — гудел Костя, опираясь локтями на обшарпанный стол. Голос у него был усталый, как у чересчур пожилого человека, хотя борода еще толком не росла. — Главное — сразу рамки обозначить. Моя, когда в квартиру зайдя, попыталась сразу свои порядки наводить — посуду ей не ту купил, тюль не того цвета. Я ей прямо сказал: «Закон меня обязывает тебя кормить, крышу давать и карточку ЦКС пополнять. А любить тебя и капризы терпеть никакой указ меня не заставит». Неделю молчала, потом притихла.

— А если неконтактная попадется? — мрачно спросил Вадим, крутя в пальцах сигарету. — Ты ж слышал, у Лехи из третьего подъезда... Привели ему тридцатилетнюю феминистку из Совета Опеки. Она на него первый месяц даже не смотрела, только рапорты в ЦКС писала, что он недостаточно активно её социализирует. Ему штраф впаяли — тридцать процентов от зарплаты.

— У Лехи ситуация другая, — отмахнулся Никита, хотя внутри у него все сжималось от глухой, тяжелой тоски. Он подошел к окну, за которым шумел дождь, стекая по стеклу мутными ручьями. — У него допусков не было. А я медицинскую комиссию на «отлично» сдал. Физическая форма, кровь, психика — все в норме. Значит, по жребию в ЦКС выдадут категорию «А». А там хотя бы возрастной разброс небольшой...

— Категория «А», категория «Б»... — подал голос Серый, допивая свой стакан. — Какая разница, Бобр? Тебя просто связывают по рукам и ногам. Ты больше не принадлежишь себе. Захочешь уволиться — хрен тебе, ЦКС работодателя фиксирует. Захочешь уехать в другой регион — хрен тебе, замена жилплощади только с санкции районного инспектора. Повсеместная брачная повинность, блин. Крепостное право XXI века.

— А альтернатива какая? — Никита повернулся к друзьям, сжав кулаки. Его крепкое, тренированное тело, привыкшее к нагрузкам на брусьях и на работе, сейчас казалось ему бесполезным панцирем. — Отказаться? И стать «лишенцем»? Без права на работу, без бесплатного врача, без права голоса? Жить на свалках или мыть полы в подземных переходах за обноски? Нас зажали со всех сторон. Женщин в стране на шестьдесят процентов больше, рождаемость на нуле, старики не умирают, а мы должны всё это вытаскивать на своих горбах.

Комната замолчала. В этой тишине шумел только дождь да поскрипывали старые половицы. Друзья понимали: завтра утром Никита Бобров перестанет быть просто молодым парнем со своими планами на жизнь. Он станет ячейкой государственного реестра.

Глава 2.

Здание ЦКС (Центра Комплектования Семьи) Невского района напоминало смесь казенной поликлиники и строгого распределительного пункта. Высокие серые стены, кафельный пол, эхо от шагов и тяжелый запах антисептика, смешанный со стойким ароматом дешевых женских духов.

Никита прошел через контрольно-пропускной пункт в восемь утра. Его прогнали по длинным коридорам: повторный медосмотр, флюорография, экспресс-анализ крови, кабинет психолога, где бесстрастная женщина в строгом костюме задала десяток шаблонных вопросов и, не глядя, поставила штамп «Годен к исполнению семейно-содержательской повинности».

Затем был кабинет биржи труда при ЦКС. Там Никите, с учетом его хорошей анкеты сразу дали повышение по работе — в цех сборки, с гарантированным окладом, часть которого с сегодняшнего дня будет автоматически перечисляться на счет «назначенной гражданки».

Наконец, его вызвали в зал распределения № 3.

Это было просторное помещение со стеклянными перегородками. Вдоль стен на металлических стульях сидели девушки. Многим из них было от восемнадцати до тридцати лет. Они сидели тихо, кто-то перебирал пальцы, кто-то смотрел в полупустой экран смартфона, кто-то с надеждой и страхом разглядывал входящих мужчин. Их жизнь тоже была сломана этой системой: государственная программа не оставляла им выбора — либо ты получаешь распределение к содержателю, либо остаешься в социальной изоляции без государственных субсидий.

— Гражданин Бобров Никита Сергеевич? — раздался сухой голос из-за конторки. Инспектор — грузная женщина с усталыми глазами — сверяла данные на мониторе. — Лотерейный протокол № 4821. Ваша подопечная — Наталья Игоревна Светлова, двадцать лет. Без вредных привычек, образование среднее специальное. Пройдите к столику номер семь.

Никита сжал зубы, почувствовав, как к горлу подступает липкий ком, и пошел к указанному столику.

Девушка, сидевшая там, поднялась ему навстречу. Она была высокой — почти с него ростом, очень стройной и даже худощавой. На ней был простой бежевый свитер не по размеру и прямые джинсы. Светлые волосы спадали на плечи, обрамляя довольно обыкновенное, но миловидное лицо с чуть бледной кожей.

Когда она подняла на него глаза, Никита заметил их необычный оттенок — светлые, с едва уловимой зеленым отливом, словно сухая шалфейная трава. У нее была маленькая, аккуратная грудь под широким свитером и узкие, девичьи бедра. Она выглядела хрупкой, почти невесомой, но в ее позе не было покорности — скорее, глухая, затаенная настороженность.

— Никита, — предстал он, опустив руки в карманы куртки.

— Наталья... можно просто Наташа, — тихо ответила она. Голос у нее оказался чистым, но слегка глуховатым.

Они стояли друг перед другом — два абсолютно чужих человека, которых государственная машина сшила нитками закона на неопределенный срок.

Инспектор подошла к ним, держа в руках толстую папку и два пластиковых конверта.

— Поздравляю с формированием первичной социализированной пары, — без единой эмоции зачитала она формуляр. — Гражданин Бобров, вы принимаете на себя обязательства по обеспечению проживания, питания и медицинского страхования гражданки Светловой. Гражданка Светлова, вы обязуетесь соблюдать правила внутреннего распорядка жилплощади и состоять на учете в ЦКС. Вот ваши документы. А это — разовый сертификат на посещение социальной столовой-кафе «Союз». Подарок от государства в честь дня создания пары. Сертификат действителен в течение трех часов. Идите.

Глава 3.

Кафе «Союз» находилось на первом этаже того же комплекса ЦКС. Это было казенное заведение с искусственными пальмами в кадках, пластиковыми скатертями и фоновой музыкой, тихо льющейся из динамиков под потолком.

По сертификату им полагался так называемый «Праздничный сет»: два горячих блюда — сухая куриная грудка с рисом, салат из капусты и два бокала дешевого игристого вина.

Они сели за столик у окна. Никита подвинул ей тарелку. Наташа тихо сказала «спасибо» и словно сжалась на своем стуле.

— Ты... давно ждала распределения? — первым нарушил молчание Никита, чтобы хоть как-то сбить эту невыносимую, тяжелую паузу.

Наташа подняла на него свои светлые зеленоватые глаза. В них мелькнула тень усталости.

— Четыре месяца в распределительном общежитии, — тихо проговорила она, крутя в пальцах тонкую ножку бокала. — Там по восемь человек в комнате. Списки обновляют каждую пятницу. Если тебя не выбирают по жребию, переводят в резервный фонд... А там условия еще хуже. Так что... мне, наверное, повезло. Ты не выглядишь агрессивным.

— Я не агрессивный, — буркнул Никита, посмотрев на свои широкие, сбитые на тренировках ладони. — Я просто... я не этого хотел от жизни. Думал в армию пойти, потом на заочку поступить, машину купить. А теперь ты у меня на шее... обязательство. Штрафы, контроль ЦКС...

Наташа горько усмехнулась, и этот короткий жест неожиданно сделал ее лицо живее.

— Думаешь, я об этом мечтала? Мечтала, чтобы меня как корову на ярмарке вписали в паспорт незнакомому парню? Моя мама умерла три года назад, отца я не знала. Работала в библиотеке, пока ее не закрыли из-за реорганизации. По новым законам одинокая женщина без дохода обязана встать на учет. Меня просто поставили перед фактом.

Никита посмотрел на нее внимательнее. Под бежевым свитером проступали ключицы — действительно очень худощавая, даже тонкая. Маленькая грудь едва приподнимала ткань при дыхании. Она не была той глянцевой красоткой, которых показывают в государственной рекламе крепких семей, но в ее неброской внешности, в этой хрупкости и прямом зеленоватом взгляде ощущалось нечто настоящее, незащищенное.

— Ладно, — Никита вздохнул и сделал глоток кисловатого вина. — Проехали. Мы оба в этой ловушке. Плакать и скулить смысла нет. Правила простые: у меня однокомнатная квартира. Диван один но раскладной. Я постелю себе на полу или на раскладушке, если найду у соседей. Тебя никто пальцем не тронет. Еду покупаю я, готовка... разберемся. Главное — чтобы инспекция ЦКС при проверках не докапывалась.

Наташа чуть заметно расслабила плечи.

— Я умею готовить. И шить умею. Буду поддерживать порядок. Я... я тебе не буду обузой, Никита. Честно.

— Посмотрим, — ответил он, подзывая официанта, чтобы расплатиться сертификатом. — Пошли домой, Наташа. Посмотрим на твою новую тюрьму.

Глава 4.

Ключ в замке повернулся со знакомым металлическим скрежетом. Никита толкнул тугую ободранную дверь и отступил в сторону, пропуская Наташу вперед.

Квартира встретила их душным, застоявшимся воздухом, в котором еще витал вчерашний сигаретный дым и въевшийся запах дешевого полугара после «проводов». На полу в прихожей так и остался лежать скомканный коврик, а из комнаты проглядывал незаправленный диван.

Наташа осторожно переступила порог, держа в руках свой единственный сумчатый баул — потертый, серый, из дешевого непромокаемого материала. В нем была вся ее прошлая жизнь: пара смен белья, две кофты, потертые джинсы, расческа да старый мамин фотоальбом.

— Входи, не разувайся пока, — сказал Никита, сбрасывая тяжелые ботинки. — У меня тут... не стерильно. Вчера пацаны приходили. Посидели напоследок.

Наташа аккуратно поставила баул у стены и огляделась. Прихожая была крошечной — два шага в длину. Справа — совмещенный санузел с тесной душевой кабиной, прямо — дверь в единственную жилую комнату, слева — проход на маленькую кухню.

— Ничего, — тихо ответила она, аккуратно снимая свои белые, слегка сбитые на носках кеды и аккуратно ставя их у порога. — Я помогу убрать.

— Сам уберу, — резко отрезал Никита, но тут же смягчил тон, заметив, как она слегка вздрогнула от его резкости. — Извини. Просто... я не привык, чтобы кто-то чужой трогал мои вещи. Пошли, покажу, где что.

Он провел ее в комнату. Пространство в двадцать квадратных метров было организовано по-мужски просто и даже аскетично: старый раскладной диван, застланный темным покрывалом, гантели в углу, турник, вмонтированный в дверной проем, массивный письменный стол с поцарапанной столешницей и шкаф для одежды.

Наташа подошла к окну. Дождь снаружи превратился в морось, над серыми коробами панелек висело тусклое осеннее небо. Она стояла к нему спиной, и в этом свете ее силуэт казался совсем хрупким. Бежевый свитер висел на ней мешком, обнажая тонкую, длинную шею.

— Вот... диван… он же кровать.., — Никита почесал затылок, чувствуя себя неловко в собственной квартире. — Он раскладывается. Спать будешь на нем. А я себе... у соседей раскладушку перехвачу или на полу на матрасе. В углу есть кресло-кровать, но оно поломанное, надо проверить.

Наташа повернулась к нему. Ее светлые, с зеленоватым отливом глаза смотрели прямо, без тени кокетства или капризов, но с какой-то глубокой, затаенной печалью.

— Никита, не надо на полу. Диван большой. Если разложить — мы вполне поместимся и не будем мешать друг другу. Мы ведь взрослые люди. И инспекция... если они придут с внезапной проверкой, они смотрят, как оборудовано спальное место. Если увидят матрас на полу, напишут в отчете «фиктивное проживание» или «отказ от социальной интеграции». Тебе же штраф выпишут.

Никита молча чертыхнулся про себя. Она была права. Инспекторы ЦКС славились своей въедливостью: они могли явиться без предупреждения в любое время суток, чтобы проверить, действительно ли «пара» ведет совместное хозяйство. Раздельные спальные места для молодых бездетных категорий считались первым признаком скрытого протеста.

— Ладно, — буркнул он. — Посмотрим. Пошли на кухню.

Глава 5.

Кухня была размером с трамвайное купе. Холодильник, двухконфорочная плита и старенький стол, накрытый клеенкой с выцветшим рисунком.

Никита открыл холодильник. На полках тоскливо ютились полбанки кабачковой икры, пачка пельменей, полупустой пакет молока и кусок твердого, как камень, сыра.

— Да уж, — вздохнул он. — Королевский ужин не получится. Я сегодня еще не успел в магазин сходить, да и денег на карточке осталось только до первой получки на заводе. Нам с завтрашнего дня пособие от ЦКС должны перечислить — там копейки, конечно, но на крупу и хлеб хватит.

— У меня есть крупа, — неожиданно сказала Наташа. Она метнулась в прихожую и вернулась с пакетом, выуженным из баула. — Гречка и две банки тушенки. Нам в распределителе выдали «сухой паек» при выписке. И заварка есть.

Никита посмотрел на банки тушенки, потом на нее.

— Ты это... для себя прибереги. Вдруг я завтра заболею или на заводе задержат.

— Никита, мы теперь одна домохозяйственная единица, — с легкой, едва заметной иронией произнесла она, повторяя канцелярит из формуляра ЦКС. — Так написано в моем предписании. Давай я сварю гречку с тушенкой. А ты пока... если хочешь, отдохни. Ты весь день на ногах.

Никита хотел возразить, но усталость — физическая и эмоциональная — тяжелым грузом давила на плечи. За последние сутки он спал от силы часа три. Он молча кивнул, сел за стол и стал наблюдать за ней.

Наташа действовала быстро и ловко. Она вымыла руки над раковиной, нашла кастрюлю, налила воду, поставила ее на конфорку. В ее движениях не было суеты. Никита подмечал детали: тонкие, но крепкие запястья, сутулость, которую она явно пыталась скрыть, и то, как осторожно она берет каждую вещь, будто боясь причинить вред или сделать что-то не так.

Ее фигура совсем не подходила под стандарты тех «пышных матерей семейства», которых пропагандировали плакаты ЦКС. Узкие бедра, плоская грудь, худые плечи. Но в этом казенном, перевернутом мире, где государство пыталось подогнать всех под гипотетическую норму рождаемости, она казалась странно живой и настоящей.

Через полчаса по кухне поплыл аппетитный аромат разваренной гречки с мясом. Они ели молча, в темноте вечера, не зажигая верхний свет — горела только маленькая настольная лампа.

— На завод завтра во сколько? — тихо спросила Наташа, допивая чай.

— В шесть утра подъем. Смена начинается в семь тридцать. Вернусь часам к пяти вечера. Тебе... тебе из квартиры выходить пока не стоит. В течение трех дней должен прийти районный куратор. Если тебя не застанут дома — отметят как «самовольное оставление места прикрепления».

Наташа кивнула, опустив глаза в чашку.

— Я поняла. Я буду дома. Наведу порядок, выстираю вещи. Если дашь денег или карточку, когда перечислят пособие, схожу в нижний гастроном за хлебом.

— Карточку я тебе оставлю, — сказал Никита, вставая из-за стола и собирая тарелки. — Пароль запишу на бумажке. Но много не трать. Нам еще за коммунальные услуги платить в конце месяца.

Глава 6.

Около девяти вечера в дверь неожиданно и резко звонили. Три коротких, сухих звонка — так звонят только представители органов социальной инспекции или службы контроля.

Никита и Наташа переглянулись. Девушка мгновенно бледнела, ее пальцы судорожно впились в край стола.

— Сиди здесь, — шёпотом сказал Никита.

Он подошел к двери и посмотрел в глазок. На площадке стоял мужчина в темно-синем мундире Службы Контроля Повесток с планшетом наперевес.

Никита отодвинул засов и открыл дверь.

— Гражданин Бобров Н. С.? — не здороваясь, чеканно произнес инспектор. Это был сухой, поджарый мужчина лет сорока с холодными, полными профессионального равнодушия глазами.

— Да. Добрый вечер.

— Проверка первичного размещения социализированной пары № 4821. Гражданка Светлова Н. И. находится по месту прикрепления?

— Да, в квартире. Проходите.

Инспектор переступил порог, даже не подумав разуться, и сразу повел взглядом по прихожей. Его грязные подошвы оставили серые следы на чистом линолеуме, который Наташа успела протереть час назад.

Он прошёл в комнату, заглянул на кухню, отметив две грязные чашки в раковине и две тарелки на столе. Наташа стояла у окна, скрестив руки на груди и замерев, как испуганный зверек.

— Гражданка Светлова, она же уже Боброва, подтверждаете факт свободного допуска к ресурсам жизнеобеспечения? — инспектор ткнул стилусом в экран планшета.

— Подтверждаю, — тихо, но четко ответила Наташа.

— Физическое насилие, моральное давление со стороны содержателя имели место?

— Нет.

Инспектор повернулся к Никите, смерив его физически развитую фигуру долгим, цепким взглядом.

— Напоминаю, гражданин Бобров. Согласно статье 14 Закона об Всеобщей Брачной Повинности, вы несете персональную ответственность за физическое и психическое состояние гражданки. Любые попытки уклонения от совместного проживания, а равно создание невыносимых условий с целью провокации ухода гражданки, караются лишением избирательного права, блокировкой банковских счетов и направлением на исправительные работы.

— Я знаю закон, — твёрдо ответил Никита, не отведя взгляда.

— Отлично, — инспектор поставил галочку в планшете. — Спальное место одно?

— Одно, — ответил Никита. — Диван раскладывается.

— Посмотрим, — инспектор подошел к дивану, потрогал обивку, словно проверяя, действительно ли здесь можно спать вдвоем. — Первичный протокол закрыт. Повторная проверка — в течение тридцати дней. Без предупреждения. В случае наступления беременности вы обязаны в трехдневный срок явиться в ЦКС для постановки на учет и перерасчета льгот. Вопросы?

— Вопросов нет, — сказал Никита.

Инспектор молча повернулся и вышел, хлопнув дверью.

В квартире снова воцарилась тишина, но теперь она была пропитана липким чувством лишения свободы. Государство только что заглянуло в их личное пространство, напомнив, что ни стены квартиры, ни их собственные тела им больше не принадлежат.

Наташа медленно опустилась на край дивана. Ее плечи чуть заметно дрожали.

Никита подошел к ней, помешкал секунду, а затем положить руку ей на плечо. Оно было сухим и хрупким, как птичье крыло.

— Ну все, ушел, — тихо сказал он. — Не бойся. Они просто запугивают. Работа у них такая.

Наташа подняла на него глаза. В их бледной зелени стояли слезы, но она не дала им упасть.

— Это не работа, Никита... — шепнула она. — Это охота. Они охотятся на остатки нашей человечности.

Никита ничего не ответил. Он просто отошел к шкафу, достал вторую подушку, чистое постельное белье и начал раскладывать диван для их первой совместной ночи.

Глава 7.

Ночь прошла в тяжелом, тревожном полусне. Диван был широким, но Никита и Наташа лежали на самых его краях, старательно избегая случайных касаний. Между ними пролегала невидимая, но осязаемая граница из неловкости и стыда. Никита слушал ее ровное, едва слышное дыхание и смотрел в потолок, по которому медленно скользили бледные блики от уличных фонарей.

Будильник зазвенел в пять тридцать утра.

Никита поднялся бесшумно, стараясь не разбудить Наташу, но она тут же открыла глаза — спала она, видимо, так же чутко. Пока он умывался в холодном санузле, она уже тихо шуршала на кухне. К его выходу на столе стояла кружка крепкого чая и аккуратно отрезанный ломоть хлеба, слегка присыпанный сахаром — простая детская радость из бедного прошлого.

— Я пойду, — тихо сказал Никита, надевая рабочую куртку. — Дверь запри на два оборота. На звонки не отвечай, кроме трех коротких — это инспекция, им открывать придется.

— Береги себя на заводе, — так же тихо ответила Наташа, провожая его взглядом, в котором уже не было вчерашнего дикого страха — только тихая, покорная благодарность за безопасность.

Выйдя из подъезда, Никита погрузился в сырое, свинцовое утро. До станции метро и промышленной зоны нужно было идти минут пятнадцать через спальный квартал.

И на каждом шагу этот серый, ободранный мир настойчиво и агрессивно «перевоспитывали».

С огромных светодиодных медиафасадов, вмонтированных в торцы обшарпанных зданий, вещала государственная пропаганда. На экранах разворачивалась идеальная, глянцевая сказка. Красивые, холеные женщины с белоснежными улыбками, безупречным макияжем и в дорогих шелковых костюмах обнимали подтянутых, сияющих счастьем мужчин. Рядом бегали трое (обязательно трое) розовощеких, идеально причесанных малышей.

«Семья — это высший долг гражданина перед Матриархатом!» — возглашал с экрана сочный, бархатный женский голос. — «Поддержи экономику Родины! Возьми ответственность! Настоящий мужчина раскрывается в служении и обеспечении!»

Глянец рекламы обещал картинку из жизни элиты. В законе ведь черным по белому значилось: если мужчина обладает высоким доходом и социальным статусом, он имеет право брать на содержание хоть двух, хоть трех, хоть десяток женщин. А в богатых центральных районах и на закрытых виллах высшие чиновницы, законодательницы и успешные бизнес-леди жили в роскоши, утопая в шелках и окруженные красивыми, ухоженными мужчинами и молодым «содержательским персоналом». Там женщины выглядели как с обложек журналов — подтянутые, сделанные лучшими пластическими хирургами, излучающие власть и неприкосновенность.

Но реальность спальных окраин, по которым шагал Никита, разительно отличалась от рекламных роликов и элитных кварталов.

Утренние улицы были забиты обычными женщинами — теми самыми, чьи интересы якобы защищал «победивший феминизм». На остановках, в дверях дешевых гастрономов и на входах в метро толпились представительницы пролетариата. Сняв с себя необходимость нравиться мужчинам и бороться за их внимание в условиях естественной конкуренции, система сыграла с ними злую шутку.

Огромное количество женщин, получивших от государства гарантию: «Тебе все равно найдут содержателя по жребию, он будет обязан тебя кормить под угрозой тюрьмы», просто откровенно забили на себя.

Никита смотрел на прохожих. Подавляющее большинство женщин в толпе страдали откровенным лишним весом. На них были бесформенные, полинявшие спортивные костюмы, растоптанная обувь, мешковатые куртки невнятных цветов. Нестриженные, собранные в небрежные пучки волосы, отсутствие макияжа, потухшие или, наоборот, хамски-требовательные лица. Зачем следить за фигурой? Зачем уметь общаться? Зачем быть женственной? Государственный аппарат ЦКС и так принудительно прикрепит к тебе какого-нибудь парня, который отдаст половину зарплаты, лишь бы не потерять паспорт и человеческие права.

Мужчины в этой толпе передвигались молча, отводя глаза, сцепя зубы, словно отбывающие пожизненную повинность каторжники.

Глава 8.

Завод «Невмаш» встретил Никиту привычным грохотом, запахом эмульсии, горелого металла и машинного масла. Здесь, на нижнем уровне производства, мужчина разрешалось работать — тяжелый, изматывающий физический труд достался женщинам с самого низа социальной иерархии — тем на кого не пал жребий или некондиция, а женщины выше уровнем с радостью переложили тяжелый труд на плечи «низшего сословия» и «презренного мужла» оставив за собой исключительно руководящие, контролирующие и распределительные должности.

Вся администрация завода — от директора до начальника цеха и инспектора по технике безопасности — состояла исключительно из женщин. Они ходили по эстакадам в чистых строгих костюмах и касках, брезгливо поглядывая сверху вниз на рабочих в засаленных робах.

Никита прошёл к своему участку. Его рабочая зона — пять массивных роботизированных токарных станков с ЧПУ. Сложное, капризное оборудование, требующее постоянного контроля, замены резцов и корректировки программ.

У пультов управления его уже ждала напарница — сменщица Ирина.

Ирине было тридцать пять лет. Жгучая, высокая брюнетка с резкими чертами лица и проницательными, тёмными глазами. В отличие от большинства женщин из спальных районов, Ирина держала себя в форме — сказывалась закалка прошлых лет. Но главное в ней было другое: у нее был статус «Свободной гражданки».

Ирина полностью отбыла свою родовую повинность, честно родив государству четверых детей от разных назначенных ей по жребию мужчин. Детей забрали в государственные дома интернатного типа с углубленным воспитанием, а Ирина получила редкую и заветную привилегию — право жить самостоятельно, работать на производстве и не иметь над собой или под собой обязательного «содержателя».

— Здорово, Бобров, — закурила она сигарету (на участке мужчинам курить запрещалось, но напарница пользовалась своими льготами и дымила прямо у станка). — Ну что, приняли тебя вчера в объятия государственного брака?

Никита молча подошел к терминалу первого станка, считывая логи за ночную смену.

— Не гуди, Ир. И так тошно.

Ирина хохотнула, скрестив руки на груди. Её засаленный комбинезон обтягивал вполне крепкую, зрелую фигуру.

— Что, старуху пятидесятилетнюю всучили? Или стерву из комитетчиц?

— Двадцать лет. Наташа. Худая, бледная. Из распределительного общежития, — сухо ответил Никита, меняя параметр подачи резца на третьем станке.

Ирина замолчала, и её насмешливый тон мгновенно улетучился. Она выпустила струю сизого дыма в потолок цеха и посмотрела на Никиту уже без издевки — с глухим, бывалым сочувствием.

— Молодая, значит... Из «невостребованных». Ну, считай, тебе еще повезло, Никит. Молодые хотя бы не такие стервозные, их система еще не окончательно пережевала. Они сами до смерти запуганы. Ты главное — не зверей. Я этих девчонок в распределителях видела, когда волонтёрила. Их там держит ЦКС как в инкубаторе. Ни работы нормальной, ни будущего. Отдадут какому-нибудь алкашу или психопату — и живи с ним, рожай, пока здоровье есть.

— Я не зверю, — сказал Никита, затягивая гайку на суппорте. — Вчера инспектор приходил. Запугивал.

— Они всегда запугивают, — отмахнулась Ирина, бросая бычок в урну с ветошью. Никита про себя отметил этот факт. "Нужно загасить" промелькнула у него мысль — Это у них инструкция такая — держать мужчин в постоянном страхе. Чтобы вы о правах своих не думали, о профсоюзах всяких или, не дай бог, о политике. Семья — главный намордник. Повесил пацану на шею бабу с ребенком — и все, он шелковый. Будет на заводе по две смены пахать, молчать в тряпочку и любые штрафы платить, лишь бы из квартиры не выкинули.

Никита остановился, вытирая испачканные маслом руки ветошью.

— А ты, Ир? Ты ведь четверых родила. Свободу получила. Счастлива теперь?

Ирина замерла. На секунду её жесткое лицо дернулось, а в темных глазах блеснула давняя, глубоко запрятанная боль. Но она тут же сжала губы и ухмыльнулась.

— Свобода, Бобров, — это когда ты никому ничего не должен, и тебе никто ничего не должен. Я свою пайку системе отдала. Четыре пацана где-то в Суворовском кадетском училище растут, из них правильных солдат давят. А я живу одна в своей «гостинке». Хочу — пиво пью после смены, хочу — спать лягу. Или альфонса сниму. И никакой мужик мне в рот не заглядывает, и никакой куратор над душой не стоит. Так что принимай жизнь, Никита, как она есть. Дорабатывай смену, иди домой и учись уживаться со своей блондинкой. Вдвоем в этом аду выживать все-таки легче, чем поодиночке. Если, конечно, человеком останешься.

Она хлопнула его по плечу тяжелой, привыкшей к металлу ладонью и пошла к выходу из цеха — её смена официально закончилась.

Никита остался один среди гула пяти работающих токарных станков. Слова Ирины эхом отзывались в его голове, перебивая шум выбиваемой стружки.

Глава 9.

После того как за Никитой захлопнулась тяжелая входная дверь, в квартире установилась звенящая, непривычная тишина.

Наташа еще долго стояла у окна, провожая взглядом его высокую, спортивную фигуру в рабочей куртке, пока он не растворился в сером осеннем тумане. Затем она повернулась и впервые по-настоящему осмотрела помещение, которое отныне должно было стать ее домом.

На столе в кухне лежала пластиковая банковская карта Никиты и листочек с размашисто написанным паролем. Рядом — ключи. Этот простой жест доверия от абсолютно чужого парня отозвался в ее груди странным, почти забытым теплом. В распределительном общежитии их постоянно пугали: «Мужчины вас ненавидят за этот закон, они будут считать вас нахлебницами и обузой». Но Никита не был агрессивным. Он был угрюмым, растерянным, но в нем проглядывала прочная, честная человеческая основа.

Собравшись с духом, Наташа надела свое единственное пальто, взяла сумку и вышла на улицу.

Ближайший районный Торговый Центр «Фемина-Плаза» располагался неподалеку. Это было огромное, облицованное серым стеклом здание. Внутри бурлила специфическая жизнь. По молам прогуливались женщины разных возрастов. Наташа сразу заметила то, о чем говорил Никита: большинство представительниц ее пола в этом спальном районе действительно выглядели тяжело, запущенно и грубо. В очереди к кассам стояли громко спорящие дамы в растянутых леггинсах, обсуждающие, как лучше нагнуть инспекцию ЦКС, чтобы выбить с «содержателя» дополнительную надбавку на «оздоровление».

Наташа старалась не привлекать к себе внимания. У нее был маленький, аккуратный списочек, составленный еще в квартире.

Приложив карту Никиты к терминалу в супермаркете, она почувствовала липкий страх — а вдруг не хватит? Но платеж прошел. По пособию ЦКС и остаткам зарплаты Никиты баланс был скромным, но вполне рабочим.

Наташа действовала как опытный и рачительный экономист. Никаких полуфабрикатов, чипсов или дорогой газировки. Она взяла пакет картошки, морковь, лук, свеклу, кочан капусты — всё для хорошего, сытного борща. Купила лоток куриных бедер, пачку риса, десяток яиц и подсолнечное масло.

А затем отправилась в отдел бытовой химии.

Холостяцкий быт Никиты был виден невооруженным глазом: в ванной лежал единственный обмылок универсального хозяйственно-туалетного мыла «Заводское», которым парень, похоже, мыл и руки, и лицо, и голову, и даже стирал носки. Но однажды признался что он и посуду им же моет когда вода не справляется.

Наташа тщательно выбирала недорогие, но качественные средства. В ее корзине оказались:

Пачка стирального порошка с мягким ароматом альпийских трав;

Бюджетный, но хороший шампунь с крапивой для нормальных волос;

Две плитки душистого туалетного мыла в бумажных обертках;

Чистящий крем для раковины и старых эмалированных поверхностей;

И парочка пушистых махровых полотенец — одно нежно-розовое, а второе строгое, небесно-голубое.

Едва дотащив тяжелые пакеты до квартиры, Наташа сразу принялась за работу.

Следующие пять часов превратились в настоящую генеральную битву за уют. Она открыла настежь форточки, выгоняя въевшийся запах табака и старости. Загрузила в машинку постельное белье и шторы, заставив всю комнату пахнуть свежестью и кондиционером для белья. Вычистила до блеска пожелтевший фаянс в санузле. Протерла пыль на всех полках, аккуратно сложила гантели и спортивные вещи Никиты в угол, а на обшарпанный стол на кухне постелила чистую, новую клеенку.

К четырем часам дня по всей квартире плыл густой, сумасшедше вкусный аромат наваристого борща и тушеной курицы с рисом.

Глава 10.

Никита возвращался с завода разбитым. Пять станков, постоянный шум, холодный металл, назойливые инструкции начальницы цеха и мрачные откровения напарницы Ирины выжали из него все соки.

У подъезда на лавочке сидел его сосед Костя. Тот самый, который уже полгода отбывал повинность. Выглядел Костя ужасно: под глазами синяки, куртка засаленная, в руках — недопитая банка дешевого пойла.

— О, Бобр... с работы? — прохрипел Костя, сплевывая на асфальт. — А я вот домой идти не хочу. Моя опять вопит. Ребенок орет, она лежит на диване, чипсы жрет, грязища по уши. Орёт: «Ты мало зарабатываешь, на уходовую косметику не хватает, я на тебя рапорт в ЦКС напишу!». Вчера потребовала ей новый планшет купить. Где я деньги возьму? На двух работах вкалываю... Мужик в этой стране — просто банкомат с функциями дворника. Не спеши домой, Никит. Чем позже придешь — тем меньше втыков получишь.

Никита посмотрел на соседа с тяжелой жалостью.

— Ладно, Костян. Держаться надо.

Он поднялся на свой этаж, готовый к любому раскладу: к истерике, к молчаливой ненависти, к кучам неразобранного мусора или просто к холодной, чужой девахе, уткнувшейся в телефон.

Никита вставил ключ в замок, повернул его... и замер на пороге.

В прихожей больше не пахло куревом, перегаром и сыростью. Воздух был чистым, прозрачным и пах свежей пищей и моющими средствами. Обувь в прихожей была выстроена в ровный ряд, а линолеум буквально сиял.

— Никита? Это ты? — из кухни выскочила Наташа.

Ее светлые волосы были собраны в аккуратный хвостик на затылке. Она была в своем скромном прикиде который очевидно был одним, поверх которого был повязан фартук. На щеке румянец от кухонного жара, а в светлых, чуть зеленоватых глазах — волнение и немой вопрос: «Понравится ли?»

— Я... это я, — выдавил из себя Никита, стоя в дверях с рабочей сумкой в руках и чувствуя себя невероятно топорно.

— Заходи, разувайся. Только осторожно, я пол перемывала, — улыбнулась она — впервые искренне и тепло. — Мой руки, и иди к столу. Все уже готово. Борщ остынет.

Никита прошел на кухню как во сне.

Вместо привычной холостяцкой разрухи перед ним стоял идеальный обеденный стол. На новой клеенке — глубокая тарелка с обжигающим, ярко-бордовым борщом, щедро присыпанным свежей зеленью. Рядом — аккуратно нарезанный хлеб, пиала со сметаной и тарелка с тушеной курицей и рассыпчатым рисом.

За всю свою девятнадцатилетнюю жизнь, особенно после смерти матери и жизни в общежитии техникума, Никита привык есть на ходу: сухомятку, разогретые в микроволновке полуфабрикаты, пельмени прямо из кастрюли. Ему никто и никогда не готовил горячий домашний обед к приходу с работы.

Он сел за стол, взял ложку и сделал первый глоток. Борщ был невероятным — густым, наваристым, с легкой кислинкой.

— Ну как? — осторожно спросила Наташа, присев на край соседнего стула и сжав пальцы. — Соли хватает?

— Это... — Никита сглотнул, почувствовав, как внезапно перехватило горло. — Это очень вкусно, Наташ. Правда. Я такого лет пять не ел.

Девушка облегченно выдохнула, и на ее губах снова появилась эта мягкая, светлая улыбка, которая начисто сглаживала всю неброскость ее лица, делая ее странно, удивительно привлекательной.

— Ты ешь, ешь, — тихо сказала она. — А потом иди в душ. Я там всё приготовила.

Глава 11.

После сытного, невероятно вкусного ужина Никита побрел в ванную комнату.

И здесь его ждал еще один сюрприз. Старая кафельная плитка была отмыта до блеска, на полочке над раковиной больше не ютился единственный засаленный обмылок. Там ровным рядом стояли флакон с зеленым шампунем и мыльница с душистым бруском туалетного мыла, благоухающим жасмином.

А на вешалке у стены висели два совершенно новых, пушистых махровых полотенца. Одно — нежно-розовое, аккуратное и маленькое. Второе — широкое, небесно-голубое. Его.

Никита стоял под горячими струями воды, смывая с себя заводскую гарь, эмульсию и усталость сумасшедшего дня. Он намылил голову нормальным шампунем, ощущая, как приятная пена пахнет свежей травой, и впервые за долгое время почувствовал, как отступает дикое, выжигающее изнутри напряжение.

Вытеревшись большим голубым полотенцем, парень вышел в коридор.

В комнате горел только ночник. Наташа уже постелила диван. На чистых, пахнущих свежестью и порошком простынях лежали две подушки.

Она сидела на краешке, расчесывая свои светлые волосы. Когда Никита вошел в одних спортивных штанах, демонстрируя свой рельефный, тренированный торс, она смущенно опустила взгляд, но не отвернулась.

— Карта на столе, — тихо сказала она. — Чеки я все сложила в тумбочку. Тратила только на самое необходимое.

Никита подошел к дивану, сел на противоположный край и посмотрел на нее.

— Наташ... Забудь ты про эти чеки. Ты сегодня сделала больше, чем весь этот хваленый ЦКС за все годы своего существования.

Он лег на свою половину дивана и укрылся одеялом. Наташа легла рядом, аккуратно подтянув край одеяла до подбородка. Между ними снова было расстояние в полметра, но теперь в нем не было страха или отчуждения.

В окне шумел ночной город страны победившего феминизма — с его холодными лозунгами, злыми полицейскими и нравственными патрулями, репортажами о толпах чужаков рвущихся в город,  показательных штрафах и несчастных мужчинах вроде соседа Кости. Но в этой маленькой, чистой «однушке» на окраине два случайно соединенных системой человека впервые обрели нечто такое, чего государственные законы купить или навязать не могли.

Они обрели свой собственный, маленький дом.

— Спасибо за ужин, Наташа, — тихо проговорил Никита в темноту нащупывая её ногу.

— Отдыхай, Никита, — прошептала она в ответ. — Завтра тебе снова на завод.

Глава 12.

Глухой, раскатистый звук прорезал ночную тишину около трех часов ночи. Это был не привычный шум запоздалого мусоровоза и не стук ветки по стеклу.

За первым хлопком последовала дробная серия сухого треска, похожая на разрывы мощных петард, а затем воздуховод старой высотки донес тяжелый, нарастающий гул — гомон сотен мужских голосов, дикий, разрозненный, дышащий угрозой.

Никита подорвался с дивана мгновенно, сработав на инстинктах, въевшихся за годы занятий единоборствами. Наташа вскрикнула, отпрянув к самой стене и судорожно подтянув одеяло к груди.

— Сиди! Не вставай! — коротко бросил Никита.

Он в два шага пересек комнату, подскочил к окну и, не зажигая света, осторожно отдернул край тяжелой шторы. Их квартира на третьем этаже выходила окнами прямо на центральную улицу района.

То, что разворачивалось внизу, напоминало кадры из хроники военной катастрофы.

Вся проезжая часть и широкие тротуары были запружены сплошным, бурлящим потоком людей. В свете фонарей и вспышек сминались силуэты — сотни, тысячи молодых мужчин в разномастных куртках, спортивных костюмах, с дорожными сумками и арматурой в руках. Из мест, где веками не было работы, где царила нищета, а женщины всю жизнь ходили с закрытыми лицами и давно стали дефицитом, они рвались сюда — в сытую, обескровленную страну с высокими социальными выплатами и размягченной женской государственной машиной.

С запада улицы, перекрыв проезжую часть, попыталась встать цепь патрульных машин Службы Безопасности. Замигали красно-синие проблесковые маячки. Из динамиков брезгливо и отрывисто зазвучал женский голос офицера:

«Граждане иностранные визитеры! Вы нарушаете режим государственной границы и порядок пребывания! Немедленно сложите...»

Офицер не успела договорить. Из толпы мигрантов в лобовое стекло головного патрульного авто полетел тяжелый кусок тротуарной плитки. Стекло разлетелось в паутину. Толпа взревела и хлынула вперед.

Раздался глухой хлопок — полицейские задействовали гранатомет с дымовыми гранатами. Улицу мгновенно затянуло едким, белым дымом, в котором заплясали вспышки полицейских шокеров и редкие предупредительные выстрелы в воздух. Но цепь женского спецназа — стройных, обученных по уставу, но пасующих перед диким животным напором массы — под натиском сотен разъяренных гамадрилов-мужиков смялась и начала беспорядочно отступать.

— Город сдают... — тихо проговорил Никита, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Власти тупо не справляются.

Наташа осторожно подошла к нему со спины. В полутьме комнаты ее фигура казалась совсем невесомой. Она прижалась плечом к его лопатке, всматриваясь в дымный ад за окном. В ее светлых зеленоватых глазах отражались всполохи сирен.

— Это уже третью ночь так. В разных районах города, сегодня очевидно наша очередь... — шепнула она. — В распределителе девочки шептались. На юге границы давно прорвали. В новостях молчат, говорят только: «Не выходите из дома в темное время суток, не носите провокационную одежду...». А на деле... на деле государственная армия состоит из женщин. У них красивое снаряжение, высокие зарплаты, но они никогда не дрались за свою жизнь насмерть. А эти... эти пришли забирать всё.

Никита повернулся к ней, мягко взял за плечи и оттащил от окна, задернув штору.

— Пошли на кухню. Там окон во двор нет,  меньше видно.

Глава 13.

На кухне они не стали включать верхний свет, чтобы не привлекать внимания с улицы. Никита поставил на конфорку чайник, а Наташа присела на табурет, подожав под себя ноги и обхватив руками дрожащие плечи.

Гул на улице постепенно удалялся в сторону центра — толпа прорвала оцепление и покатилась дальше, оставляя за собой разбитые витрины и догорающие мусорные баки.

— Страшно? — спросил Никита, наливая в кружки кипяток.

— Страшно, — честно призналась Наташа, глядя, как пар поднимается над чашкой. — Но знаеш, Никит... Самое страшное — это не те, что на улице. Страшно то, что мы живем в мире, который сам себя разрушил. Власти сорок лет доказывали, что мужчины не нужны. Что вы — просто ресурс, потенциальная угроза, агрессоры, которых нужно загнать под жесткий контроль, заставить платить и подчиняться. Вас лишили права голоса, вас превратили в быдло на заводах... И что теперь?

Она подняла на него свой прямой, удивительно чистый взгляд.

— Теперь, когда пришла настоящая, дикая угроза извне, заступаться за эту страну просто некому. Мужчины не хотят воевать за систему, которая держит их за крепостных. А женщины... женщины не могут эту силу сдержать.

Никита молча слушал, оперевшись спиной о кухонный гарнитур. На нем была простая майка, открывавшая рельефные плечи и шрамы от старых спортивных травм.

— А ты... как ты вообще оказалась в этой системе, Наташ? — тихо спросил он. — Ты ведь совсем другая. Ты не похожа на тех, с кем я на улицах пересекаюсь.

Наташа горько усмехнулась, сделав маленький глоток чая.

— Моя мать была из «несогласных». Еще когда я была маленькой, она отказалась вставать на учет ЦКС и ушла в «серую зону» — работала на частных предприятиях без документов. Потом нас пытались выселить. Потом нас нашли и отправили меня в интернат, а маму в тюрьму — бесплатную медицину нам, как семье «уклонистов», урезали до минимума — а меня просто «анулировали».

Ее голос перехватило, но она не расплакалась. В этой девушке ощущался невероятно прочный, стальной стержень, скрытый под внешней хрупкостью.

— В распределителе из нас давили всё человеческое. Нам каждый день вбивали в голову: «Вы — государственная собственность. Вас передадут мужчинам для выравнивания демографии. Вы должны быть благодарны, что вас будут кормить». Девочки ломались. Кто-то уходил в себя, кто-то становился злым, жадным, готовым нагадить соседу, лишь бы выбить себе льготу... А я просто дала себе слово: если мне достанется человек, я останусь человеком. Любой ценой.

Никита подошел ближе, присел на корточки рядом с ее табуретом и впервые открыто положить свою большую, огрубевшую от заводского металла ладонь на ее тонкие, холодные пальцы.

— Тебе достался не самый худший вариант, Наташ, — сказал он тихо, но так твердо, что ее плечи наконец расслабились. — Я не герой. Я обычный парень с завода. Но я обещаю тебе одну вещь. Пока я жив, сюда, в эту квартиру, никто не войдет. Ни инспекция с их дебильными проверками, ни эти... с улицы. Никто.

Наташа посмотрела на их сцепленные руки. Тонкая девичья ладонь в широкой мужской ладони.

— Я знаю, Никита, — прошептала она, и в темноте кухни ее зеленые глаза засияли особым, мягким светом. — Я это в первый же день поняла. Когда ты не стал орать, когда карту мне оставил... Знаешь, эта система думала, что согнала нас вместе принудительно, как скот. А она... она просто дала нам шанс найти друг друга.

Они просидели на кухне до самого рассвета. За окном постепенно утихали канонады светошумовых гранат, над серыми крышами пробивалось тусклое осеннее солнце, а двое молодых людей, запертых в антиутопическом замке государственной повинности, впервые говорили о своих детских мечтах, о любимых книгах, о том, какими они помнили свои семьи, и себя в мире победившего феминизма который окончательно переписал человеческую природу.

Между ними больше не было стены из казенных предписаний. Сложился союз двух душ, решивших защищать свой маленький мир от большого хаоса.

Глава 14.

Утро встретило район удушливой грязной гарью, въевшейся в сырой осенний воздух.

Путь Никиты к заводу превратился в полосу препятствий словно он шел через зону отчуждения. Те привычные улицы, по которым он еще вчера шагал на смену, выглядели так, будто по ним прошлась штурмовая колона. Или стадо взбесившихся бабуинов. Стекла витрин магазинов и социальных аптек выбиты, их острые осколки хрустели под подошвами его рабочих ботинок. На проезжей части догорали два остова патрульных автомобилей — из их скелетов в свинцовое небо поднимались тонкие струйки черного дыма. Везде валялся мусор, обрывки агитационных плакатов и булыжники.

На перекрестке у метро Никита переступил через черную, уже подсохшую лужу крови на асфальте. Рядом валялась растоптанная порванная фуражка сотрудницы Службы Безопасности.

Женщины-патрульные, обычно державшиеся гордо и свысока, сегодня жались к стенам зданий по трое-четверо. В их руках сжимались автоматично-шоковые комплексы, но в глазах больше не было привычной казенной спеси — там застыл дикий, животный страх. Рассерженная, неконтролируемая масса приезжих мужчин показала им, что сила закона бессильна, когда уходит сила страха.

Глава 15.

На заводе работа шла вполсилы. Роботизированные станки гудели, как обычно, но в самом воздухе цеха висело липкое, тяжелое напряжение. В обеденный перерыв, когда Никита пришел в заводскую столовую, там было необычно тихо. Рабочие — крепкие, молчаливые мужики в засаленных робах и коренастые женщины в таких же комбинезонах — сидели за длинными столами, сгрудившись поблизости, и говорили вполголоса. Обычно в столовой гремела музыка и раздавался хохот, но сегодня атмосфера напоминала поминки.

Никита присел на край скамьи с подносом. Рядом обсуждали главную новость утра, которая уже просочилась через все блокировки и цензуру закрытых каналов.

—. ..На Еловой улице, прямо у сквера, — тихим, хриплым шепотом рассказывал пожилой наладчик Степан, нервно крутя в руках пластиковую ложку. — Спецназ их там зажать хотел. А толпа... толпа просто поперла буром. Мужики молодые, злые, их штук триста было. Оцепление смяли за две минуты. Спецназовок с ног сбили, оружие выбили... и прямо там, на асфальте, на глазах у всего дома разодрали на них одежду и...

— И что, никто не заступился? — спросил молодой парень из литейного цеха, побледнев.

— Кто заступится? — горько усмехнулся Степан. — Жители из окон смотрели да на щеколды запирались. Мужчины в том районе все «на учете», безоружные, за любой дерзкий шаг — сразу исправительные работы или лишение прав. А эти изверги устроили показательную расправу — девчонок этих трахали прямо там на тротуаре во все дырки… это так омерзительно. К утру, когда подмога подтянулась и полиция начала стрелять на поражение летальным оружием, толпу оттащили... Да только поздно уже было. Двоих молоденьких девчонок-офицеров спасти не успели. В больнице скончались от разрывов гениталий и травматического шока. Озверели пришельцы окончательно.

Никиту ошпарило холодом. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Пожилой наладчик продолжал что-то говорить, но его голос превратился для Никиты в глухой шум. В голове мгновенно вспыхнул образ Наташи: ее хрупкие плечи, тонкие запястья, светлые, чуть зеленые глаза и то, как она доверчиво прижалась к нему ночью у окна.

Если эта дикая, неуправляемая волна прорвется в их спальный квартал... Если они выбьют фанерную дверь его «однушки»... Что она сможет сделать? Ничего. Она просто станет еще одной жертвой этого кровавого хаоса.

Мужики из его цеха после смены собирались пойти в рабочую забегаловку неподалеку — пропустить по пару кружек дешевого пива, чтобы заглушить тоску и страх.

— Бобров, ты с нами? — окликнул его бригадир на выходе из проходной. — Надо горло прополоскать, а то мозги закипят от этих новостей.

— Нет, — коротко отрезал Никита, натягивая капюшон куртки. — Я домой.

— Да ладно тебе, успеешь к своей «прикрепленной»! Куда спешить?

Но Никита даже не обернулся. Он практически побежал к метро.

Глава 16.

Быстрый шаг перешел в стремительный марш. Никита летел по улицам, не замечая сырого ветра, бьющего в лицо, и серых луж под ногами.

Внутри него бушевала буря из непривычных, странных чувств. За сорок лет победившего феминизма мужчин научили воспринимать назначенных женщин как обузу, как тяжелое государственное ярмо, которое ты обязан тащить, чтобы не потерять человеческие права. Мужчин учили отстраняться, защищаться, держать дистанцию.

Но сейчас, почти физически ощущая опасность, висящую над их домом, Никита впервые в жизни почувствовал не обязанность, а страх за нее. Не за свой статус, не за карточку ЦКС или квартиру — а за эту тонкую, бледную девчонку с зелеными глазами, которая вчера варила ему борщ и аккуратно вывешивала в ванной его голубое полотенце.

Около подъезда снова стоял сосед Костя. Он выглядел еще более помятым, сидел на корточках и уныло курил, глядя на разбитый фонарь. Из его окна на втором этаже доносился визгливый, недовольный голос его «содержанки», требовавшей немедленно идти в магазин за продуктами.

— О, Никитос... — прохрипел Костя, поднимая голову. — Слышал, что на Еловой было? Пиздец полный. Я своей вопить запретил, дверь на два засова запер. Да только она все равно орёт, что я плохой муж, защитить её не смогу... Как же всё достало, а? Видеть её не могу. Уйти бы в тайгу...

Никита остановился у входа. Он посмотрел на измученного, сломанного Костю, потом поднял взгляд на окна своей квартиры на третьем этаже. Там, за чистыми, вымытыми Наташей стеклами, горел мягкий, теплый свет настольной лампы.

И в этот самый миг Никиту словно прошиб электрический ток.

Он вдруг со всей отчетливостью осознал разительную, пропастную разницу между собой и Костей. Костя отбывал повинность с чужой, злобной и неряшливой бабой, которая презирала его, а он ненавидел её.

А его, Никиту... его дома ждала Наташа. Девушка, которая не требовала от него невозможностей. Которая отдала ему всю свою доброту и тепло в первый же день. Которая искала в нем не пропуск к льготам, а просто человека.

«Она мне нравится, — с внезапной, ошеломляющей простотой подумал Никита, чеканя шаги по бетонным ступеням подъезда. — Черт возьми, она мне по-настоящему нравится».

Это чувство больше не имело ничего общего с законами, ЦКС и государственной родовой повинностью. Это было его собственное, выстраданное, чистое решение.

Он взлетел на третий этаж через три ступеньки, достал ключ и, быстро повернув его в замке, громко постучал в дверь три раза — их тайным, безопасным знаком.

Дверь мгновенно отворилась. На пороге стояла Наташа. В руках она сжимала тяжелую кухонную скалку — готовая защищаться до последнего. Но увидав его, она обессиленно опустила руки, и на ее лице расцвела та самая чистая, светлая улыбка.

— Никита... Ты так рано, — тихо прошептала она, и в ее зеленоватых глазах блеснули слезы облегчения. — Я так боялась... На улице такие ужасы рассказывают...

Никита шагнул в прихожую, громко захлопнул тонкую дверь, задвинул все засовы и, не удержавшись, впервые крепко и по-настоящему прижал Наташу к себе.

Глава 17.

Шум за окнами к утру субботы заметно утих. Власти бросили на подавление бунта последние резервы — армейские части, Национальную Гвардию и отряды оперативного реагирования. В район спальных кварталов ввели тяжелую бронетехнику. На ключевых перекрестках встали БТРы, а над крышами панелек со зловещим гулом от которого ломило зубы кружили патрульные дроны. По государственному телевидению дикторша — скорее всего аватар от ИИ с каменным лицом сухо рапортовала: «Антисоциальный мятеж подавлен, силовой блок ЦКС полностью контролирует обстановку. Порядок восстановлен».

Но и Никита, и Наташа понимали: это не победа, а лишь временная передышка. Зверь не уничтожен, он просто отступил в тенистые переулки, зализывая раны и выжидая новый удобный момент.

В эту субботу у Никиты был долгожданный выходной. Впервые за долгое время он проснулся не от резкого звука будильника, а от легкого, едва слышного шороха. Наташа тихонько накрывала на стол.

За эти дни между ними растаял последний лед. Неловкость уступила место глубокой, трепетной нежности. Никита больше не спал на самом краю дивана — ночью их руки как-то сами собой переплетались, и он чувствовал, как Наташа доверчиво прижимается к его плечу, ища защиты.

После завтрака Никита достал из тайника  на антресоли в прихожей небольшую жестяную коробку из-под чая. В ней лежали его личные сбережения — неприкосновенный запас («НЗ»), который он потихоньку откладывал еще с техникума на покупку подержанного автомобиля.

— Собирайся, Наташ, — с мягкой улыбкой сказал он, выкладывая на стол пачку хрустящих купюр. — Сегодня мы идем по магазинам.

Наташа испуганно всплеснула руками, переводя взгляд с денег на Никиту:

— Никита, ты что! Это же твои накопления! Нам же нужно экономить, мало ли что завтра...

— Завтра может и не наступить, — твердо, но с любовью отрезал парень, подойдя к ней и мягко взяв за подбородок. — Посмотри на себя. Ты ходишь в единственном свитере и сбитых кедах, у тебя всего одно старое платье. Я хочу, чтобы моя с… — он чуть не сказал «содержанка» но осекся и сказал: — жена, выглядела так, как она того заслуживает. Не для ЦКС, не для их отчетов и не для людей с улицы — для себя. И для меня.

Слово «моя жена», впервые произнесенное им вслух, отозвалось в глазах Наташи вспышкой невероятного, чистого счастья. Она поборола смущение и, поднявшись на цыпочки, впервые сама поцеловала его в щеку.

Пока они добирались до центрального вещевого рынка, Никита делился с ней своими планами по укреплению квартиры. Он уже договорился с заводскими слесарями: на следующей неделе он заменит замок и поставит мощный засов, а на окна третьего этажа наварит решетки.

В торговом комплексе они провели несколько часов. Никита не скупился. Они выбрали Наташе приличное осеннее пальто глубокого изумрудного цвета, которое изумительно подчеркивало зеленый оттенок ее глаз, удобные и красивые сапожки на небольшом аккуратном каблуке, пару теплых платьев и комплект качественного, мягкого белья. Напоследок Никита буквально заставил ее зайти в хорошую парикмахерскую.

Когда через час Наташа вышла из салона, у Никиты перехватило дыхание. Мастер чуть подровняла ее светлые волосы, уложив их в стильное, пышное каре, придала форму бровям и сделала легкий макияж. Из испуганной девчонки из распределителя она превратилась в настоящую красавицу — утонченную, хрупкую и невероятно притягательную.

Она смущенно крутилась перед ним на своих каблуках новой обуви, придерживая пакеты с обновками:

— Ну как? Не слишком вычурно?

— Ты превосходна, Наташ, — тихо сказал Никита, обнимая ее за талию. — Самая красивая во всем этом сером городе.

Глава 18.

Сумерки сгустились быстро. Из-за введенного властями комендантского часа улицы стремительно опустели. Никита и Наташа спешили к своему дому, срезая путь через сквер и неосвещенные дворы.

Наташа шла с трудом — непривычные новые сапожки на каблуках натирали ноги, да и нести несколько тяжелых пакетов с покупками было нелегко. Никита забрал у нее не все сумки, она придерживалась под его локоть.

До их подъезда оставалось не больше двухсот метров, когда из густой тени чахлых кустов парковой аллеи бесшумно выскользнули трое высоких, плотных мужчин. А еще секундой позже из-за трансформаторной будки выросли еще четверо.

Засада. Пришельцы.

— Ого, какая куколка идет! — прохрипел один из них на ломаном языке, похабно оскалившись и заступая им дорогу. — И парнишка с пакетиками. Слышь, мужик, делиться надо! Бабу оставляй, сам вали, пока живой! — второй говорил чуть лучше но от этого было лишь хуже.

Никита мгновенно оценил обстановку. Семеро. Все молодые, крепкие, злые. Будь он один — он мог бы нанести пару точных ударов и рвануть через забор, растворившись во дворах. Но за его спиной стояла Наташа. На каблуках, в узком пальто — она физически не могла бежать.

— Беги к подъезду, Наташа! Громко зови на помощь! — рявкнул Никита, бросая пакеты на землю и вставая в боевую стойку.

— Никита, нет! — вскрикнула она.

Двое нападавших бросились на Никиту. Никита, сработал жестко: первому он нанес сокрушительный прямой удар в челюсть — тот комом свалился на асфальт. Второму пробил боковой в печень, заставив того согнуться и глотать воздух.

Но численный перевес был подавляющим. Трое остальных пришельцев ринулись на Никиту скопом, наваливаясь всем весом. Один из них выхватил из кармана обрез металлической трубы. Удар пришелся Никите по виску. Свет на секунду померк в его глазах, по лицу и шее хлынула горячая, липкая кровь. Он упал на одно колено, но продолжал отмахиваться, сбивая нападающих с ног и ломая им носы.

Пока Никита истекая кровью отбивался от четырех остервенелых мужчин, оставшиеся двое чужаков схватили Наташу. Она отчаянно визжала, царапалась, кусалась и пыталась вырваться, но сильные руки легко скрутили ее тонкие запястья. Ее сдернули с асфальта, порвали новое изумрудное пальто и утащили за трансформаторную будку, в густые, чахлые кусты.

— Никита-а-а! — разорвал ночную тишину ее полный смертельного отчаяния крик.

Этот крик подействовал на Никиту как мощный разряд адреналина. Игнорируя боль, заплывший от крови глаз и рассеченную голову, парень издал дикий, звериный рык. Он поднялся с колен, схватил первого попавшегося нападающего и с силой впечатал его затылком в бетонный бордюр. Второго ударил ногой в колено с разворота, послышался сухой хруст ломающейся кости.

Рванув в кусты, Никита увидал страшную картину: Наташа лежала на растерзанной траве, ее одежда была разорвана, а один из насильников уже спустил штаны и наваливался на нее сверху.

Слепая, всепоглощающая ярость накрыла Никиту. Он схватил с земли тяжелый булыжник и нанес насильнику удар в затылок. Тот замер и сполз набок. Второго Никита сбил с ног и начал избивать голыми кулаками, превращая его лицо в месиво, пока тот не перестал подавать признаков жизни.

Никита упал на колени перед Наташей. Девушка тихо, надрывно всхлипывала, сжавшись в комок на холодной земле и пыталась прикрыть разорванной тканью обнаженное тело.

— Наташенька... маленькая моя... — задыхаясь, шептал Никита, снимая с себя куртку и бережно укутывая ее. — Все кончено... Я здесь... Я с тобой...

Глава 19.

Завыли сирены. Прожекторы патрульных машин озарили кусты ярко-белым, мертвенным светом. К месту драки подбежали шесть сотрудниц патрульной службы в бронежилетах и с автоматами наперевес.

Никита, весь в крови — и своей, и чужой, — поднял руки, защищая собой Наташу:

— Скорую! Вызывайте скорую! На нас напали!

Но старшая группы — подтянутая женщина с холодными, злобными глазами — даже не взглянула на полубессознательную Наташу. Ее взгляд упал на троих неподвижных пришельцев, лежащих на асфальте и в кустах со сломанными костями и пробитыми головами.

— Орудие нападения — тяжелый предмет! — выкрикнула офицер в рацию. — Гражданский мужчина применил летальную силу против группы лиц!

— Вы с ума сошли?! — закричал Никита, когда двое сотрудниц сбили его с ног, больно заломив окровавленные руки за спину и звеня наручниками. — Они ее изнасиловать хотели! Их было семеро! Я защищал жену!

— Заткнись, подсудимый! — рявкнула старшая, наступая тяжелым берцем ему на лопатку. — Согласно Уголовному Кодексу Матриархата, гражданин мужской-категории не имеет права применять летальное оружие и наносить тяжкие телесные повреждения без санкции органов правопорядка! Ты превысил пределы необходимой самообороны и совершил самоуправство!

Наташу, которая не могла ступить и шагу от шока и боли, грубо подняли за локти и потащили к автозаку.

— Не трогайте ее! Она жертва! — брызгая кровью с разбитых губ, рвался из рук полицейских Никита.

— Гражданка задерживается как соучастница несообщения о правонарушении! — отчеканила офицер. — В камеру их обоих. Завтра Трибунал Верховного Матриархата разберется.

Тяжелые металлические двери полицейского автозака со скрежетом хлопнули, погрузив Никиту и Наташу в непроглядную, холодную тьму.

Государство победившего феминизма снова показало свое истинное лицо: ему были не нужны защитники и жертвы. Ему нужны были лишь покорные рабы, не смеющие поднимать руку даже ради спасения тех, кого они любят.

Глава 20.

Следствие и суд пролетели как в удушливом тумане. Медицинское освидетельствование подтвердило факт нападения но не подтвердило факт насилия, а проверка личностей нападавших вскрыла то, что власти так тщательно пытались скрыть: все семеро были нелегальными мигрантами, проникшими в город во время прорыва границы.

Замять дело полностью у Трибунала ВМ  не получилось, но и признать Никиту героем матриархальная система не могла — это разрушило бы саму догму о том, что мужчина не имеет права на самостоятельное насилие. В итоге суд вынес компромиссное, абсурдное решение: Наташу признали потерпевшей и выделили ей мизерную разовую компенсацию «на социальную реабилитацию», а Никиту приговорили к трем неделям административного ареста в закрытом распределительном изоляторе — «за превышение мер необходимой самообороны и причинение телесных повреждений средней тяжести».

Когда тяжелые железные двери районного суда закрылись за автозаком, увозящим Никиту, Наташа осталась одна на холодном ветру.

Она вернулась в их «однушку». В квартире стояла звонкая, давящая тишина. На столе под клеенкой все еще лежали чеки от их прошлых покупок, в ванной висело голубое махровое полотенце Никиты хранящее запах его тела, а на диване сохранилась вмятина от его веса.

Наташа опустилась на край дивана, обняла себя за плечи и впервые за эти дни тихо, горчащими слезами расплакалась. Ей было больно, физически и душевно. Но сквозь эту боль и пережитый ужас в ней пробивалось совсем новое, незнакомое раньше чувство — она больше не была той забитой, покорной сиротой из распределителя. У нее появился Человек. Человек, который рисковал жизнью, проливал свою кровь и пошел за решетку ради того, чтобы защитить ее.

Проплакавшись, Наташа вытерла слезы, подошла к зеркалу и строго посмотрела на свое отражение.

— Я не подведу тебя, Никита, — шепнула она. — Я сберегу наш дом.

Проблема встала во весь рост уже на следующий день. Выплаченной государством «компенсации» и остатков денег на карточке едва хватало на самую простую еду — картошку, хлеб и крупу. Но был уже практически конец месяца и пришла электронная квитанция в течение двух недель нужно полностью рассчитаться за коммунальные услуги и аренду жилплощади. По законам ВМ, если за квартиру содержателя возникала задолженность, систему не волновало, где находится мужчина — на заводе или в тюремной камере. При просрочке платежа женщину-содержанку незамедлительно выселяли обратно в резервный распределитель, а жилплощадь опечатывали.

Допустить этого Наташа не могла.

Утром она надела скромные джинсы, закрытую кофту и пошла по району в поисках любой работы. Для женщин из «категории прикрепленных» официальные должности были практически недоступны без санкции инспектора, но на самые низкие, грязные и непрестижные вакансии закрывали глаза даже строгие чиновницы.

В трех кварталах от дома, на первом этаже высотного здания из темного стекла, располагалось районное отделение «ГосЖенБанка». На стеклянной двери висело скромное объявление: «Требуется уборщица служебных и клиентских помещений. Оплата подекадно».

Наташа глубоко вдохнула и толкнула тяжелую стеклянную дверь.

Глава 21.

Заведующая отделением — строгая, ухоженная женщина лет сорока пяти с идеальной укладкой и холодным взглядом — смерила Наташу оценивающим взором с ног до головы.

— Светлова? Из прикрепленных? — сухо спросила она, листая ее электронную карточку. — Содержатель под арестом за драку? Понятно... Работа тяжелая. Площадь большая — операционный зал, кабинеты руководства, санузлы и архив в подвале. Смена с пяти утра до открытия и вечером после закрытия и до завершения. Оклад минимальный, но выплаты каждые десять дней. Справишься?

— Я справлюсь, — твердо ответила Наташа, прямо глядя ей в глаза. — Я очень выносливая.

— Смотри у меня. Заподозрю в воровстве или халатности — сразу рапорт в ВМ, и вылетишь в распределитель в тот же день. Приступай с завтрашнего утра.

Для Наташи начались тяжелые, но наполненные глубоким смыслом будни.

Каждое утро в пол пятого часов утра, когда город еще спал в осенней сырости, она уже шагала к банку. Драить огромные мраморные полы операционного зала, вытирать пыль с полированных столов банковских чиновниц, таскать тяжелые ведра с водой и выносить мусор было нелегко для ее худощавого тела. Руки с непривычки сохли от разъедающих моющих средств, после открытия банка Наташа шла домой чтобы после 18.00 опять вернуться к грязи и пыли от чего к ночи ломило поясницу.

Но Наташа не жаловалась. Наоборот, этот физический труд помогал ей глушить тяжелые воспоминания о той страшном вечере в парке и не сходить с ума от тревоги за Никиту.

В банке на нее все смотрели свысока. Сытые, ухоженные сотрудницы в дорогих костюмах воспринимали молодую уборщицу как пустое место или бесплотную тень. Они громко обсуждали при ней свои личные дела, покупки, очередные надбавки с мужчин и жалобы на «нерадивых содержателей».

Наташа молча мыла полы под их каблуками, слушала этот ядовитый шепот и все больше убеждалась, как ей повезло с Никитой. Среди всей этой фальшивой, глянцевой жизни их маленькая «однушка» и её искренние, выстраданные чувства были единственным настоящим островком правды.

Через десять дней Наташа получила свою первую выплату. Конверт с наличными купюрами она сжала в ладонях так, будто это было самое дорогое сокровище на свете.

В тот же вечер она первым делом полностью оплатила коммунальную квитанцию через терминал, заставив систему поставить зеленую галочку: «Задолженность отсутствует. Проживание санкционировано».

Оставшиеся деньги она распределила с аптекарской точностью: часть отложила на еду, а на остальные купила на рынке пару килограммов хорошего мяса, лук, муку и подсолнечное масло.

Вернувшись домой, Наташа достала большую доску и принялась лепить домашние пельмени — много, десятки аккуратных, маленьких пельменей, которые она замораживала прямо в морозилке а потом выносила на балкон. Она точно отсчитывала дни по настенному календарю: до освобождения Никиты оставалась ровно одна неделя.

Она представляла, как он вернется — изнуренный, голодный, пронятый тюремным холодом, — а его встретит чистый дом, запах горячей сытной еды и ей хотелось верить что любимая девушка, которая смогла уберечь их очаг от разрушения.

Глава 22.

Двери распределительного изолятора ВМ отворились с глухим, ненавистным железным лязгом.

Три недели в сырой, бетонной камере спецблока не прошли бесследно. Никита заметно осунулся, под глазами залегли темные тени, а на виске красовался багровый, еще не до конца затянувшийся шрам — память о трубе того нелегала в парке. Их кормили баландой, пропитывали бесконечными казенными лекциями о «долге перед Матриархатом» и держали в постоянном холоде. От одежды, робы и кожи исходил стойкий, липкий, тошнотворный запах тюремной сырости, дезинфекции и чужого пота.

Но в груди у парня горел единственный огонек. Все три недели он думал только об одном: как там Наташа? Выселили ли ее? Нашла ли она еду? Не пришли ли к ним те изверги?

Он буквально летел через осенний, продуваемый ветром город, не замечая усталости.

Когда Никита зашел в родной двор, у обшарпанной скамейки, как обычно, ютился сосед Костя. Выглядел тот еще хуже, чем месяц назад: щетина заплыла грязью, глаза бегали, а от куртки разило дешевым пойлом. Костя прятался от своей «содержанки», которая очередной день орала на весь подъезд, требуя денег.

— О... Бобр! — прохрипел Костя, поднимая мутные глаза на Никиту. — Выпустили-таки? Ну привет, «герой-защитник». Сочувствую...

Никита остановился, сжав кулаки в карманах.

— Чему сочувствуешь, Костян?

Костя горько, ядовито ухмыльнулся, сплюнув сквозь зубы на разбитый асфальт:

— Да тому и сочувствую. Ты там на нарах три недели баланду жрал за нее, а твоя блондинка тут времени не теряла. Каждый божий день в пять утра куда-то из дома сваливала. Возвращается к вечеру — при нарядах, с пакетами, с баблом наличным... Я сам видел, как она на днях в гастрономе целую пачку купюр слюнявила. Откуда деньги-то, а, Никитос? Ты ей хрен да маленько на карте оставил. За коммунальную квартиру все уплачено — я у дворничихи узнавал, долга за вашей «однушкой» нет. Вот и думай теперь, чем твоя чистенькая Наташка в центре торгует, пока ты в камере чалился. Они все одинаковые, Бобров. Все до единой.

Слова Кости прозвучали как ушат ледяной грязи. Никиту ошпарило изнутри дикой, слепой яростью. В нем заговорил не подневольный «содержатель», а мужчина, чью любовь и верность только что попытались испачкать грязными руками.

Никита в один шаг преодолел расстояние между ними, схватил Костю за отвороты засаленной куртки и с такой силой прижал его к кирпичной стене подъезда, что у соседа перехватило дыхание.

— Заткни свою пасть, Костя, — прошипел Никита прямо в его перепуганное лицо, и в его заплывшем глазу блеснул леденящий огонь. — Еще раз хоть слово пошлое в ее сторону скажешь — я тебе челюсть в трех местах сломаю. Понял меня?!

Костя испуганно закивал, судорожно сглатывая слюну. Никита с мерзостью разжал пальцы, толкнув соседа в сторону, и шагнул в темный проем подъезда.

Но червь сомнения уже зашевелился.

Поднимаясь по бетонным ступеням на свой третий этаж, Никита чувствовал, как внутри противно и липко жжет. Откуда у нее деньги? На что она жила? А вдруг... вдруг система действительно сломала и её? Вдруг она вынуждена была пойти на самое страшное, чтобы просто выжить и не вылететь в распределитель? Мысли крутились тяжелым, мучительным роем, сжимая сердце в тиски.

Глава 23.

На площадке третьего этажа, как назло, крутились две соседские бабы — тучные, вечно недовольные женщины лет сорока пяти в мешковатых халатах, которые вышли вынести мусор. Они смерили Никиту пренебрежительными, ядовитыми взглядами:

— О, отсидевший вернулся... Насильник домашний.

Никита даже не взглянул на них. Он подошел к своей двери, поднял руку и трижды отчеканил их тайный, условный стук.

Не прошло и секунды. За замком щелкнул засов, тяжелая дверь распахнулась, и на пороге предстала Наташа.

Ее светлые волосы аккуратно уложены, на ней было скромное, чистое домашнее платье, а глаза... В ее зеленых, чистых глазах вспыхнуло такое непередаваемое, слепящее счастье, такая бездонная верность и любовь, что все ядовитые шепоты Кости мгновенно рассыпались в прах, превратившись в ничто.

— Никита! — выдохнула она.

Не обращая внимания на застывших на площадке соседок, которые скривились от зависти и ненависти к этой чужой, непонятной им радости, Наташа выскочила из квартиры и буквально бросилась Никите на шею.

Никита подхватил ее на руки. Она была легкой, как птица. Девушка судорожно обняла его за шею, уткнувшись лицом в его щеку, и принялась покрывать горячими, торопливыми поцелуями его губы, подбородок, нос, не скрывая слез, хлынувших из глаз:

— Вернулся... Боже, ты вернулся! Никитушка мой... Я так ждала тебя, так ждала!

Никита стоял у двери, сжимая ее в объятиях, чувствуя ее родное тепло, запах жасминового мыла и сухой травы, и чувствовал, как с его души спадает тяжелый, мучительный груз.

Он с вызовом посмотрел на соседок, собиравших желчь на губах, и, держа Наташу на руках, шагнул внутрь квартиры, с силой захлопнув дверь и задвинув мощный засов прямо перед их носами.

Глава 24.

— Сними с меня куртку, Наташ, — тихо, но с глубокой нежностью сказал он, аккуратно опустив ее на пол в прихожей. — Я весь в грязи. От меня воняет... изолятором.

— Мне всё равно, чем от тебя воняет, — шептала Наташа, вытирая слезы ладошками и помогая ему расстегнуть молнию. — Главное, что ты дома. Живой.

Никита погладил ее по щеке, заметив, что ее пальчики чуть потемнели и сохнут у ногтей — верный признак тяжелой работы с водой и химией.

Она увлеченно потянула его на кухню.

Кухня сияла безупречной чистотой. На столе стояла большая, дымящаяся тарелка с горой аккуратных, домашних пельменей, политых сливочным маслом и присыпанных свежим укропом. Рядом — салат из свежей капусты и пиала со сметаной. Наташа явно ждала его.

— Я их на балконе замораживала, — гордо проговорила Наташа, сияя от счастья. — Целых двести налепила! Нам надолго хватит. Но сначала — иди в душ! Я выстирала твое голубое полотенце, оно чистое, пахнет травами. И новый шампунь купила.

Никита стоял на пороге кухни, смотря на эту девчонку, которая в одиночку, своей хрупкой спиной отбила их дом от нищеты, системы и выселения, пока он сидел в камере. В горле встал плотный, горячий ком.

— Спасибо тебе, Наташа, — прошептал он, обнимая ее за талию и прижимая к себе так крепко, словно боялся, что она исчезнет. — Ты у меня невероятная.

— Иди мыться, мой защитник, — тихо ответила она, уткнувшись ему в грудь. — А потом мы будем ужинать. Вместе.

Никита отправился в ванную. Включая горячую воду и смывая с себя липкую, въевшуюся за три недели тюремную грязь и запах казенного изолятора, парень впервые за долгое время улыбался. За стенами их «однушки» по-прежнему гнил и рушился мир победившего феминизма, но здесь, в этом маленьком чистом пространстве, царила настоящая, непобедимая жизнь.

Глава 25.

Из ванной комнаты Никита вышел совершенно обновленным. Горячая вода, пахнущий свежей крапивой шампунь и мягкое, чистое голубое полотенце смыли с него липкий тюремный налет. На нем были простые серые спортивные штаны и свежая футболка, хотя шрам на виске все еще алел тонкой, сухой корочкой.

На кухне было тепло и уютно. Горела маленькая настольная лампа, отбрасывая мягкий золотистый свет на чистую клеенку. В воздухе висел умопомрачительный аромат сливочного масла, укропа и отварного мяса.

Наташа уже сидела за столом, скрестив руки на коленях и с волнением наблюдая за каждым его шагом.

Никита опустился на табурет, взял вилку и отправил в рот первый пельмень. Настоящий, сочный, из хорошего мяса, сделанный вручную с такой любовью, которую невозможно имитировать. Он закрыл глаза, жуя и чувствуя, как непередаваемый вкус дома возвращает его к жизни.

— Это... это невероятно, Наташ, — тихо сказал он, качнув головой. — Ты не представляешь, чем нас там кормили. Баландой из гнилой капусты.

Наташа улыбнулась, подвигая к нему ближе пиалу со сметаной:

— Ешь, Никитушка. Я много налепила. Там на балконе еще на две недели точно хватит.

Никита съел еще пару пельменей, а потом опустил вилку. Напряжение, которое он пытался заглушить, все-таки прорвалось наружу. Парень посмотрел на ее тонкие пальцы с обветренной, сухой от химии кожей, затем поднял взгляд на её лицо.

— Наташ... Откуда деньги? — прямо, но с глубокой болью в голосе спросил он. — Я сегодня у подъезда Костю встретил. Соседа нашего...

Наташа замерла. Ее пальцы судорожно сжались в край скатерти.

— И... что он сказал? — тихо спросила она, и в ее тоне послышалась настороженность.

— Он ядом брызгал, — Никита сжал челюсти, ощущая, как внутри снова закипает злоба на соседа. — Сказал, что у меня на карте всегда копейки, а за квартиру уплачено полностью, и ты каждый день из дома уходила, и возвращалась с деньгами. Сказал... что в нашем районе женщины только одним способом могут деньги быстро достать, пока содержатель в тюрьме.

Лицо Наташи мгновенно изменилось. Ее бледные щеки вспыхнули ярким, гневно-алым румянцем. В ее светлых зеленоватых глазах, всегда таких тихих и покорных, вспыхнул такой праведный, всепоглощающий огонь, какого Никита в ней еще никогда не видел.

Она резко выпрямилась, звонко ударив ладошками по столу, и по ее щекам снова хлестнули обидные, горячие слезы:

— Как он смеет?! Как ты вообще мог слушать этого ничтожного, гнилого человека?! — ее голос дрожал от глубокой, смертельной обиды. — Предать тебя?! Тебя, Никита?! После того как ты пролил за меня свою кровь? После того как ты заслонил меня собой в том парке и пошел на нары ради моей жизни?! Да я бы скорее с голоду сдохла на скамейке в парке или бросилась под поезд, чем дала какому-то чужому мужику дотронуться до себя ради денег!

Никита молчал, пораженный этой бурей искреннего, чистейшего гнева.

— Я каждое утро в пять часов шагала в «ГосЖенБанк»! — продолжала Наташа, глотая слезы и показывая свои покрасневшие, сохнущие ладони. — Я на коленях драила этот огромный мраморный операционный зал! Я ведрами таскала грязную воду и выгребала мусор из подвалов, пока эти сытые банковские чиновницы свысока плевали на меня! Мне платили каждые десять дней наличными! Я первый же конверт полностью отдала в терминал за коммунальную квитанцию, чтобы ЦКС не смел опечатать нашу дверь и не выкинул меня обратно в распределитель! Чтобы ты... чтобы ты вернулся в свой СОБСТВЕННЫЙ ДОМ, а не к опечатанным дверям!

Она закрыла лицо руками и надрывно, тяжело зарыдала, сотрясаясь всем своим хрупким телом.

Никита поднялся из-за стола в то же мгновение. Ему стало до ужаса стыдно за ту секундную тень сомнения, которую успел вбросить в его голову грязный сосед.

Парень обошел стол, бережно взял ее за запястья и отнял ее ладони от плачущего лица.

— Прости меня, Наташа... — тихо, с глубочайшим раскаянием сказал он, глядя в ее мокрые зеленоватые глаза. — Прости меня, дурака. Я ни на секунду не поверил этому подлецу. Я его чуть не прибил там, у подъезда. Я просто... я так испугался за тебя. Испугался, что система могла тебя сломать.

Наташа посмотрела на него сквозь слезы, увидела в его глазах эту бездонную, искреннюю нежность и раскаяние. Ее гнев мгновенно растаял, уступив место бесконечной любви. Она подалась вперед, обняла его за шею и прижалась своей горячей щекой к его щеке:

— Никакая система нас не сломает, Никитушка... Пока мы вместе. Я только за тебя боюсь. Только за тебя...

Никита крепче сжал ее в объятиях, чувствуя, как ее тепло окончательно выжигает последние остатки тюремного холода из его сердца.

Глава 26.

Никита бережно подхватил Наташу на руки. Она казалась почти невесомой, словно была соткана из чистого света и тишины этой маленькой квартиры. Девушка доверительно прижала подбородок к его плечу, уткнувшись носом в его шею, и Никита почувствовал, как ее торопливое, испуганное дыхание постепенно становится ровным и глубоким.

Он перенес её на их диван и осторожно, словно хрупкую фарфоровую статуэтку, опустил на свежую, пахнущую снегом и сухой мятой постель. В темноте комнаты горел лишь тусклый отблеск уличного фонаря, пробивавшийся сквозь плотные шторы и рисовавший на её лице мягкие серебристые тени.

Никита опустился на край постели, наклонился и стал медленно, с трепетной осторожностью покрывать поцелуями ее лицо. Он целовал ее дрожащие веки, сдувал выбившиеся золотистые пряди со лба, касался губами щек, смывая остатки горьких слез.

— Никита... — тихо, едва слышно шепнула Наташа, и в её голосе не было страха — только бездонная, чистая готовность отдать себя всю, без остатка.

Когда одежда опустилась на пол, и они остались друг перед другом настоящими — без защиты, без фальши и предрассудков этого гниющего мира, — Никита замер. В каждом его движении была искренняя, почти молитвенная осторожность. Он касался ее сухих, тонких пальчиков, проводил ладонью по трепетным изгибам ее тела, упиваясь её теплом. А когда возбуждение достигло пика Наташа вдруг прошептала ему в губы:

 — Никита… ты, ты у меня первый…

Никита замер в шоке. Государственная пропаганда годами вбивала в головы мужчин, что все женщины из резервных распределителей — это прозрачные бляди, бывшие в употреблении или лишенные морали особи, которых система отдает содержателям лишь для обслуживания. Но прямо сейчас, в своих объятиях, он держал чистую, невинную девушку. Она всё ещё была девственницей! В мире победившего матриархата и тотального разврата она каким-то чудом сумела сберечь свое тело, свою чистоту души — сберечь именно для него.

— Наташа... — прошептал Никита, и его голос сорвался от подступившего к горлу кома. — Ты... невинна?

— Я ждала... оказывается только тебя… — выдохнула она сквозь слезы и невольную обиду, крепче прижимаясь к его груди и даря ему свой самый глубокий, доверительный поцелуй.

Это осознание окончательно перевернуло сознание Никиты. Все его мужское естество заполнилось неизмеримой благодарностью и священным трепетом. На смену осторожности пришла глубочайшая, страстная нежность. Он бережно, лаской и постепенным, слитным движением помог ей преодолеть этот порог, превращая её первую боль в тихий, сладостный шепот.

Их ночь превратилась в истинный апофеоз взаимной симпатии и любви. Это не было быстрым утолением плотской страсти — это было слияние двух одиноких сердец, вырвавшихся из адского пекла. В каждом выдохе, в ритме их тел, в сплетении пальцев и непрерывных поцелуях читалось одно: «Ты мой», «Ты моя». Они растворялись друг в друге снова и снова, забыв про тюремные стены, жестокий закон ВМ и грязь за окном, пока рассветное солнце не окрасило шторы в нежно-розовый цвет.

Глава 27.

Утро воскресенья встретило их удивительным, почти забытым чувством покоя. Наташа спала, уютно свернувшись калачиком и уткнувшись носом в грудь Никиты. На ее губах играла легкая, счастливая улыбка. Парень тихо, чтобы не разбудить её, гладил ее шелковистые светлые волосы, чувствуя себя самым богатым человеком на земле.

Тишину бесцеремонно разрушил резкий, металлический писк домашнего терминала в прихожей.

Никита аккуратно высвободился из объятий Наташи, накинул штаны и вышел в коридор. На экране терминала горел красный восклицательный знак — официальное уведомление с механического завода, где он проработал последние пять лет.

Он приложил палец к сенсору. На экране высветился сухой, казенный текст с печатями Отдела Кадров:

«Уведомление о расторжении трудового договора.

Гражданин Бобров Н.В. информируется о немедленном увольнении с должности фрезеровщика 5-го разряда по статье 42-б ("Утрата доверия администрации в связи с привлечением к уголовной/административной ответственности и пребыванием в местах изоляции").

Доступ на территорию завода аннулирован. Расчет за отработанные дни переведен на спецсчет ЦКС в счет погашения судебных издержек. Выдача характеристики не предусмотрена».

Никита молча смотрел на затухающий экран. Система добивала его. Они не просто посадили его за защиту собственной женщины — они лишили его работы, средств к существованию и честного имени, окончательно превращая в изгоя.

За его спиной раздался легкий шорох. В прихожую, завернувшись в его голубое полотенце и смущенно поправляя растрепавшиеся волосы, вышла Наташа. Она посмотрела на побледневшее лицо Никиты, затем на гаснущий красный свет терминала.

— Никитушка... что там? — тихо спросила она, трогая его за руку.

Никита повернулся к ней, посмотрел в ее зеленые, полные любви глаза и впервые за долгое время вместо отчаяния почувствовал жесткую, злую уверенность.

— Меня уволили, Наташ, — спокойно, без дрожи в голосе сказал он. — Путь на завод закрыт.

Наташа на секунду замерла, но не испугалась. Она крепче сжала его пальцы и снизу вверх посмотрела на него с такой верой, перед которой отступала любая беда:

— Ну и пусть. Проживем. Я практически в банке работаю, а ты найдешь что-то другое... Главное, что мы вместе. Ничего не бойся.

Глава 28.

Прошло два дня. Осенняя сырость окончательно завладела городом, затягивая серые улицы липким туманом. Для Никиты начались изнурительные поиски хоть какого-то заработка.

С его «черной меткой» о судимости двери крупных предприятий и государственных учреждений были наглухо закрыты. Никита обошел десятки частных мастерских, складов и погрузочных терминалов, но предложения работодателей больше похожи были на издевательство.

В одном месте ему предложили таскать тяжелые мешки по восемнадцать часов в сутки за жалкие копейки, которых едва хватало бы на хлеб и крупу. Но главное — при таком графике он бы практически не видел Наташу. А Никита с каждым днем, с каждым проведенным вместе вечером осознавал всё отчетливее и глубже: он любит эту девчонку. Любит безумно, до боли в груди, и мысли о том, чтобы превратить их дом лишь в место для короткого, четырехчасового забытья, разрывали ему сердце.

В другом месте — на дальнем загородном логистическом узле — предлагали неплохие деньги за вахтовый метод: две недели работы на закрытой территории через одну неделю отдыха. Но уехать на полмесяца, оставив Наташу одну в этом опасном, кишащем нелегалами и хищными чиновницами ЦКС и ВМ городе, Никита не мог себе позволить.

К исходу очередного дня, стоя на огромном, гудящем от шума складе оптовой базы, Никита был уже на грани отчаяния. Ему предлагали место оператора тяжелой штабелевочной машины на участке высокой опасности — там, где автоматика не справлялась из-за постоянных сбоев сенсоров. Риск высокий, смена двенадцать часов, но платить обещали относительно честно. Никита уже вздохнул и поднял руку, чтобы подставить электронный чип под договор...

— Не советую, парень. На этом участке прошлый оператор через месяц инвалидом стал, — раздался за его спиной спокойный, уверенный женский голос.

Никита обернулся.

Перед ним стояла женщина лет тридцати пяти — сорока. В отличие от спесивых чиновниц ВМ в строгих мундирах, она была одета сдержанно, но невероятно дорого: качественное темно-cерое пальто, идеальная укладка темно-каштановых волос, минимум макияжа и спокойный, проницательный взгляд карих глаз. От нее веяло деньгами, властью и особой, деловой уверенностью человека, который привык решать вопросы без лишнего шума.

— Вы о чем? — насупился Никита.

Женщина едва заметно улыбнулась и сделала легкий жест рукой в сторону выхода из гулкого ангара:

— Пойдем, пройдемся. Разговор есть.

Глава 29.

Они вышли на прохладную парковку базы, где среди серых служебных фургонов выделялся черный седан с тонированными стеклами.

Женщина остановилась, оперлась о крыло машины и внимательно смерила Никиту оценивающим взором — от широких плеч и крепких кулаков до шрама на виске и честного, прямого взгляда.

— Я наблюдаю за тобой полчаса, — ровным тоном произнесла она. — Ты не похож на здешнюю пьянь и оборванцев. Крепкий, соображаешь быстро, реакция хорошая. Меня зовут Елена Сергеевна. Я занимаюсь крупными поставками оборудования и часто передвигаюсь по городу и за его пределами. Мне нужен личный водитель и охранник. В одном лице.

Никита навострил уши, но промолчал, ожидая подвоха.

— Условия такие, — продолжала Елена Сергеевна, доставая из кармана изящный портсигар. — График — восемь часов в день. Но семь дней в неделю, без фиксированных выходных. Если приходится задерживаться по работе — все сверхурочные оплачиваются отдельно в двойном размере. Питание в течение дня за мой счет. Содержание машины — тоже. Оклад... в три раза выше, чем тебе предлагали на бирже.

Никита едва не поперхнулся. В три раза?! Это перекрывало все их с Наташей нужды, позволяло не просто платить за квартиру, но и откладывать, и покупать нормальную еду и вещи.

— В чем подвох? — прямо спросил парень. — У меня в карточке статья от ВМ —  Верховного Матриархата. И превышение самообороны.

— Я знаю, — спокойно ответила женщина, щелкнув дорогой зажигалкой. — Моя служба безопасности уже проверила твою анкету. Мне не нужны трусливые слизняки, которые при первой опасности бросят машину и сбегут. Мне нужен мужчина, который умеет драться и защищать. Твоя судимость меня не волнует, для моей фирмы я сделаю тебе спецпропуск. Но есть одно условие.

— Какое?

— Приступить ты должен прямо сейчас. Через час у меня важная поездка за город, и мне нужен надежный человек за рулем и мне в сопровождение. Моя водитель… скажем так, вышла из доверия. — Елена Сергеевна отвела глаза давая понять что эта тема — табу.

Никита на секунду задумался. Семь дней в неделю — это жестко. Но восемь часов в день означали, что каждый вечер он будет возвращаться домой к Наташе. И деньги... деньги решали абсолютно всё.

— Мне нужно заехать домой, — твердо сказал Никита. — Предупредить жену. И передать ей деньги.

Елена Сергеевна понимающе кивнула, достала из кожаной сумочки несколько крупных купюр и, отсчитав солидную сумму, протянула Никите:

— Это аванс. За первые полмесяца. Держи. Даю тебе ровно один час. Такси довезет тебя до дома и подождет у подъезда. Ровно в семнадцать-ноль-ноль мы должны выехать. Договорились?

— Договорились, — ответил Никита, сжимая в ладони плотный свёрток с деньгами.

Глава 30.

Таксист получив сверху счетчика гнал продираясь через пробки. Никита сидел на заднем сиденье, глядя на проплывающие за окном серые дома, и сердцем рвался вперед.

Когда машина затормозила у его обшарпанного подъезда, парень выскочил на асфальт и на предельной скорости взлетел по лестнице на третий этаж. Три коротких, условных стука в дверь.

Замок мгновенно щелкнул, и Наташа выскочила в прихожую — в своем домашнем фартуке, с растрепанными золотистыми волосами и следами муки на щеке.

— Никитушка! Ты так рано? Сложилось что-нибудь?!

Никита сгреб ее в охапку, приподнял и крепко, горячо поцеловал в губы, заставив ее охнуть от неожиданности.

— Сложилось, Наташ! Сложилось! — быстро, задыхаясь от бега и волнения, заговорил он, увлекая её на кухню.

Он положил на стол тяжелый конверт с авансом.

— Вот. Это аванс. Здесь хватит и на квартиру, и на нормальные продукты, и на одежду. Я устроился персональным водителем и охранником к одной предпринимательнице. Восемь часов в день, оплата отличная!

Наташа ошеломленно посмотрела на деньги, а потом с тревогой взглянула в его горящие глаза:

— Охранником?.. Никит, это не опасно? Кто она?

— Женщина серьезная, Елена Сергеевна, бизнес ведет, — успокаивающе проговорил Никита, гладя Наташу по плечам. — Никаких подозрений не вызывает, все официально. Но, Наташенька, есть одна проблема... Приступить нужно прямо сейчас. Внизу меня ждет машина. Сегодня вернусь поздно — у нас выезд за город.

Улыбка на лице Наташи чуть угасла, в зеленых глазах мелькнула затаенная, глубокая тревога. В этом мире любые быстрые деньги и неожиданная благосклонность богатых женщин таили в себе скрытую угрозу. Но она посмотрела на уверенного, сильного Никиту и заставила себя улыбнуться, чтобы не передать ему свой страх.

— Я буду ждать тебя, — тихо сказала она, прижимаясь к его груди и обнимая за талию. — Сколько бы времени ни было... Я не лягу спать, пока ты не вернешься. Пожалуйста, будь осторожен.

— Я буду осторожен, родная. Ты у меня главная ценность, — шепнул Никита, целуя ее в макушку. — Закрой дверь на все засовы. И никому не открывай.

Он побежал вниз по лестнице, оставляя Наташу на пороге их квартиры. Часики тикали. Начиналась новая, неизвестная глава в их жизни, где за высокий оклад и сытую жизнь Никите предстояло платить постоянной готовностью к бою.

Глава 31.

Неделю спустя

Сегодня по словам Елены Сергеевны был особый выезд и Никита должен быть готов на все сто. А ещё сегодня был день когда ему выдали на руки аванс. Такси быстро доставило Никиту к  объекту на окраине города. За высоким бетонным забором с колючей проволокой и камерами наблюдения располагался частный гаражный комплекс и закрытый логистический центр. Никита тут был впервые.

Помощница Елены Сергеевны азиатка лет двадцати пяти, встретила Никиту у входа в административный корпус. Без лишних слов она провела его в гардеробную, где на вешалке уже висел чехол с его новой одеждой.

— Размеры твои взяли в базе, должно подойти — коротко пояснила она, кивнув на костюм. — Форма одежды — строгий стандарт.

Через десять минут Никита вышел из примерной. Темно-серый, идеально подогнанный по фигуре костюм из плотной ткани, белоснежная рубашка и прочные, удобные туфли с усиленным носком. Костюм сидел как влитой, подчеркивая широкие плечи и атлетическое телосложение, молодой человек был как с картинки с плакатов ЦКС, но главное — он совершенно не сковывал движений, позволяя в любой момент нанести быстрый удар или выхватить оружие.

— Отлично, — оценила высокая красивая азиатка, едва заметно кивнув. — А теперь твой рабочий автомобиль.

Она подвела его к отдельному боксу. Стеклянные ворота плавно отъехали в сторону, и Никита едва не присвистнул. В боксе стоял бронированный внедорожник представительского класса — тяжелый, агрессивный «Авангард» матово-черного цвета. Металл дверей толщиной в палец, бронестекла с темной тонировкой и усиленная подвеска.

— Ваш маршрут — комплекс ОАО «Гранит», — произнесла помощница Елена Сергеевна будет ожидать в головном офисе. Вперёд.

Никита забрался за руль джипа. В таком он сидел впервые. Но вида не подал. Помощница кому то что-то докладывала. Никита решил что она предупредила начальницу о том что машина выехала.

Елена Сергеевна вышла из дверей офиса едва «Авангард» подрулил к ступеням. Никита выскочил из машины и открыл женщине заднюю дверь. Елена Сергеевна кивнула и взобралась в салон. Она удобно уселась на широком диване заднего сидения и посмотрела на Никиту через зеркало заднего вида. Достала портсигар. Никита щёлкнул зажигалку, а когда она щёлкнула повторно он протянул руку Елене Сергеевне. Та изящным движением прикурила сигарету от раскаленной спирали и продолжая сверлить взглядом лицо Никиты в зеркале тихо сказала:

— Я председатель совета директоров. Мы занимаемся прокладкой магистральных сетей связи и энергетики по всей области. Сегодня внеочередное собрание акционеров. Слушай внимательно, Никита: сегодня твоя задача — не просто крутить руль, а держать ушки на макушке. Дорога загородная, времена беспокойные.

Никита внутренне собрался. Двигатель «Авангарда» отозвался низким, бархатистым рокотом. Парень плавно выжал педаль, и тяжелая машина мягко выкатилась за ворота комплекса, устремляясь по загородному шоссе в сторону лесного массива.

Никита еще не знал, что прокладка кабелей и энергетика — лишь верхушка айсберга. Всего лишь прикрытие. Настоящее могущество и неприкасаемость Елены Сергеевны Вороновой обеспечивалось связями с МО и ее супруг — действующий губернатор области был всего лишь связующим звеном в длинной цепи легальных и полу легальных фирм-прокладок через которые проходили военные заказы. Но, человек, который держал в кулаке не только официальную власть и силовые структуры,  и имел глубокие, теневые связи с региональным криминалитетом, контролировавшим серые потоки в условиях разваливающегося государства был вовсе не он. Все думали что это именно он "Серый кардинал" но он был лишь искусной ширмой реального "Серого кардинала". Вернее реальной. Елена Сергеевна была очень не простая женщина.

Глава 32.

Когда Никита повернул ключ в замке, за дверью мгновенно раздались торопливые, легкие шаги. Засов щелкнул, и Наташа буквально выскочила ему навстречу, прижимаясь всем телом и пряча лицо на его груди.

— Никитушка... Слава Богу! Я так переживала... у меня сердце не на месте, все окна проглядела...

Никита подхватил ее, с наслаждением вдыхая родной запах дома и хорошего шампуня, смывавший с души весь грязно-политический осадок прошедшего дня. Он занес ее на кухню, аккуратно опустил на стул и достал из внутреннего кармана строгого пиджака конверт.

Он высыпал на стол купюры — аванс от Вороновой.

Наташа ошеломленно замерла, переводя испуганный взгляд с купюр на Никиту:

— Никита... Откуда столько? Это же... целое состояние!

— Заработал, Наташ. Аванс сегодня выдали. Официальный. Честно, — спокойно и твердо сказал парень, садясь напротив и беря её сохнущие от щелочи ладошки в свои широкие ладони. — И первое, что ты сделаешь завтра — пойдешь в свой банк и напишешь заявление об увольнении. Больше никакой грязи, никаких подвалов и ведер с химией. Я зарабатываю достаточно, чтобы содержать нас двоих. Твоя задача теперь — беречь себя и хранить наш дом.

— Но, Никита... — попыталась возразить она, но парень мягко перебил ее.

— Это не обсуждается, родная. Я не для того торчу черти где чтобы моя жена драила полы под каблуками банковских чиновниц.

Наташа прикусила губу, но в ее глазах вспыхнула такая тихая, глубокая благодарность, перед которой меркли все страхи.

— А теперь второй наказ, — продолжение речи Никиты заставило Наташу насторожиться. — Завтра же найдешь контору или специализированную фирму по безопасности. Вызовешь мастеров. Пусть сдерут эту трухлявую фанерную дверь и поставят толстую, бронированную металлическую дверь с мощным кодовым замком и ригелями. Деньги не экономь — бери самое лучшее. И про продукты не забудь: закажи доставку или съезди на центральный рынок, накупи хорошего мяса, свежего хлеба и свежих овощей, сыра, сладостей… всего, чего захочешь.

Наташа растерянно смотрела на него, сжимая его пальцы:

— Металлическая дверь?.. Кодовый замок? Никит, на кого ты устроился работать? Почему такие меры?

Никита чуть вздохнул, гладя ее по щеке. Говорить ей всю правду о Губернаторе, его деловой жене и теневых связях с бандитами и войне с властной женой он не хотел — не хотел отравлять её чистый мир этой властной гнилью.

— Работа хорошая, платят отлично. Но люди там серьезные, и времена в городе неспокойные. Мигранты эти… Выходных у меня пока не будет совсем, Наташ. Семь дней в неделю, если нет выезда то восемь часов а так… от рассвета и до упора. Я буду возвращаться заполночь, уставший, вымотанный. А ты будешь одна в квартире целыми днями. Я должен быть на сто процентов уверен, что пока я на выезде, к тебе никто не ломанется — ни нелегалы, ни ищейки из ЦКС, ни пьяные соседи.

Он наклонился ближе, заглядывая в ее зеленые, полные тревоги и любви глаза, и трепетно поцеловал её в губы — долго, горячо, отдавая ей все свое тепло.

— Ты готова к такому образу жизни, Наташенька? — тихо, с глубокой нежностью спросил он, касаясь губами её щеки. — Ждать меня… иногда до полуночи, сидеть за запертой дверью и быть женой человека, у которого теперь очень сложная работа?

Наташа обняла его за шею, крепко прижимаясь к его груди, и без колебаний прошептала:

— Я буду ждать тебя хоть до утра, Никитушка. Сколько понадобится. Лишь бы ты возвращался ко мне... Живым и невредимым.

Глава 33.

В следующие несколько дней жизнь в маленькой квартире на третьем этаже кардинально изменилась. По наказу Никиты Наташа уволилась из банка, вызванная специальная бригада из частной компании «СпецСталь-Защита», которая срезала дряхлую фанерную дверь и вмонтировала тяжелое трехслойное металлическое полотно с засыпным ригельным замком, электронным кодовым блоком и видеоглазком косвенного наблюдения. Наташа заполнила холодильник и кладовку качественными продуктами — с рынка привезла свежее парное мясо, сыр, фрукты и овощи. Постепенно, без лишней помпы, она вживалась в роль обеспеченной, защищенной женщины, у которой наконец-то появился настоящий, надежный муж.

Но если дома царил долгожданный покой, то внешняя жизнь Никиты все глубже погружалась в опасный и липкий омут.

На четвертую неделю службы Елена Сергеевна приказала выезжать ранним утром. Бронированный «Авангард» взял курс на север области — в глухой, закрытый промышленный район «Северная промзона-4». За двойным кольцом колючей проволоки и контрольно-пропускными пунктами с вооруженной охраной располагался комплекс складских терминалов ОАО «СпецСвязь-Энерго» — дочерней структуры «Гранита».

Официально здесь хранились катушки с силовым кабелем и ретрансляторы. Но едва Никита завел тяжелую машину на закрытую рампу терминала № 3, его глаз моментально отметил странности.

Из грузовых фур без опознавательных знаков молчаливые девушки и парни в камуфляже без шевронов разгружали деревянные армейские ящики с маркировкой «Особый запас МФ». Никита этого конечно не мог знать, но в этих ящиках были: портативные сканеры частот, защищенные станции правительственной связи, блоки автономных генераторов и контейнеры со специальным армейским снаряжением. Это было оборудование военного назначения —  то что центральное правительство в столице спешно накапливало для масштабной силовой операции по зачистке приграничных районов от все прибывающих полчищ нелегальных мигрантов.

Елена Сергеевна вышла из машины и вместе с начальником объекта принялась сверять списки по планшету. Никита стоял у крыла «Авангарда», внимательно наблюдая за погрузкой.

Внезапно со стороны внешнего периметра прозвучал глухой взрыв, а затем завыла штормовая сирена тревоги.

Глава 34.

— Что за черт?! — рявкнула начальник объекта, выхватывая рацию.

Из рации сквозь треск помех вырвался панический женский крик старшей смены КПП:

— Ворота пробиты! Нас штурмуют! Их сотни, они с арматурой, факелами и самодельными взрывпакетами! Они...

Звук потонул в треске автоматных очередей.

Через минуты на территорию склада хлынула разъяренная, беснующаяся толпа. Это были «пришельцы» — сотни диких, злых нелегалов, вооруженных обрезками труб, заточенными кольями и коктейлями Молотова. Но двигались они не хаотично. Никита сразу заметил: впереди толпы бежали несколькими группами хорошо экипированные крепыши явно мужчины в черных балаклавах, которые грамотно указывали толпе цели, наводя нападающих именно на склад № 3.

Пришельцев явно кто-то использовал как слепое мясо, как таран для захвата стратегического правительственного склада.

— В машину! Быстро! — рявкнул Никита, сшибая с ног одного из нападавших, успевшего прорваться к рампе, и заталкивая Елену Сергеевну на заднее сиденье броневика.

Заревел мощный двигатель «Авангарда». Никита выжал педаль в пол. Тяжелый броневик рванул вперед, расшвыривая нападающих как кегли. По бронированным стеклам сыпался град булыжников и ударов арматуры, где-то рядом вспыхнула бутылка с зажигательной смесью, но тяжелый внедорожник уверенно пробивал себе путь через беснующуюся толпу, вылетая за проломленные ворота КПП.

Отъехав на безопасное расстояние, Никита взглянул в зеркало заднего вида. Елена Сергеевна сидела на заднем сиденье абсолютно спокойно. На ее чистом, ухоженном лице не было и тени страха — лишь холодный, расчетливый огонек. Она спокойно отдавала приказания по закрытой линии связи:

— Терминал № 3 заблокировать. Нападавших рассеять силами внутренней охраны. Оборудование сберечь.

И именно в этот момент Никиту пробил ледяной, парализующий страх.

Парень вдруг четко, со всей ясностью осознал происходящее. Нападение было не случайным. Елена Сергеевна и ее муж-губернатор не просто занимались бизнесом или охраной — они прямо участвовали в войне! Они курировали правительственные поставки оружия и связи, искали тех кто стравливал нелегалов с силами МО и аккумулировали военные ресурсы в своих руках. Они готовились противодействовать настоящему государственному перевороту!

И он, Никита Бобров, обычный заводской парень, теперь находился в самом центре этой кровавой бури.

«Господи... во что я вляпался? — тяжело думал Никита, до хруста сжимая баранку руля. — Что я могу сделать? Ничего. Я для них — просто винтик. Мое дело — баранку крутить да под пули грудь подставлять, чтобы вернуться вечером к Наташе. Но если они проиграют... нас всех с костями сожрут».

Червь смертельного сомнения и тревоги засел в его душе намертво.

Глава 35.

Серая лента асфальта улетала между колесами «Авангарда». Елена Сергеевна о чем-то негромко совещалась по телефону с какой то высокой чиновницей. Дорога была пустынной. Слева по небу плыл почтовый дрон. Чуть выше мигали огни грузового дирижабля. Никита бросил взгляд в зеркало заднего вида. Спокойно. В голове всплыла мысль о Наташе. Странное дело, за прошедшие с момента их скоропостижной женитьбы дни… ведь прошло совсем немого времени: чуть больше месяца, а он чувствовал её так, словно они прожили вместе годы. Была ли она красавицей? Скорее нет чем да. Симпатичной, да. Слегка неухоженной — тоже да. Но она была приятна своей какой-то внутренней красотой. Было что-то неземное милое и невинное в её взгляде. Он вспомнил её скомканное признание «я сберегла невинность для тебя…» — Никита горько усмехнулся. Ну неужели для него могло иметь значение была ли она невинна! Ему было плевать на всё что было у ней до него. Важно было то что будет теперь. И то что она оказалась девочка он воспринимал как очень приятный бонус. Теперь у неё был он. Любит ли она его. Возможно. Скорее всего да. Говорит же что любит. Любит ли он её. Интересный вопрос. Если говорить о той любви что заставляет дрожать колени и от чего в животе порхают бабочки то нет. Но он был абсолютно кристально уверен что ни за что и ни при каких обстоятельствах он не предаст эту девушку которая волей слепого жребия — выбором жеребьёвочной машины в ЦКС оказалась на его руках и он понимал что именно он несет ответственность за эту хрупкую жизнь. Девушка была на год старше него самого но выглядела ребенком. Жизнь так её переломала... что то как она сумела сохранить себя оставалось загадкой. Имел ли он право отказаться от неё. Формально — такая процедура существовала но Никита никогда не слышал чтобы прошение о снятии содержанки кому-то удовлетворили. Но ему это было и не нужно. Никита молился что ему не послали тридцатилетнюю «отказницу» или того хуже сорокалетнюю вдову… хотя… он вспомнил Виталика с соседнего цеха, тому по жребию выпала женщина на пятнадцать лет старше. Но ничего — живут душа в душу. Она даже двоих детей ему родила на пределе фертильности.

По глазам через зеркало мазнул свет фар идущего позади автомобиля. «что за нафиг — подумал Никита — свет нужно переключать!» — корил про себя нерадивого водилу Никита. Он даже включил на короткое время аварийку. Помогло. Идущий сзади переключился на ближний и немного отстал. Никита успокоился. Мысли упорно возвращались к Наташе. Нет… похоже Никита всё же полюбил её. За чужую без любви под ножи не бросаются. За чужую провести месяц в изоляторе… — мысли его опять прервал свет заднего. На этот раз он быстро нагонял его и переключать не собирался. Никита уже собирался было опять мигнуть аварийкой но в этот момент откуда то с обочины резко выскочил черный седан и визжа колесами по сухому асфальту пристроился впереди включив красные фонари. Никита прикинул — его «Авангард» вдвое тяжелее седана и сметет его с дороги даже не напрягаясь но что потом!

 — Елена Сергеевна, — привлек он внимание хозяйки.

 — Что Никита? — спросила женщина отвлекаясь от созерцания своего смартфона, совершенно спокойно.

 — Кажется у нас проблемы.

 — Что!? — она моментально собралась. Бросила через плечо взгляд. Увидела идущий впритык джип и отдала короткий приказ:

 — Тарань переднего!

 — Есть. — Едва Никита успел докончить фразу, как крышка багажника седана открылась и на дорогу высыпалась целая туча мелких игл. Никита уже видел такой захват в интернете — на дорогу высыпается несколько сот трехгранных игл которые рвут покрышки в лоскуты. «Авангард» поплыл всеми колесами. Никита применяя экстренное торможение бешено крутил руль пытаясь удержать машину. Но тяжелая машина имела огромную инерцию и «Авангард» так и не успев толком замедлится слетел с трассы в кювет который тут был метра два высотой. Опрокидываясь на крышу машина уткнулась в бетонный блок держащий насыпь и Никита по инерции влетел лицом в выстрелившую навстречу подушку безопасности. Холодный пластик ударил в лицо откидывая голову назад отправляя Никиту в полноценный нокаут...

*****

Сознание возвращалось тяжело, капля за каплей, словно через толстый слой липкого, холодного ила. В голове гудело, как в пустом чугунном котле, во рту стоял вкус крови. Никита открыл глаза, но ничего не изменилось. Вокруг царила абсолютная, непроницаемая, гробовая тьма. Ни лучика света, ни отблеска неоновой вывески, ни щели под дверью.

Парень попытался встать, но голова тут же отозвалась резкой, пульсирующей болью. Поняв, что устоять на ногах пока не выйдет, Никита опустился на четвереньки и осторожно, шаг за шагом, стал перемещаться по холодному, гладкому полу на ощупь.

Пальцы натыкались на странные предметы: тяжелая ножка массивного кресла, угол деревянного столика, брошенный на пол плотный ковер, какие-то оборванные провода... Это явно была не тюремная камера МО и не подвал. В душе поднималась паника — где Елена Сергеевна, что с ней!?

Никита полз дальше, судорожно вглядываясь во тьму и пытаясь уловить хоть какой-то звук. Тихое, мерное шуршание собственной одежды казалось в этой тишине оглушительным.

Спустя несколько минут ползания по кругу его протянутая вперед рука внезапно наткнулась на что-то мягкое.

Парень замер. Он осторожно провел ладонью дальше, подавляя нарастающий внутренний судорожный ожог тревоги. Пальцы скользнули по дорогой, гладкой ткани, поднялись выше... Нащупали округлые, мягкие формы приличной груди, узкую талию.

«Женщина… кажется это она!» — пронеслось в голове у Никиты.

Она лежала неподвижно, не издавая ни единого звука. Парень мгновенно собрался — хмель от тяжелого нокаута выветрился под притоком адреналина. Нужно было срочно узнать, жива ли она.

Никита попытался на ощупь найти пульс на запястье, но пальцы от пережитого стресса и потери сознания слегка подрагивали. На запястье ничего прощупать не удалось. Тогда он аккуратно переместил ладонь к шее, пальпацией ища сонную артерию, но плотный воротник и нервы снова сыграли против него.

Не раздумывая больше ни секунды, Никита подался вперед, нащупал ладонью левую грудь лежащей, чтобы сориентироваться, и плотно приложил ухо к ее грудной клетке, замерев и затаив собственное дыхание.

И в этот момент в его нос ударил тонкий, едва уловимый, но очень специфический аромат. Дорогие, терпкие французские духи с нотками белого ириса и корицы.

Этот запах он запомнил хорошо. Так пахло в салоне его бронированного «Авангарда». Точно это она!

Сквозь ткань пальто и шелк блузки до его уха наконец донесся слабый, но ритмичный, живой стук сердца. Жива!

Никиту пробила крупная дрожь. Помогая себе руками, он аккуратно провел пальцами по ее плечу, нащупал шею и мягко коснулся прохладной кожи лица. Наклонившись совсем близко, так, что его губы оказались у самого ее уха, Никита шепотом, сдерживая рвущуюся наружу тревогу, произнес:

— Елена Сергеевна?.. Вы живы?..

Глава 36.

В ответ на шепот Никиты женщина на полу тяжело, судорожно вздохнула. Ее тело пробила мелкая дрожь, а грудь вздыбилась от глубокого вдоха.

Никита не стал терять времени. Действуя осторожно, но решительно, он аккуратно приподнял Елену Сергеевну за плечи, опирая ее спиной о массивную ножку какого-то тяжелого дивана. Парень осторожно нашел руками её лицо и похлопал по прохладным щекам, потом растирая виски пальцами, чтобы разогнать застоявшуюся кровь.

— Елена Сергеевна... Слышите меня? Проснитесь! — снова тихо, но твердо повторил он.

Воронова сдавленно охнула. В темноте Никита почувствовал, как ее пальцы судорожно впились в рукав его пиджака.

— Что... где я?.. — голос хозяйки был сиплым, слабеньким, совершенно не похожим на тот уверенный, металлический тон, которым она раздавала приказания два часа назад. — Никита?.. Это ты?

— Я, Елена Сергеевна. Мы в каком-то запертом помещении. Без окон.

Воронова несколько секунд молчала, тяжело и рвано дыша. К ней постепенно возвращался ее стальной, вышколенный властью самоконтроль. Она осторожно высвободила плечо из рук Никиты и чуть отстранилась, нащупав спиной надежную опору дивана. Как истинная представительница правящей верхушки, она даже в кромешной тьме и беспомощном состоянии не могла позволить себе долго опираться на мужчину — существа, к которым привыкла относиться со сдержанным пренебрежением и легким недоверием.

— Ваш муж... — тихо прошептал Никита, озвучивая свое главное подозрение. — Это его люди из охраны? Виктор Воронов решил...

— Замолчи, — резко, хотя и негромко перебила его Воронова. В ее голосе снова звякнули привычные ледяные нотки. — Виктор здесь абсолютно ни при чем. Он конечно не ангел но это не его стиль да и сейчас мы с ним уладили все разногласия. Даже если я наступила ему где-то на хвост он бы разобрался со мной дома. Это точно не он. Пф... Никит как тебе вообще такое в голову могло прийти!?

— Тогда кто? — виновато спросил парень, всматриваясь в непроглядную тьму.

Елена Сергеевна не ответила. В тишине было слышно, как она сжала зубы. В ее голове судорожно складывался пазл, но делиться своими соображениями с «обычным водилой-парнем», нанятым её специально потому что он не был связан ни с правительством ни с армией ни с её мужем... чтобы крутить руль, — она не собиралась. Для нее Никита оставался лишь функцией — крепким, исполнительным, но необразованным винтиком.

Она лишь догадывалась, чья эта теневая, сплетенная из огромных денег и крови рука накрыла ее прямо по дороге уже почти в городе. Это были не чиновники ЦКС не МО и не силовики Губернатора. Это были те, кто стоял за спинами «пришельцев», кто заколачивал миллиарды на трафике нелегалов, разрушавших страну, и кому ОАО «Гранит» перешло дорогу.

— Не твоего ума дело, Бобров, — сухо отрезала она после паузы. — Сиди тихо и не дергайся. Меньше знаешь дольше проживешь!

Глава 37.

Они просидели в липкой, давящей тишине несколько долгих, выматывающих часов. Время тянулось как густой кисель. Никита пытался нащупать хоть какой-то выход, прощупывал стены, но упирался лишь в гладкий, монолитный бетон и запертую массивную панель.

Внезапно с противоположной стороны помещения раздался тяжелый лязг металла.

Никита мгновенно заслонил собой Елену Сергеевну, вставая на одно колено. В глухой стене с сухим треском отвалился засов, и низкая,  металлическая дверь со скрипом отворилась.

В кромешную тьму комнаты ворвался резкий, слепящий луч косого света, упавший из коридора.

Никита зажмурился от резкой боли в глазах, но успел разглядеть силуэты. У низкой двери стояли сразу трое.

Это были молодые, атлетически сложенные девушки в темной,  экипировке без шевронов и знаков различия. В руках каждой из них наготове лежал компактный, но смертоносный пистолет-пулемет с глушителем. Их движения были вышколенными, скупыми и профессиональными — так двигаются только бойцы элитных специальных подразделений или высокооплачиваемые наемницы.

— Выйти, — коротко, сухим щелчком отдала команду та, что шла первой.

Две девушки мгновенно шагнули в комнату. Одна из них с силой прижала Никиту к бетонному полу, наступив тяжелым армейским ботинком ему на лопатку и не давая рыпнуться. Вторая с молниеносной жесткостью подхватила Елену Сергеевну под локти и потащила её к низкой двери.

— Назад! Что вы себе позволяете?! Вы знаете, кто я?! — попыталась крикнуть Воронова, но ее грубо выдернули в коридор, и ее голоса больше не было слышно.

Никита попытался дернуться, сделать рывок, накрыть собой оперативницу, но девушка на его спине сработала безупречно. Вторая наемница опустилась рядом на колени. В ее руках звякнул тяжелый, холодный металл.

Слух Никиты уловил сухой щелчок: толстая стальная цепь с замком обхватила его запястье и с глухим ударом зафиксировалась на массивном кованом кольце, глубоко вделанном в бетонную стену у самого пола.

— Эй! Кто вы такие?! — прорычал Никита. — Куда вы ее повели?!

Девушки не произнесли ни единого слова. В их глазах не было ни злости, ни сочувствия — лишь холодная, профессиональная пустота.

Сделав свое дело и убедившись, что парень надежно прикован к стене, наемница, удерживавшая его ботинком, легко отступила назад. Обе девушки молча выскользнули через низкий проем в коридор.

Металлическая дверь с оглушительным грохотом захлопнулась. Тяжелый засов встал на место.

Никита снова остался один в кромешной, гробовой тьме. Лишь цепь на его руке натянулась со звенящим, тоскливым гулом.

Глава 38.

В темноте чувство времени атрофировалось полностью. Сколько прошло — два часа, пять или целые сутки — Никита определить не мог. Сустав затекшей руки, прикованной к стене, немилосердно ломило, а в горле давно пересохло от пыльного, застоявшегося воздуха.

Когда тяжелый засов снаружи снова скрежетнул, Никита  сразу зажмурился от света — глаза с трудом  увидели в полумраке.

На этот раз в дверной проем вошли две фигуры в черной экипировке и глубоких капюшонах. Третья осталась снаружи на страже, держа наготове компактный автомат. Определить, те же это наемницы или новые, по абсолютно одинаковой форме и скрытым лицам было невозможно.

Одна из девушек — с хищной, бесшумной грацией кошки — опустилась перед Никитой на одно колено. В ее руке блеснул ключик. Металлический браслет на запястье парня с тихим щелчком разжался.

Едва Никита попробовал расправить затекшие пальцы и чуть подался вперед, девушка мгновенно уткнула холодный, стальной срез глушителя ему прямо под подбородок.

— Попробуешь дернуться — тут же сдохнешь, — прошептала она. Голос был тихим, ровным, но от него повеяло таким лютым, профессиональным холодом, что парень замер. В этом голосе не было ни капли блефа.

— Веди себя тихо, и, может быть, выживешь, — закончила конвоирша, поднимая его рывком за воротник пиджака.

Никиту вывели из темного номера. Его вели молча, перехватывая за локти, по длинным, узким подвальным коридорам с голыми бетонными стенами и редкими тусклыми лампами под потолком. Мимо проплывали одинаковые железные двери с засовами. В воздухе стойко пахло сыростью, плесенью и чужим, давним страхом.

Наконец конвой остановился у одной из массивных дверей. Засов с лязгом отошел, и Никиту с силой втолкнули внутрь. Дверь за спиной тут же захлопнулась, погружая помещение в полумрак.

Глава 39.

Никита удержался на ногах и осмотрелся. Это была тесная, квадратная комната с низким бетонным потолком и полным отсутствием окон. Очень похожая на тюремную камеру. Единственный источник света — тусклая лампочка за мелкой стальной решеткой под потолком. Атмосфера до боли напоминала ту самую тюремную камеру в которой он сидел совсем недавно, но здесь все было куда грязнее и запущеннее.

Подняв голову, Никита встретился взглядом с молодым парнем, сидевшим на корточках прямо у противоположной стены. На парне была изорванная, грязная рубаха и дырявые, давно не стиранные штаны. Парень смерил дорогой, хотя грязный и помятый костюм Никиты долгим, угасшим взглядом и, грустно, желчно усмехнувшись, просто отвернулся к стене.

Справа от входа, поджав колени к подбородку, сидел еще один пленник. Чуть постарше первого, но страшно худой, с ввалившимися щеками и темными кругами под глазами.

А слева, на брошенном прямо на бетон гнилом матрасе, расположились сразу двое угрюмых мужиков. Оба крепкие, широкие в плечах, с густо заросшими, клочковатыми бородами и прокуренными, тяжелыми лицами.

Никита замер посреди камеры, сжимая кулаки и мгновенно просчитывая диспозицию. Инстинкты и уличный опыт подсказывали: в новом замкнутом пространстве с незнакомцами первое мгновение решает всё.

— Ещё один! — пророкотал один из бородатых мужиков — тот, что выглядел постарше и был похож на опустившегося, но опасного бомжа. — Чё, браток, добро пожаловать в наш «офис»!

«Бомж» громко, хрипло хохотнул и с отвращением сплюнул на заплеванный бетонный пол у ног Никиты.

Никита не отвел взгляда. Он медленно перевел свой тяжелый, холодный взор с «бомжа» на остальных обитателей камеры, расправляя широкие плечи. Багровый шрам у него на виске слегка налился кровью.

— Вечер в хату… или как тут у вас положено, — ровно, без тени испуга или суеты произнес Никита, делая шаг вглубь комнаты. — Где это мы? И как давно вы тут паркуетесь?

Глава 40.

Никита медленно сделал шаг от запертой железной двери. Запах застарелого пота, немытых тел и гнилой постели вперемешку с сыростью давил на грудь. Но куда сильнее давила тишина, висевшая в этой квадратной коробке.

— Мужики, — осторожно начал Никита, разминая затекшие от цепей запястья и пытаясь сохранять спокойствие в голосе. — Вы хоть знаете, что это за место? Где мы вообще? И давно вы тут сидите?

В камере никто не спешил отвечать. Коренастый мужик со шрамом на лбу лишь тяжело вздохнул и уперся взглядом в заплеванный бетон. Второй «бомж» разглядывал свои грязные ногти. Никита для них был очередным смертником в дорогом, но уже мятом и рваном пиджаке — чужаком из другого, недоступного им мира.

Парень уже собрался было шагнуть ближе и спросить жестче, когда молодой парень в оборванной рубахе, лежавший у дальней стены, тяжело, грустно вздохнул. В его глазах не было ни злости, ни надежды — только выжженная дотла пустота.

— Да какая разница, где сдохнешь — тут или в бойне с мигрантами, — тихо, почти безразлично произнес он.

Никита нахмурился, чувствуя, как внутри нарастает липкая тревога:

— На какой еще бойне? О чем ты?

Парень повернул голову и окинул Никиту долгим, изучающим взглядом — окинул его широкие плечи, крепкую шею, сбитые кулаки и упрямый подбородок.

— Тебе-то еще повезло, — продолжал один с горькой, желчной ухмылкой. — Вон какой здоровый... Тебя, наверно, сначала в спецвойска направят. Или на закрытый объект — гладиатором. А нас...

Он снова усмехнулся своей печальной ухмылкой и безнадежно отвернулся к бетонной стене:

— Будь мы пришельцы, бабы нас или на работу бы определили, или тех, кто посимпатичнее — в личные слуги на каторжные фазенды. К нелегалам у них отношение проще, ресурсы экономят, да и нравятся им южные мачо. А мы... мы свои, местный биомусор. Мы им не нужны. Нам одна отсюда дорога — на свалку.

— Заткнись, Колька! — буркнул коренастый мужик со шрамом на весь лоб, сжимая мозолистые кулаки. — Без твоего нытья тошно. Дай человеку оглядеться.

Никита так и остался стоять у двери, словно оглушенный ударом обуха по голове. Слова парня пронзили его насквозь. Вся картина этого безумного мира наконец сложилась в его голове: подпольный синдикат не просто наживался на нелегалах, он «зачищал» и утилизировал бесправных мужчин, превращая их в бесплатных рабов, пушечное мясо для приватных армий или просто устраняя лишних свидетелей как игроков на ринге.

— Не менжуйся, пацан, — подал голос второй «бомж», неожиданно сверкнув сквозь густую клочковатую бороду ровным рядом вставных металлокерамических зубов — следом прошлой, явно не бедной жизни. — Проходи. Вон у стены шконка свободная, деревянный настил. Кидай туда свои кости. Мы тут надолго... если вообще отсюда выходят.

Никита медленно прошел к указанному углу и опустился на жесткие, отсыревшие доски.

По его спине пополз настоящий ледяной холод. Липкий, сковывающий страх прошиб до самого сердца.

«Вот это я влип... — пронеслось в его голове, а перед глазами вспыхнуло лицо Наташи: ее зеленые глаза, ее тихий шепот за новой металлической дверью, которую он сам ей приказал поставить. — Блин, а я ведь только-только жить начал... Толку-то от этой бронированной двери и денег в конверте, если меня отсюда вывезут в в гнилом мешке или пустят на убой?»

Он сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони до боли. В груди поднималась не просто паника — закипала лютая, отчаянная злость. Умирать на этой «свалке» Никита Бобров не собирался.

Глава 41.

В комнате для допросов висел спертый, тяжелый воздух, пропитанный дешёвым табачным дымом и резким запахом приторных духов.

За массивным столом в мягком, обтянутом кожей кресле вальяжно восседала Тамара Михайловна — дородная, оплывшая женщина в годах.

Напротив нее, на жестком деревянном стуле, сидела Елена Сергеевна. Ее идеальная прическа выбилась, пальто было испачкано, а правая рука в металлическом браслете наручников была намертво прикована к толстому кованому кольцу, вделанному прямо в толстую столешницу.

Тамара Михайловна неторопливо затянулась тонкой сигаретой, выпустила струйку серого дыма прямо в лицо пленнице и спокойно произнесла:

— Я ж тебе, Лена, говорила: не суйся в мои дела. Мой бизнес ничем не хуже твоего.

Елена Сергеевна с силой дернула занемевшую руку. Металл звякнул об анкер. Свободной левой рукой она вытерла липкий пот со лба, пытаясь сохранить остатки своего достоинства:

— Тамара Михайловна, я сто раз говорила вам, что мне нет никакого дела до вашего бизнеса! Я вот только сегодня от вас узнала, что это ваша фирма поставляет самцов на закрытые рынки города! Мое дело — связь и трубы, я в ваш теневой сектор не лезу!

Тамара Михайловна криво усмехнулась, оперлась руками о стол и грузно встала. Ее длинная, когда-то дорогая юбка была измятой и покрытой цементной пылью — было очевидно, что перед тем, как войти сюда, она особисто инспектировала самые дальние, сырые глубины подвальных складских помещений.

— Да ну! Елена Сергеевна, не притворяйтесь, — Тамара Михайловна сделала шаг вокруг стола, ее голос стал ядовитым, а в коротком, сухом смешке не было ни грамма веселья — лишь прямая, смертельная угроза. — Если не ты, то кто сдал наш канал федералам? А? Кто слил графики поставок?

— Что вы от меня хотите, я ни сном ни духом про ваши поставки не знала. Откуда мне было знать что закрытые гладиаторские бои - ваших рук дело!?.. — устало, почти безжизненно спросила Елена Сергеевна, понимая, что любые логические доводы перед этой теневой хозяйкой «живого товара» бессильны.

Тамара Михайловна остановилась за ее спиной, заложила руки за спину и сухо, чеканя каждое слово, бросила:

— Хорошо Лена, допустим я тебе поверю... но слушая меня внимательно раз уж наше общение стало столь тесным! Твоя фирма должна сделать официальную заявку в ГМЦ на тысячу рабочих мест. В «Граните». Прямо завтра.

— На сколько?! — Елена Сергеевна аж взвизгнула в середине фразы, ее вышколенный голос сорвался на фальцет. — Тысячу?! Да у меня весь штат едва триста душ будет! Куда я, по-вашему, тысячу оформлю?!

Лицо Елены Сергеевны мгновенно пошло неровными малиновыми пятнами от возмущения и дикого, животного негодования. С легализацией такой оравы нелегалов ее с потрохами с потрохами сожрет собственное ведомство.

Тамара Михайловна даже не обернулась.

— Если ты не возьмешь моих, к тебе домой завтра придут федералы или агенты из ЦКС, — проронила она ровным, безжалостным тоном. — И твое уютное гнездо превратится в ад. Ты этого своим дочкам хочешь?

Елена Сергеевна дернулась, прикованная рука с грохотом ударила по столу. В отчаянии она словно плюнула врагу в лицо:

— Я не могу найти столько места для твоих нелегалов! В лучшем случае двести человек! Но не тысячу!

Тамара Михайловна тяжело нахмурилась. Поняв, что упрямая чиновница еще не до конца осознала всю безвыходность своего положения, она громко, на весь бункер зычно гаркнула:

— Нинка!

Дверь допросной мгновенно распахнулась. В проеме появилась высокая, плечистая, словно баскетболистка, девушка в форме и с тяжелой кобурой на бедре.

— Нинка, уведи Елену Сергеевну в ее апартаменты... — потеряв к пленнице всякий интерес, отмахнулась Тамара Михайловна. На слове "апартаменты" сделав особое ударение — Она еще не готова к конструктивному диалогу. Пусть подумает.

Рослая девица действовала натренированно и споро. Прежде чем отстегнуть Елену Сергеевну от стола, она выхватила из-за пояса второй замок, намертво прицепила свободную руку Вороновой к массивному стальному кольцу на собственном ремне и только после этого отстегнула ее от столешницы.

Елена Сергеевна тяжело поднялась со стула. В тишине допросной комнаты на её лодыжках тяжело и тоскливо звякнули стальные кандалы, соединенные короткой цепью.

Глава 42.

В тесной, душной камере висела плотная тишина, разбавляемая лишь тяжелым дыханием пленников.

Пока в сухих глубинах подземелья Тамара Михайловна ломала Елену Сергеевну, вокруг Никиты постепенно образовался живой круг. Впечатленные его спокойной уверенностью и силой, со своих мест поднялись даже угрюмые бородачи. Все пятеро сидельцев сгрудились вокруг него в дальнем углу на деревянном настиле, всматриваясь в его лицо с вспыхнувшим, почти забытым надеждой огоньком.

— Послушайте, мужики, — Никита понизил голос до едва слышного, вибрирующего шепота, внимательно следя за запертой железной дверью. — Если будем просто сидеть и ждать чуда, из нас последние силы скоро уйдут. Вы сами говорили: кормят раз в два дня какой-то баландой, воды — поллитра на брата. Это же чистой воды спланированное истощение. Нас специально морят голодом и жаждой, чтобы мы не то что сбежать — на ногах стоять не могли, когда за нами придут. Поэтому действовать нужно прямо сейчас, пока в жилах еще есть сила.

— И ты думаешь мы уже не думали об этом... что ты предлагаешь, браток? — тихо, с прищуром спросил Колька, подавшись вперед.

— Думали. А пробовали сделать это!? Есть план, парни, — Никита поманил всех ближе, и мужчины сдвинули головы вплотную, образуя плотное кольцо.

Никита стал быстро и четко излагать свою задумку, аккуратно раскладывая роли. Навыки одинокой жизни в городе среди одичалых феминок подсказывали ему: слабым местом этой «идеальной» системы охраны была их собственная самоуверенность. Бабы-наемницы привыкли к тому, что мужчины в этом мире — сломленные, бесправные существа, готовые смиренно идти на убой. Они не ждали от «тупого мужла» жесткого, силового сопротивления.

— Завтра, когда принесут очередную пайку воды, разыграем спектакль, — шептал Никита, поглядывая на сокамерников. — Коренастый падает на пол, имитирует приступ. Колька орет, что человек здыхает. Когда конвой откроет дверь и первая девка шагнет внутрь с дубинкой или баллоном...

Мужчины слушали, жадно впитывая каждое слово. По мере того как Никита описывал детали — как перехватить вошедшую, как использовать вес тела и эффект неожиданности, чтобы отнять оружие и заблокировать дверь снаружи — лица арестантов менялись.

Угрюмый бородач со стальными зубами вдруг тихо, ядовито ухмыльнулся, качнув головой.

— Ну, не знаю... трудно сказать.. они конечно не мужики но всё же мы тут уже сколько чалимся у нас сил почти не осталось. Кормёжка дерьмо мы тупо слабые. Хотя знаешь пацан, попытка не пытка... — хрипло прошептал он, и сквозь его клочковатую бороду проскользнул злой, оскалистый смешок. — А ведь может это выгореть! Они же нас за людей то уже не считают, расслаблены. Главное мужики вы на баб не пытайтесь залезть а то я вас знаю давно тут сидим...

— Точно, — подхватил второй мужик со шрамом на лбу, потирая мозолистые кулаки. — Главное — первой девке не дать из ствола пальнуть или на кнопку тревоги нажать. По грудям их бить надо, они этого капец как боятся.

— Нападать буду я, — твердо отрезал Никита, сжимая кулаки. — Я ещё не ослаб. Я ее сшибаю и вырубаю, вы наваливаетесь на вторую и забираете ключи. Главное — работать молча, без суеты и слаженно.

Мужчины еще несколько минут оживленно шептались в темноте, уточняя детали, распределяя, кто где встанет и кто какую роль сыграет. В их глазах вместо смиренного страха зажглось опасное, отчаянное пламя, а тишину камеры то и дело прорезали ядовитые, злые смешки — мужчины предвкушали момент, когда расплатятся со своими тюремщицами.

Сговоренность была достигнута. Схема была готова. Теперь оставалось только дождаться звука засова…

Глава 43.

Просидев в своей одиночной, изолированной от внешнего мира «камере» целые сутки, Елена Сергеевна оказалась на грани настоящего нервного срыва.

Комната, которую Тамара Михайловна иронично окрестила «апартаментами», представляла собой бывший кабинет начальника комплекса, ослепленный заколоченными щитами окнами и лишенный связи. Тяжелые стальные кандалы на лодыжках, въевшийся в дорогую ткань пальто подвальный запах и унизительное положение под замком разрушали привычный, сытый мир, к которому Воронова привыкла за годы пребывания на вершине власти.

В первые часы страх за дочерей и собственную жизнь давил на нее с такой силой, что она была готова сдаться. Пальцы судорожно сжимались в кулаки, а в голове крутилась одна мысль: подписать эту проклятую заявку на тысячу нелегалов, отдаться на милость Тамаре Михайловне и вырваться отсюда любой ценой.

Но когда шок спал, берущий верх чиновничий интеллект взял свое. Елена Сергеевна села на край дивана и стала рассуждать трезво.

Тысяча рабочих мест. В ОАО «Гранит». Прямо сейчас.

Это же абсолютный, самоубийственный бред! Такое аномальное количество мигрантов, влитое в структуру связи и энергетики за один день, мгновенно зажжет красные лампочки на пультах в столице. В регион тут же вылетит спецкомиссия из центрального аппарата Феминитета или Федеральной службы безопасности.

А стоит федералам начать трясти ее отчетность и внутренние реестры «Гранита» — и автоматически вскроются ее личные, годами выстраиваемые теневые схемы, растраты бюджетных средств, вывод денег через офшоры и серые контракты. То, что она так тщательно скрывала даже от собственного мужа!

Тогда прощай все: и высокая должность, и миллиардные счета, и сама свобода. В системе Феминократии за предательство интересов Матриархата её сгноят в концлагерях для политзаключенных.

«А если я не подпишу... что эта сука Тамара со мной сделает? — думала Воронова, вытирая холодной рукой липкий пот со лба и слушая тоскливый звяк кандалов. — Убьет? Нет. Пока вряд ли».

Елена Сергеевна горько, но уверенно усмехнулась про себя. Она слишком хорошо знала ценность таких фигур, как она сама. Найти в регионе вторую чиновницу столь высокого ранга — с правом прямой подписи, и с контролем над магистральными сетями, да еще и с кучей уязвимых мест такими как её две дочери, на которых можно давить, мужем вороватым губернатором... — у Тамары Михайловны уйдут месяцы, если не годы. Елена Сергеевна была для подполья уникальным ключом, единственный экземпляр которого они удерживали в руках.

«Значит, убивать им меня пока невыгодно, — билась в ее голове четкая, холодная мысль. — Им нужна моя подпись и мой «Гранит». Но вряд ли она всё это только из-за легализации этой тысячи устроила, — думала Елена,   ежу понятно что из под Тамары просвечивает кто-то намного более могущественный, по спине Елены Сергеевны побежала капля холодного пота, неужели тут замешана сама Верховная.... а раз так — нужно тянуть время. Любой ценой».

Единственной надеждой оставался муж — Виктор Воронов.

Каким бы жестким и чужим он ни казался в их браке-сделке, Губернатор обладал зверским чутьем бывшего силовика. Вспыльчивый, параноидальный, имеющий свою теневую сеть агентов, он не мог не заметить, что его жена — председатель совета директоров крупнейшего предприятия — пропала с радаров после того как отправилась в ресторан «Седьмое Небо». И когда Виктор поймет, что ее отсутствие в городе — не каприз и не секретная командировка, что её исчезновение грозит ему лично… он перероет весь город и поднимет на ноги весь свой спецбатальон. Хотя... если приказ исходил от самой Верховной... тогда всё кранты!

Елена Сергеевна выпрямила спину, расправила плечи и сжала зубы. Но как быть уверенной в его действиях. 

Решение было принято. Пока ничего подписывать она не будет. Даже под пытками. Она играла в выжидание — самую опасную, но единственный спасительную игру в своей жизни.

Глава 44.

Спустя неизвестно сколько — это могло быть несколько часов или даже сутки — тяжелого, нервного ожидания в коридоре за дверью наконец раздался долгожданный звук: тяжелые, неторопливые шаги армейских ботинок и сухой, металлический лязг засова.

Мужчины в камере мгновенно приняли исходные позиции. Всё было выверено до миллиметра.

— А-а-а! Ногу сводит! Помогите, мужики, умираю! — истошно, на разрыв аорты заорал Колька, валясь на бетонный пол и заходясь в «судорогах».

Коренастый со шрамом и бородач со стальными зубами мгновенно создали вокруг него суету, закрывая своими спинами угол у двери, где затаился Никита.

Тяжелая дверь со скрипом отворилась. В проеме появились две охранницы в черной штурмовой экипировке. Первая, держа наготове электрошокер и дубинку, брезгливо и раздраженно шагнула внутрь:

— Заткнулись все! Чё за ор устроил...

Она даже не успела договорить.

Полагаясь на чистую удачу и абсолютную внезапность, Никита выскочил из мертвой зоны, как взведенная стальная пружина. Вложив в этот рывок всю свою молодую силу, отчаяние и ярость, он всем весом под сотню килограммов врезался в первую наемницу.

Раздался глухой удар. Девушка охнула, и они вылетели обратно в узкий коридор. Электрошокер с треском вывалился из ее рук, звеня по бетону.

Вторая охранница у двери сориентировалась мгновенно и скинула с плеча автомат, но тут из камеры отчаянной, живой лавиной вывалились остальные мужики. Коренастый со шрамом прямо с лету впечатал кулак в левую грудь амазонки потом навалился на девицу, сбивая ей прицел. Она дико заверещала. Автоматная очередь с оглушительным, эхом отдавшимся в подземелье грохотом ушла в потолок, дробя фонари и выбивая бетонную крошку. Мужикам повезло что это была не настоящая тюрьма с её многоуровневой защитой, это был бывший гостиничный комплекс очень недорогой гостиницы чьи номера срочно переоборудовали под тюрьму для содержания мужчин. Но женщины недооценили природную злость и сообразительность тех кого они от рождения считали низшими существами. К счастью для беглецов.

— Забирай ствол! Дави ее! — закричал бородач, буквально вгрызаясь зубами в руку наемницы.

Никита же на полу сработал жестко: перехватив руку сбитой им охранницы, он нанес короткий, дробящий удар локтем ей в челюсть через балаклаву. Девушка обмякла. Не теряя ни секунды, Никита выхватил из ее бедренной кобуры тяжелый армейский пистолет, а с ремня сорвал связку ключей и рацию.

— Есть! Ключи у нас! — гаркнул Колька, тяжело дыша и подбирая выбитый автомат второй наемницы, которую мужики уже скрутили и оглушили на полу. — Браток, вали за нами! Наверх, к выходу!

Мужики, одуревшие от ожидания долгожданной свободы и запаха пороха, гурьбой бросились по узкому коридору в сторону лестницы, ведущей к главному выезду из подвала.

— Бегите! Я догоню. У меня ещё есть работа... — крикнул им вслед Никита.

Он стоял посреди гулкого, дымного коридора с пистолетом в кулаке и связкой ключей. По контракту он был просто водителем. Ни в одном документе не было написано, что он должен рисковать жизнью ради спесивой чиновницы, которая считала его «обычным мужиком на руле» хотя негласно это предполагалось.

Но в нем заговорил кодекс древней мужской совести. Он привез ее сюда. Он отвечает за нее. Оставить Елену Сергеевну в этом аду — значит на всю жизнь перечеркнуть собственное уважение к себе.

— Прости, Наташа... — сквозь зубы прошептал Никита, снимая пистолет с предохранителя. — Если выживу — никогда тебя не брошу… любить, самым верным мужем тебе буду...

Вместо того чтобы бежать к свету и свободе вместе со всеми сидельцами, Никита развернулся на сто восемьдесят градусов и на пределе возможностей бросился в глубь теневого бункера — туда, куда несколько часов назад увели Елену Сергеевну.

Глава 45.

В коридорах подземелья уже вовсю орала сирена. Красные лампы аварийного освещения ритмично пульсировали, заливая бетонные стены кровавым светом.

Сбежавшие сидельцы устроили на верхних уровнях настоящий хаос, оттянув на себя основные силы охраны Тамары Михайловны. Никита же, пользуясь этой суматохой, двигался совсем в другую сторону, как дикий кот — прижимаясь к стенам, высматривая каждую нишу.

Пройдя два поворота, он уперся в массивную двустворчатую дверь, у которой суетилась еще одна девица-наемница, судорожно пытавшаяся вызвать подкрепление по рации:

— Первый, я Периметр! У нас прорыв в секторе "В"! Мужчины вырвались, повторяю...

Никита не дал ей закончить. Сделав молниеносный рывок, он наотмашь ударил ее кулаком в висок. Девушка кулем опустилась на бетон.

Парень сорвал с ее пояса еще одну связку ключей, вставил похожий ключ в замочную скважину запертой двери и с силой повернул. Ключ подошел.

Замок щелкнул. Никита пнул тяжелую створку ногой, врываясь внутрь с пистолетом наготове:

— Елена Сергеевна! На выход! Быстро!

В углу импровизированной камеры, прикованная цепью за лодыжку к массивной стальной балке, сжалась Воронова. Увидев в дверях тяжело дышащего, взъерошенного Никиту в порванном пиджаке, с диким огнем в глазах и со стволом в окровавленной руке, она замерла, не веря собственным глазам.

— Бобров?.. — выдохнула она, и ее вышколенный голос впервые в жизни прервался настоящими, нескрываемыми паническими слезами. — Ты... вернулся?..

— Меньше слов, Елена Сергеевна, — Никита опустился на колено перед ее кандалами, судорожно подбирая ключ из связки. — У нас считанные минуты, пока этот гадюшник не перекрыли окончательно!

Глава 46.

Ключ подошел со второго раза. Тяжелый стальной замок кандалов на лодыжке Елены Сергеевны громко щелкнул и распахнулся.

Женщина попыталась встать, но затекшие ноги подкосились. Никита подхватил её под локти, буквально рывком подставив свое плечо:

— Держитесь за меня, Елена Сергеевна! Ногами работаем, бежать надо!

Тем временем освобожденные мужики из камеры, пользуясь ключами и полным хаосом в здании, протаранили один из запасных выходов. Вырвавшись на свежий ночной воздух, парни мгновенно бросились врассыпную по темным переулкам и пустырям — каждый сам за себя, справедливо рассчитывая, что одиночек охране отловить будет практически невозможно. Конечно, если бы их держало государство то все они были бы чипированы и тогда бежать смысла не имело. Но в том то и дело их держали нелегальные организации а это давало надежду.

Никита же, потерявший время на освобождение своей подопечной, оказался в ловушке.

Выскочив через боковую дверь апартаментов на открытый бетонный парапет так называемого тюремного корпуса, а на деле бывшую гостиницу для командировочных, Никита мгновенно оценил обстановку: периметр вокруг «бункера» уже заблокировали. Вдали взвизгивали тормоза джипов, зажигались мощные прожекторы, а по периметру бегали поджарые длинноногие наемницы с собаками.

Затеряться на открытом пространстве вдвоем с израненной, напуганной женщиной в туфлях на каблуках было невозможно.

Лихорадочно соображая и всматриваясь в затянутый дымом и темнотой парапет, Никита зацепился взглядом за дальний угол здания. Там, полускрытый в тени массивного бетонного отбойника, чернел чугунный круг канализационного люка. Никита поднял голову: тяжелая поворотная камера наблюдения, висевшая на углу, со зловещим жужжанием как раз медленно отвернулась и смотрела совершенно в другую сторону.

Это был единственный, мизерный шанс выгадать время.

— Туда! Быстро! — прошипел Никита, сжав зубы и таща Елену Сергеевну буквально на буксире.

Они преодолели тридцать метров по бетону. Парень упал на колени перед тяжелым чугунным люком. Ломая ногти, сбивать в кровь пальцы и сдирать кожу пришлось ценой неимоверных физических усилий — без ломика или монтировки чугунная крышка, казалось, вросла в бетон. Но в жилах Никиты бурлил такой мощный коктейль из адреналина и мужской злости, он уперся ногами в отбойник и с оглушительным, скрежещущим звуком сдвинул тяжелую махину в сторону.

Из открывшегося черного зева мгновенно ударила волна тошнотворного, спертого и зловонного пара.

— Вниз! Живо! — гаркнул Никита, указывая на темнеющие скобы.

— Что?! Туда?! В эту гадость?! — Елена Сергеевна брезгливо отпрянула, ее лицо исказилось ужасом и отвращением. Чтобы она, директор ОАО «Гранит», лезла в фекальную яму?..

Но в этот момент на противоположном конце парапета раздались резкие, заливистые свистки и топот тяжелых ботинок. В темноте вырисовались силуэты поджарых, рослых девчонок из службы охраны периметра.

— Все к воротам! — донесся женский крик. Счет пошел на секунды до того момента когда преследователи увидят их.

Вся гламурность и спесь с Елены Сергеевны слетели в одну секунду. Забыв про туфли, испачканное кашемировое пальто и тошнотворный запах, Воронова сама, без лишних уговоров, мгновенно нырнула в чернеющий проем едва попадая ногами на ступени лесенки.

Никита запрыгнул вслед за ней, едва успев подхватить тяжелую чугунную крышку и надвинуть ее обратно на горловину.

Бам!

Крышка встала на место за несколько секунд до того, как по бетону над их головами пробежали тяжелые армейские ботинки наемниц.

Глава 47.

Внизу царила непроглядная, липкая тьма и гулкий, капающий шум.

Никита погрузился по колено в холодную, зловонную жижу, бурлившую на дне коллектора. Рядом, тяжело и рвано дыша, судорожно вцепилась в его плечо Елена Сергеевна. Ее трясло от брезгливости и пережитого страха, к горлу подкатывала тошнота,  но она понимала: это единственная нить, удерживающая ее на этом свете.

— Никита... — тихо, заикаясь, прошептала она в темноте. — Они... нас тут не найдут?

— Не найдут, если будем двигаться, — ровно ответил парень, крепче сжимая ее тонкую грязную руку своей сбитой, окровавленной ладонью и сжимая во второй руке трофейный пистолет. Потом подумал и швырнул его в текущую под ногами грязь. Освободившейся рукой ощупывая пространство перед собой потянул Елену Сергеевну вперед по едва видимому в густом мраке тоннелю — Держитесь за меня и не отставайте. Идем вниз по течению. Канализация рано или поздно выведет нас к главному отводному каналу за пределами охраняемой зоны. Это не тюрьма и наверняка тут есть выводы на поверхность.

И они побрели вперед.

Вода журчала у ног, с потолка капала тухлая сырость, а впереди, в извилистом бетонном трубе, пробивался едва заметный тусклый свет далекого технологического люка.

Они шли по самому дну этого мира — простой бедный парень и могущественная хозяйка «Гранита». И в этом подземном коллекторе их статус, деньги и чины больше не имели никакого значения. Были только двое выживших, спасающих свои жизни…

Глава 48.

Идти пришлось долго. Очень долго. Никита никогда бы в жизни не подумал, что канализационный канал может тянуться так бесконечно, петляя в глубоком подземном мраке под городом.

Чем дальше они уходили от логова Тамары Михайловны, тем глубже становился поток. Мутная, вода, которая поначалу доходила лишь до колен, теперь доходила низкорослой Елене Сергеевне почти до самой груди. В нескольких местах массивные стальные решетки, наспех кем-то вмонтированные в своды водовода, нависали над самой поверхностью.

Им повезло: сантехники или строители, бывавшие здесь, когда-то срезали давние нижние части прутьев, полагая, что сверху через люки этого подреза все равно не видно. В теплые сезоны, когда шли ливни, пройти здесь было бы невозможно, но сейчас, в холодный сезон, сточных вод с улиц и тротуаров было мало. Под подпиленными прутьями оставался узкий зазор. Наспех приспособленное узилище было откровенно халтурным.

Правда, чтобы миновать эти преграды, приходилось буквально окунаться с головой в грязную воду. На счастье, так далеко от тюремного корпуса это была уже в основном смывная с улиц и грунтовая вода, а не густые нечистоты, что хоть немного облегчало их адский путь.

И вот впереди замаячил тусклый, серый свет — выход из подземного коллектора прямо в городскую реку.  Очистных сооружений на этом старом тротуарном выпуске отродясь не было: городские службы, видимо, считали, что с таким объемом стоков река справится и сама.

Но прямо перед самым выходом их ждало главное испытание.

Последняя, самая тяжелая стальная решетка была спилена слишком низко. Между зазубренными концами прутьев и мутным дном оставалось от силы тридцать сантиметров. Чтобы миновать ее и вырваться на волю, нужно было под водой лечь прямо на спину и, задержав дыхание, протиснуться в узкую щель под ржавым железом.

Елена Сергеевна со святым ужасом и немым отчаянием смотрела на бурлящую, темную воду у своих ног. Ее колотил мелкий, неудержимый озноб — от холода, усталости и накатившего страха перед этой мутной пучиной.

Стало очевидно: в громоздкой одежде пролезть в этот зазор невозможно. Испачканное рваное пальто, размокший пиджак — всё лишнее нужно было снимать прямо здесь.

Никита помог Елене Сергеевне расстегнуть намокшие пуговицы и скинуть практически насквозь мокрое пальто. Свои тяжелые ботинки он разумно снял и протолкнул сквозь решетку. Сапожки Елены Сергеевны тоже. Затем они оба тяжело опустились на скользкий каменный бортик водовода, чтобы перевести дух перед решающим рывком.

В полумраке коллектора Никита встретился глазами с Еленой Сергеевной.

Впервые за все время их знакомства они смотрели друг на друга совершенно иначе. Не как всемогущая госпожа, директор крупного предприятия, и её бесправный «самец на руле» нанятый от безвыходности срочно и наспех как расходник "на один раз". В этих мокрых, уставших, расширенных от страха и решимости глазах больше не было спеси, высокомерия или классового превосходства.

Они смотрели друг на друга просто как двое людей. Равных перед холодом, грязью,  темнотой и смертью. Мужчина и женщина, спасающие свои жизни в одном связующем потоке.

— Не бойтесь, — тихо, глубоко дыша, произнес Никита, накрывая ее дрожащую, ледяную ладонь своей сильной рукой. — Я пойду первым. Перетяну вас за руки с той стороны. Главное — наберите воздуха, закройте глаза и не паникуйте. Я не отпущу.

Елена Сергеевна чуть заметно кивнула, крепче сжав его пальцы в ответ. В этот миг в ее взгляде вспыхнула глубокая, настоящая человеческая благодарность.

Глава 49.

Никита поднял руку и осторожно стер с бледного лица Елены Сергеевны прилипший пучок мокрого мха. В тёмном полумраке коллектора в принципе то красивое зрелое лицо Вороновой казалось таким измученным, беспомощным и напуганным, что в Никите на каком-то диком, животно-первобытном адреналине вспыхнула безудержная нежность к ней.

Он вдруг подался вперед и потянулся к её губам. Елена Сергеевна — еще вчера недосягаемая, холодная хозяйка жизни — вместо того чтобы отпрянуть или выказать гнев, отчаянно подалась ему навстречу.

Это был фантасмагорический поцелуй на самой грани между жизнью и смертью. Сквозь крупную дрожь от пронизывающего холода, сквозь въевшуюся подвальную грязь, вонь и страх, эти двое целовались как сумасшедшие, словно жадно напиваясь жизнью перед небытием.

Наконец Елена Сергеевна с трудом оторвалась от его губ, оттолкнула парня и еще раз нежно провела ладонью по его мокрой,  щеке.

— Вытащи меня отсюда, Никитка... Пожалуйста, — тихо, со слезами в голосе прошептала она.

В её голосе звучало столько глубокой надежды и слепого доверия, что Никита даже дрожать перестал. В груди разлился горячий, стальной сгусток уверенности.

— Вытащу, — отрезал он.

Парень сделал несколько глубоких вентилирующих вдохов, задерживая кислород в легких, и лег на спину погружаясь в ледяную воду. Нащупав руками нижний край зазубренных металлических прутьев, Никита двигая лопатками протянул себя по склизкому дну водовода. С ржавой решетки прямо над его лицом капала в воду сырость, но парень не смог бы поднять лицо над водой, упираясь локтями, подтягивая себя руками он протиснулся сквозь тридцатисантиметровый зазор и на пределе дыхания поднял лицо уже с той стороны.

Никита вынырнул. Он был почти на свободе — впереди шумел сток в широкую реку и светила далекая ночная луна.

Оставалось проделать всё то же самое с Еленой Сергеевной. Никита перехватил решетку крепче, готовый протянуть её к себе за руки. Но тут перед ним встала неожиданная и весьма серьезная проблема: Елена Сергеевна обладала весьма пышной грудью. В этот узкий зазор между ржавыми прутьями и дном она просто могла физически не пройти и застрять прямо под водой...

— Елена Сергеевна, выдыхайте полностью и вжимайтесь в самое дно! — крикнул Никита через решетку, протягивая руки под воду. — Я буду тянуть!

Глава 50.

Никита ещё раз на глаз оценил ширину тридцатисантиметрового проёма и пышные формы женщины. В голове с новой силой вспыхнуло сомнение: не пролезет. Застрянет насмерть.

Вдруг у него в мозгу вспыхнула отчаянная, почти безумная мысль. Он даже не успел до конца сформулировать её про себя, как губы сами выдохнули:

— Елена Сергеевна, у вас импланты или просто поддерживающий пуш-ап?!

Женщина диковато взглянула на парня сквозь темноту и накрапывающую с потолка сырость. В её глазах читалось шокированное: «Ты идиот?!» Но уже через секунду до неё самой стало доходить. Всё-таки недаром она была топовым руководителем крупной компании, а не простой операционисткой — соображала она мгновенно.

— Пуш-ап... — выдохнула Елена Сергеевна. — Я так и не решилась на операцию...

— Ну и слава богу! Елена Сергеевна, миленькая, скорее снимайте лифчик!

Без лишних слов женщина судорожными движениями стащила кофту через голову, расстегнула крючки сбросила и просунула лифчик сквозь ржавые прутья решётки. Никита подхватил его, отбрасывая в сторону. Он увидел, как высвободились из жестких чашек пышные груди и, потеряв искусственную поддержку, распластались по её грудной клетке, существенно уменьшив общий объем.

Елена Сергеевна просунула кофту вслед за лифчиком, сделала глубокий, предсмертный вдох и опустилась на спину в бурлящую мутную воду.

Никита, стоя по колено в холодном потоке с той стороны решётки, нащупал руками под водой её плечи и изо всех сил потянул на себя.

Но то, что в теории казалось легким, на практике превратилось в настоящий кошмар.

Протянув женщину больше чем наполовину, парень почувствовал, как движение резко застопорилось. Тело встало намертво. Никита толкал обратно, снова тянул вперёд — ни в какую.

Внутри у Никиты начала закипать дикая паника. Елена Сергеевна находилась под водой уже слишком долго — допустимый предел в две минуты стремительно истекал!

Сделав ещё пару безуспешных рывков, Никита в отчаянии погрузил руку глубоко под воду, просовывая её вдоль её живота и в промежность под зазубренную арматуру. Пальцы тут же наткнулись на причину: спиленный, острый край нижней решётки намертво зацепился за плотный, толстый пояс ее некогда стильных брюк.

Никита нащупал пуговицу, с корнем рванул её, разрывая ткань и петлю, и освободил поясницу.

Тело наконец поддалось. Никита выдернул Елену Сергеевну из-под решётки и вытащил её верхнюю часть тела на каменный бортик у самого выхода из коллектора.

Но время было упущено.

Когда Никита поднял ее лицо над водой, Елена Сергеевна уже не задышала. Её губы начали синеть, глаза были закрыты, а обмякшее тело казалось совершенно неживым.

Никита на секунду оцепенел, подготовка по первой помощи и старые знания про спасение утопающих почерпнутые им в интернете мгновенно включились в голове, побеждая панику.

Никита ни на секунду не терял времени. Первым делом он быстро повернул её голову набок, пальцем очистил ротовую полость от слизи, грязи и речной пены, чтобы она не задохнулась собственными массами при первом же вдохе.

Затем Никита встал на одно колено, перегнул обмякшее тело Елены Сергеевны через свое второе колено животом вниз, так чтобы её голова оказалась ниже таза, и несколькими энергичными, надавливающими движениями меж лопаток заставил часть попавшей в трахею воды вытечь наружу.

Положив её обратно на спину на каменный бортик, Никита запрокинул её голову назад, чуть выдвинув нижнюю челюсть вперёд, чтобы запавший язык не перекрывал гортань.

Зажав ей нос одной рукой, он плотно прижался губами к её холодному рту и сделал два глубоких, сильных вдувания воздуха. Грудь Елены Сергеевны слегка поднялась.

Никита тут же скрестил ладони замком, установил основания кистей на нижнюю треть её грудины и начал ритмично, с силой давить: раз, два, три... тридцать нажатий!

— Ну же, Лена! Дыши! Давай! — рычал Никита, вновь зажимая ей нос и делая два спасительных вдоха.

После второго цикла искусственного дыхания тело женщины неожиданно содрогнулось.

Елена Сергеевна судорожно изогнулась, зашлась глубоким, сиплым кашлем и вместе с воздухом выплюнула остатки мутной воды. Её глаза хаотично распахнулись, вбирая в себя ночной воздух.

Она была жива.

У Никиты с диким облегчением отлегло от сердца. Он обессиленно опустился рядом с ней на мокрый камень, тяжело дыша, целуя её в губы и бережно прижимая дрожащую, кашляющую женщину к своей груди.

Они выбрались. Река шумела совсем рядом.

Глава 51.

На выходе из темноты коллектора ночной воздух показался ледяным, резким, пронизывающим до самого мозга костей. Ветер с реки холодил сквозь мокрую одежду, превращая ее в дополнительный охладитель.

Елену Сергеевну колотила непрерывная, крупная дрожь — от переохлаждения, наглотанной воды и пережитой клинической смерти. Никита, сам стучал зубами так, что сводило челюсти, действовал на пределе автопилота. Нащупав в темноте брошенный на мокрые камни лифчик, он аккуратно помог женщине надеть его уложив в его чаши её объемные груди и натянуть через голову мокрую, отяжелевшую кофту. Елена Сергеевна подчинялась молча, словно ребенок, бессильно прижимаясь к его мокрому плечу.

Когда они окончательно выбрались из скользкого оврага на берег, Никита поднял голову и огляделся.

Свозь ночной мрак пробивающейся сквозь тучи луны и редкие огоньки на противоположном берегу он мгновенно узнал эти места. Старая извилистая речка, поросшая ивняком, заброшенные гаражные кооперативы и полуразрушенные бетонные блоки старой дамбы... Это была знакомая с детства окраина его родного микрорайона.

Если идти вдоль русла реки вверх по течению, обходя освещенные магистрали и камеры наблюдения, то минут через двадцать аккуратного шага можно было выйти прямо к задворкам того самого жилого комплекса, где Никита снимал квартиру.

Туда, где за надежной, недавно установленной стальной дверью его ждала Наташа. Назначенная государством содержанка, которую Никита еще неделю назад воспринимал как неизбежную обузу и зло, а теперь, пройдя через огонь и воду, с абсолютной, звенящей уверенностью называл про себя единственной любимой женщиной.

Никита взглянул на Елену Сергеевну. Задавать вопросы и что-то объяснять в таком состоянии было бессмысленно — женщина едва держалась на ногах.

Стуча зубами от дикого холода и подхватив хозяйку под локоть, Никита без лишних слов потянул ее за собой вдоль береговой линии, в темноту прибрежных ив, вверх по течению.

Глава 52.

Они шли медленно, преодолевая каждый метр через силу. Голые ступни Никиты — свои ботинки он отдал Елене Сергеевне —  скользили по мокрой глине. Женщина шла в его берцах как в кандалах но это все равно было лучше чем Никите босиком по острым камням и сучьям. Каждое мгновение парень прислушивался к шуму города за стеной зарослей, готовый при малейшем шуршании шин или вспышке фар увлечь Воронову в густую траву. Но окраина спала.

Наконец сквозь ветки деревьев замаячили знакомые девятиэтажки.

Никита провел Елену Сергеевну через темные, неосвещенные дворы, минуя детские площадки, и подвел к заднему входу своего подъезда. Поднявшись на третий этаж по темной лестнице, парень остановился перед новой, блестящей свежей краской стальной дверью «СпецСталь-Защита».

Он коротко, особым образом постучал в ригель — три коротких удара, пауза, один длинный.

За дверью мгновенно раздались легкие, торопливые шаги. Щелкнул электронный замок, затем дважды повернулся тяжелый ригель.

Дверь распахнулась. На пороге стояла Наташа — в теплом домашнем халате, с растрепанными волосами и воспаленными от бессонной ночи глазами. Увидев на пороге Никиту — мокрого, босого и без верхней одежды, с иссеченными в кровь руками, а рядом с ним — полуодетую, дрожащую и измазанную в иле незнакомую женщину, Наташа на секунду лишилась дара речи.

— Никита!.. Боже мой, что с вами?! — выдохнула она, отступая внутрь и давая им дорогу.

— Быстро заходи, Лена... — сипло произнес Никита, буквально затаскивая Воронову в тепло прихожей и закрывая тяжелую дверь на все замки.

Тяжелый щелчок засова прозвучал как спасительный салют. Они были дома.

Глава 53.

— Наташа, быстрее... — сипло, едва шевеля губами, выдохнул Никита, едва за ними закрылась тяжелая стальная дверь. — Заведи её в ванную. Засунь под тёплую воду. Только не под горячую, слышишь?.. Под чуть тёплую, чтобы сердце не встало...

Наташа, мгновенно взяв себя в руки, сбросила оцепенение. Увидев дрожащую, синюю от холода Елену Сергеевну, у которой стучали зубы и еле двигались губы, она без лишних расспросов подхватила обессилевшую женщину под руку:

— Пойдемте, пойдемте, милая, скорее... Вставайте на ноги, вот так, осторожно...

Пока Наташа бережно уводила директора «Гранита» в совмещенный узкий узел душевой, Никита остался в коридоре один.

Мужчина попытался расстегнуть намокший, тяжелый пиджак, но сбитые в кровь, окоченевшие пальцы совсем не слушались. Они превратились в чужие, нечувствительные деревяшки. Он с трудом сдернул с себя отяжелевшую ткань через голову, попытался сделать шаг к вешалке... и в этот момент в глазах всё поплыло, закружилось в темном вихре.

Запас адреналина, который нес его через канализацию, стылый берег речки, прорыв решеток и реанимацию, иссяк окончательно. Организм, израсходовавший всю энергию на борьбу с ледяным потоком и смертью, просто отключился. Колени Никиты подломились, и он с тяжелым, глухим стуком рухнул прямо на линолеум прихожей, потеряв сознание.

В душевой кабине Наташа как раз помогала Елене Сергеевне стащить прилипшие, мокрые брюки. Услышав из коридора громкий, шум падающего тела, Наташа ахнула.

— Никита! — вскрикнула она, бледнея.

Не доводя процедуру до конца, она осторожно усадила обессилевшую, едва соображающую Елену Сергеевну прямо на поддон душевой кабины, включила мягкую, чуть теплую струю душа, направляя ее на плечи гостьи, и бросилась обратно в коридор.

— Никита! Никитушка, миленький, проснись! — запричитала Наташа, падая перед ним на колени.

Парень лежал на полу не шевелясь — мокрый, бледный, грязный с синими губами, но с ровным, хотя и очень слабым дыханием. Он выложился на все сто процентов. Теперь спасать нужно было его самого…

Глава 54.

Наташа не помнила, откуда в ее тонком, хрупком теле взялись эти силы. Собрав всю свою волю в кулак и впившись пальцами в мокрые плечи Никиты, она, задыхаясь от тяжести и слёз, сантиметр за сантиметром втянула его бессознательное, тяжелое тело из прихожей в узкую совмещенную ванную.

Кое-как усадив мужа на скользкий поддон душевой кабины, прямо рядом с Еленой Сергеевной, Наташа направила лейку душа на них обоих.

Она настроила струю на мягкую, приятно-тёплую воду — строго так, как успел наказать Никита. Тонкие струи ласково заструились по мокрым, посеревшим от холода плечам, по бледным лицам и сбитым в кровь грубым рукам Никиты.

Первые двадцать минут царила полная, тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным шумом воды. Наташа, стоя на коленях перед поддоном, непрестанно водила лейкой то по спине мужа, то по застывшим плечам гостьи, растирая их онемевшую кожу своими теплыми ладонями.

Спустя полчаса струи «живой воды» и человеческое тепло начали делать свое дело. Кровеносные сосуды стали медленно расширяться, возвращая к жизни замерзшие тела.

Первой в себя стала приходить Елена Сергеевна. Ее веки затрепетали, тяжелое дыхание выровнялось, а синева с губ начала уступать место естественному розовому оттенку. Открыв глубокие, усталые глаза, директор «Гранита» посмотрела на Наташу. В этом взгляде бывшей властной женщины больше не было и капли высокомерия — только бездонная, тихая, человеческая благодарность.

Осознав происходящее, Елена Сергеевна бережно подвинулась на скользком поддоне, уступая больше места и давая Никите удобнее откинуться на стенку кабины.

— Спасибо тебе... — едва слышно, одним лишь шепотом выдохнула Елена Сергеевна, глядя на Наташу.

Наташа лишь молча, сдержанно кивнула, не прерывая своей работы. Все ее внимание было приковано к Никите. Она неустанно поливала грудь и плечи мужа, ласково гладя его по мокрым волосам:

— Никитушка... Миленький мой, вернись... Ну же, родной...

Наконец, громко и судорожно втянув носом воздух, Никита пошевелился. Его грудная клетка тяжело поднялась, глаза медленно распахнулись. Он с трудом сфокусировал взгляд на заплаканном, но таком родном лице жены, а затем перевел взор на сидящую рядом Елену Сергеевну.

Губы Никиты тронула слабая, едва заметная улыбка.

— Выжили... — тихо сипло проговорил он. — Наташка... ты у меня... просто золото.

Глава 55.

Пока за окнами окраинного микрорайона шумел холодный ночной ветер, в крохотной квартире Никиты кипела тихая, спасительная работа.

Наташа первым делом бережно стащила с Елены Сергеевны всё мокрое и увела голую обессилевшую Елену Сергеевну в спальню. Женщина, все еще дрожа от перенесенного шока и липкого подвального холода,  Наташа обтерла женщину своим полотенцем и совершенно нагая Елена Сергеевна забралась на их раскладной диван под сухое, зимнее одеяло.

Затем Наташа вернулась в душевую к Никите. Бережно, с нежной заботой она стащила с него всю мокрую и грязную одежду,  смыла с его крепкого тела остатки речной грязи и запекшуюся кровь от сбитых о чугун и решетки пальцев. Никита едва держался на ногах, навалившись на теплую стену душа и с благодарностью глядя на свою  любимую и такую родную назначенную жену.

Однако сразу же встала практическая и довольно сложная проблема.

В маленькой однокомнатной квартире Никиты было всего одно нормальное спальное место — их широкое супружеское ложе. Кресло-кровать в гостиной было старым, узким и провалившимся, совершенно непригодным для человека в состоянии сильного переохлаждения. К тому же оно было поломанным и не раскладывалось. А на кровати под одеялом уже лежала Елена Сергеевна.

Наташа рассудила здраво и без лишних колебаний. При тяжелой гипотермии самое главное — человеческое тепло и сухой покой.

Не думая ни о каких условностях и суевериях, она помогла глубоко измотанному мужу дойти до спальни и уложила его на кровать — вплотную, спина к спине с Еленой Сергеевной. Наташа заботливо укутала их обнаженные тела  сразу двумя тяжелыми, теплыми одеялами. Вдвоем, отдавая друг другу остатки собственного тепла под толстым слоем синтипона, они согреются в разы быстрее.

Убедившись, что оба дышат ровно и глубоко, Наташа тихонько прикрыла дверь в спальню и отправилась на кухню.

Ей предстояла долгая ночная работа. Девушка поставила на плиту кастрюлю с куриным бульонам, заварила густой, крепкий чай и принялась наводить порядок. Она вымыла и обработала антисептиком пол в душевой кабине, аккуратно перебрала мокрую одежду, то что ещё было пригодно затолкала в стиральную машину, остальное рассовала по мусорным пакетам, собрала ошметки грязи на полу в прихожей.

Так в хлопотах прошла большая часть ночи. За окнами уже начинало медленно сереть осеннее небо.

Уставшая до изнеможения, но спокойная за жизнь мужа, Наташа на цыпочках заглянула в спальню.

В полумраке комнаты царила умиротворенная тишина. Ночные гости спали глубоким, спасительным сном, плотно прижавшись друг к другу уже не спина к спине, а плотно  обнявшись во сне под двумя одеялами. От них больше не веяло могильным холодом — в комнате стояло мягкое, живое тепло.

Наташа тихо подошла к кровати, заботливо поправила сползший край одеяла и трепетно, нежно поцеловала Никиту в сухие губы.

Парень, даже не просыпаясь, сквозь сон чуть повел головой, неосознанно ловя ее губы и сделав глубокий, удовлетворенный вдох и сильнее прижал к себе Елену Сергеевну очевидно во сне спутав её с Наташей.

Наташа улыбнулась уголками губ, тихо выключила ночник, и устроилась прямо на полу у дивана, положив под голову свою свернутую куртку и укрывшись старым пледом. Впервые за эти безумные сутки она могла закрыть глаза с чистой совестью.

Глава 56.

Утренний свет пробился сквозь плотные шторы, когда город на окраине уже начал просыпаться.

Никита открыл глаза первым. Сознание возвращалось медленно, но в теле больше не было того смертельного, парализующего холода. Мышцы гудели от пережитого напряжения, сбитые пальцы на руках саднили, но внутри горел ровный, здоровый огонь.

Он почувствовал рядом чужое, ровное тепло. Повернув голову, Никита увидел спину Елены Сергеевны. Директора «Гранита» Женщина лежа к нему спиной все еще спала, подложив ладонь под щеку. Ее лицо впервые за все время смотрелось спокойным и беззащитным, без привычной маски строгой чиновницы.

Осторожно, чтобы не потревожить её сон, Никита спустил ногу на пол и чуть не наступил на спящую у их ложа жену.

Увидев Наташу, спящую на полу на свернутой куртке, сердце Никиты сжалось от щемящей, неимоверной нежности. Он бесшумно опустился на колени рядом с ней, бережно приподнял ее на руки.

Наташа встрепенулась, открывая глаза:

— Никита?.. Ты как? Согрелся?

— Все хорошо, родная моя... — он прижал ее к себе, целуя в висок. — Благодаря тебе. Все живы.

Елена Сергеевна встрепенулась. Ее взгляд встретился с взглядом Никиты и Наташи.

— Доброе утро... если его можно так назвать, — тихо, но уже вполне твердым голосом произнесла Воронова. — Спасибо вам обоим. Я в жизни этого не забуду.

Она натянула одеяло на подбородок и посмотрела на Никиту:

— Никита... Нам нужно решить, что делать дальше. Тамара Михайловна не простит мне побега. А твой адрес они рано или поздно вычислят.

Глава 57.

Утро в крохотной квартире на окраине началось с густого, аппетитного аромата куриного бульона, наполнившего маленькую кухню.

Наташа быстро накрыла на стол. Настоявшийся за несколько часов наваристый бульон, сухари, остатки сыра и заваренный густой чай с искусственным лимоном — после ледяной воды и подвальной сырости эта простая еда казалась ночным гостям настоящим пиром.

Елена Сергеевна сидела за скромным кухонным столом в тесном ей в груди новом халате Наташи, аккуратно держа двумя руками горячую кружку. Впервые за все время Никита видел директора ОАО «Гранит» такой настоящей — без безупречного макияжа, в чужой домашней одежде, с кругами под глазами, но с вернувшимся во взгляд властным, трезвым умом.

— Бульон просто спасительный, Наташа, спасибо, — тихо произнесла Елена Сергеевна, сделав пару жадных глотков. Затем она подняла глаза на Никиту: — Итак, Бобров. Мы выжили. Но город нам перекрыли. Тамара Михайловна подключит все свои связи, чтобы меня отрыть. В «Седьмом Небе» и у бункера задействованы её люди.

— Главная проблема сейчас даже не в этом, — Никита опустил ложку и посмотрел на пакеты в которые ночью упаковала его жена их мокрые, испорченные вещи, теперь грудой лежавшие в коридоре и те что висели на сушилке в ванной. — Вам элементарно не в чем выйти на улицу. Ваше пальто и брюки можно выкинуть. Мой пиджак и штаны —  изодраны и в грязи. Но я дома и мне есть что надеть. А вам женщине светиться на улице в таком виде — это сразу привлечь патруль. Вам Елена Сергеевна вещи Наташи… — он смутился но продолжил: — просто не налезут. У вас разные весовые категории!

— Кому-то из вас придется съездить ко мне в квартиру или в офис... — начала было Воронова, но Никита резко качнул головой:

— Исключено. Ваш дом и рабочие объекты «Гранита» под наблюдением в первую очередь. И появление посторонних тут же привлечет внимание. Мою квартиру, скорее всего, пока не вычислили, но платить картой или светить мою кредитку тоже нельзя ни в коем случае. Любая транзакция в магазине — и через две минуты по геолокации терминала сюда приедет группа.

В кухне зависла тяжелая пауза. Без одежды для взрослой женщины и без возможности использовать электронные деньги они оказались полностью заблокированы в четырех стенах.

Вдруг Никита поднялся со стула:

— Подождите.

Парень вышел в прихожую, подошел к старой деревянной антресоли над новой дверью и, потянувшись к самому дальнему углу у плинтуса, достал плотный плоский конверт из крафт-бумаги, перетянутый аптечной резинкой.

Вернувшись на кухню, он аккуратно распечатал конверт и высыпал на стол аккуратную стопку хрустящих, заныканных на самый крайний случай наличных купюр.

— Заначка, — скупо пояснил Никита, с легкой улыбкой глядя на Наташу. — Начал откладывать с прошлых заездов и премий на черный день. Никакого пластика, никаких трекеров. Чистая наличка.

Елена Сергеевна посмотрела на тонкую стопку бумажек с искренним уважением. В мире, где элита привыкла жить цифрой и безналичными счетами, простой человек оказался куда более подготовленным к выживанию в подполье.

— Наташ, — Никита повернулся к жене, отсчитывая ровно половину купюр. — Придется тебе сходить. В паре кварталов отсюда, на вещевом рынке у станции, есть крытые павильоны. Купи Елене Сергеевне простую, неприметную одежду: куртку, джинсы, свитер и какую-нибудь удобную обувь без каблуков. Новое бельё. Ну и мне обувь и штаны. Главное — бери всё за наличку и без чеков.

— Я всё поняла, Никитушка, — Наташа быстро забрала деньги и спрятала их во внутренний карман своей куртки. — Сделаю всё в лучшем виде. Нигде не задержусь.

Девица быстро собралась, еще раз проверила, хорошо ли закрыт клапан кармана с деньгами, и выскользнула в подъезд.

Никита и Елена Сергеевна остались в квартире вдвоем.

Глава 58.

Наташа ушла, и в крохотной кухоньке установилась звенящая, тихая пауза. Слышно было лишь, как за окном редкие машины прорезают утреннюю тишину окраины.

Елена Сергеевна задумчиво допила чай, посмотрела на пустую кружку, а затем перевела взгляд на Никиту. В её глазах, еще недавно искаженных смертельным страхом в подвале, проступили привычные внимательность и проницательность.

Вдруг она протянула руку, мягко, но ощутимо взяла Никиту за плечо и тихо спросила:

— Наташа... Она тебе по жребию досталась?

Никита хмыкнул от этого вопроса. Он опустил глаза, смотря на клеенку кухонного стола, и невольно накрыл ее пальцы своей сбитой, мозолистой ладонью.

— Да, — тихо выдохнул парень. — По жребию... Но я... не жалею… я успел её полюбить. И даже не столько полюбить, сколько... — Никита запнулся, никак не мог подобрать правильные, нужные слова, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Она такая... она... Короче, Елена Сергеевна, я ни за что её не предам.

Елена Сергеевна чуть наклонила голову, уголок ее губ дёрнулся.

— Да?! — произнесла она с легкой, пронзительной провокацией. — А зачем ты тогда меня поцеловал?

Никита мгновенно смутился. Лицо и шея парня залились густой, пунцовой краской. Не поднимая головы и избегая ее прямого взгляда, он сбивчиво ответил:

— Я думал, что мы там умрем. В том коллекторе...

Елена Сергеевна ничего не ответила. Вдруг она подалась вперед, резко притянула его голову за затылок к себе и с неистовой, давно копленной страстью впилась в его губы своими широкими, горячими губами. Это был долгий, глубокий, отчаянный поцелуй с языком — поцелуй двух людей, вырвавшихся из лап смерти.

Никита замер, не в силах шевельнуться, ошеломленный этой неожиданной вспышкой.

Так же резко Елена Сергеевна оттолкнула парня обратно. Выпрямившись за столом и строго, безмятежно глядя прямо в его растерянные глаза, она твердо сказала:

— Больше никогда так не делай, понятно? Твоя жена — святая женщина. А ты целуешь первую встречную тётку, да ещё и на десять лет старше себя! Никогда больше так не делай.

Никита хлопал глазами, окончательно сбитый с толку и сгорающий от стыда.

Елена Сергеевна строго оглядела парня сверху вниз, выждала секунду... и вдруг задорно, по-девичьи подмигнула ему, тихим, бархатным голосом добавив:

— Но есть варианты...

В этот момент в прихожей щелкнул замок входной двери. Вернулась Наташа с заветными покупками.

Глава 59.

Пока Елена Сергеевна переодевалась в спальне, Наташа на кухне шепотом рассказывала Никите об обстановке на улице.

— Никитушка, там на улицах такое творится... — с легким смущением и испугом шептала девушка. — Столько мужчин в форме я в жизни не видела! Все молодые, крепкие, красавцы как на подбор... Спецназ, грузовики, бронетехника. Перекрывают выезды из района, проверяют документы. Говорят, ночью был огромный прорыв мигрантов — они разорили ЦНМ, и теперь в городе, похоже, введут комендантский час.

Принесенные Наташей вещи оказались максимально простыми и практичными: хлопковые слипы для Елены Сергеевны, высокие плотные носки, средства гигиены, удобный поддерживающий бюстгальтер, простая куртка, джинсы и кроссовки. Всё ей. Наташа умудрилась угадать с размером белья Елены Сергеевны идеальнейшим образом. Никите она принесла кроссовки и свитер.

Спустя полчаса Елена Сергеевна стояла посреди комнаты в полной экипировке. Без дорогого макияжа, в простой утилитарной одежде: куртке и джинсах она выглядела как обычная, добротно и практично одетая женщина средних лет. Посетовав лишь на почти полное отсутствие у Наташи косметики, Воронова прошла на кухню, где Наташа уже разлила по стаканам свежий, густой чай.

Все трое сели за стол. Елена Сергеевна взяла слово сразу, как старшая по возрасту и положению:

— Так... мои молодые спасители. Отсюда наши пути должны разойтись.

Никита тут же поднял руку, намереваясь горячо возразить, но Елена Сергеевна перебила его строгим, не терпящим возражений тоном настоящей начальницы:

— Именно разойтись, Бобров. Им нужна я, поэтому впутывать вас дальше я не имею права. Я хотела попросить у вас телефон, чтобы созвониться со своей службой безопасности, но если периметр города перекрывают войска и спецназ, значит, сотовая связь и биллинг сейчас под тотальным контролем. Сделать звонок отсюда — это сдать вашу квартиру.

Она выпила за раз полстакана горячего чая и продолжение озвучила уже как чёткий приказ:

— Сделаем так: я уйду одна. В этой одежде, без макияжа и с наликом в кармане меня в толпе никто не узнает. Я отойду подальше от этого района, найду безопасный способ связаться со своими, например позвоню с аптеки или магазина и дальше буду действовать по обстановке.

Не откладывая решение, Елена Сергеевна поднялась из-за стола, прошла в прихожую и обула удобные новые кроссовки. Затем она взяла с вешалки старую бейсболку Никиты, натянула её на голову и низко надвинула козырек на глаза, полностью скрыв лицо.

— Ну что, спасители... Будем прощаться, — тихо сказала Воронова.

Она крепко, по-матерински обняла Наташу, с искренней теплотой и уважением пожала руку Никите. Уже стоя в дверном проеме и перед тем как выскользнуть на лестничную площадку, Елена Сергеевна подняла глаза на парня:

— Если всё пройдет удачно — я подниму тебе зарплату.

Она нахмурилась и строго, с глубокой серьезностью добавила:

— И ещё... Береги свою жену. Сейчас таких больше не делают.

Елена Сергеевна едва заметно подмигнула Никите как женщина хранящая их общую тайну, повернулась и бесшумно исчезла за закрывшейся стальной дверью.

Глава 60.

В квартире установилась непривычная, звенящая тишина.

Никита и Наташа стояли в коридоре, слушая, как затихают шаги Елены Сергеевны на лестничной клетке. Напряжение последних суток, державшее их на пределе человеческих сил, постепенно уступало место дикой, свинцовой усталости.

За окнами раздался далекий гул сирен и отрывистые команды через громкоговорители — город окончательно погружался в режим чрезвычайного положения и военных патрулей.

Никита обнял Наташу со спины, прижав её к себе и уткнувшись носом в её тёплые, пахнущие простым банным мылом волосы.

— Ушла... — тихо выдохнул парень. — Теперь главное, чтобы она пробралась к своим.

— Она сильная, Никит, — Наташа повернулась в его объятиях и положила ладони ему на грудь. — Она справится. А нам с тобой теперь нельзя выходить без крайней необходимости, пока всё не утихнет.

*****

Елена Сергеевна ушла, растаяв в осенней утренней дымке предвоенного города. Никита и Наташа остались в своей крохотной квартире совершенно одни.

Отдав последние наличные сбережения Елене Сергеевне на дорогу и экстренные расходы, молодые супруги остались с пустыми карманами. Включать банковские терминалы или пытаться расплатиться картой Никиты в условиях блокировки города и тотального биллинга было смертельно опасно. Но это их совершенно не пугало.

Наташа оказалась не только любящей, но и невероятно запасливой хозяйкой. За прошедшие дни она успела сделать небольшой, но добротный запас круп, консервов, чая и домашних заготовок с рынка. Этому маленькому семейному «островку» еды и тепла за закрытой двойной стальной дверью с лихвой хватило бы на целую неделю полной изоляции от внешнего мира.

Шум сирен за окном, комендантский час, патрули спецназа и далекие тревоги большого города больше не имели над ними никакой власти.

Никита закрыл замок, повернулся к Наташе и тихо, с глубокой, накопившейся за эти безумные дни нежностью посмотрел на неё. В её глазах отражалось то же самое чувство — безграничная преданность, радость спасения и жажда быть рядом.

Парень подошел ближе, обнял свою назначенную судьбой и жребием жену за талию, привлекая к себе. Целуя её тёплое, родное лицо, нос, щеки и губы, он жарко шепнул ей прямо в ушко:

— Наташка... Я дико соскучился по тебе!

Наташа тихонько ахнула, когда Никита легко подхватил её на руки. Счастливая, слегка покрасневшая девушка крепко обхватила его за шею.

Никита уложил её на их семейное ложе, где еще недавно хранила тепло их совместная борьба с холодом. Из-под одеял сначала доносилась веселая шутливая возня, подшучивания и звонкий девичий смех, но уже спустя три минуты этот смех сменился тихим, сладким, прерывистым постаныванием — утренней песней любви и полного единения двух сердец, нашедших друг друга вопреки всему.

Глава 61.

Прошла неделя. Неделя, которая для Никиты и Наташи пролетела как один бесконечный, счастливый и тихий день, наполненный любовью, уютом и покоем.

За стенами квартиры жизнь города кипела и менялась с бешеной скоростью. Из редких выпусков новостей и сообщений в соцсетях молодые люди узнали, что властям наконец удалось полностью взять ситуацию под контроль. Как только спецназ и армейские подразделения получили официальное разрешение на применение боевого оружия, масштабное восстание мигрантов мгновенно схлопнулось.

Зачистки прошли жестко и молниеносно. Силовики вскрыли огромную, хорошо отлаженную нелегальную сеть по завозу и легализации подпольного трафика. Главные организаторы были задержаны: в новостях мельком показали кадры жесткого задержания Тамары Михайловны — той самой властной женщины, которая держала Елену Сергеевну в плену и заправляла теневыми схемами. Ее империя рухнула за считанные дни.

В воскресенье около полудня тишину двора нарушил низкий, басовитый гул мощного двигателя.

К самому подъезду их обшарпанной высотки тихо подкатил огромный, матово-черный бронированный внедорожник. Из машины не спеша вышли три женщины.

Две из них были настоящими «амазонками» — высокорослые, атлетически сложенные девушки в безупречно подогнанной военной форме без шевронов, с выправкой профессиональных телохранителей из службы безопасности. Третья — подтянутая строгая молодая женщина в дорогом деловом брючном костюме, с папкой в руках.

Пока «амазонки» привычным профессиональным взглядом окинули периметр двора и встали у входа, женщина в костюме поднялась на нужный этаж и твёрдо, уверенно позвонила в дверь квартиры Никиты.

Никита, посмотрев в глазок и оценив серьезность визитёров, отпер двойной замок на двери.

Женщина в костюме вежливо, но сдержанно наклонила голову:

— Никита Сергеевич Бобров? Здравствуйте. Я представляю личную службу безопасности и секретариат Елены Сергеевны Вороновой. По поручению руководства мне поручено передать вам это…

*****

Красивая женщина в строгом костюме протянула Никите пухлую папку. Немного сбитый с толку парень осторожно взял её в руки и поднял глаза на визитёршу.

— Что это? — растерянно спросил Никита.

Наташа жалась у него за спиной, с опаской разглядывая из-за его плеча гостью в безупречной строгой одежде.

— Не могу знать, — ровным, хорошо поставленным голосом произнесла девушка. — Мне велено передать лично в ваши руки. Распишитесь.

Девушка подала Никите электронный планшет и стилус. Парень расписался напротив цветной галочки. Больше не проронив ни слова, красавица изящной, уверенной походкой уплыла вниз по ступеням.

В этот момент из-за двери соседней квартиры высунулась косматая голова Костиной содержанки. Посмотрев с отвращением и завистью на Никиту и на уходящую визитершу, она громко и зло хлопнула дверью.

Никита закрыл замок и передал папку Наташе.

— Что это? — рассеянно глядя на вещь, пролепетала девушка.

— Вот сейчас и поглядим, — Никита забрал папку обратно и положил её на кухонный стол.

Завязка папки была поверх скреплена настоящей печатью. Никита сломал сургуч и раскрыл ее. Внутри находились юридические документы, пара пластиковых карт и официальный бланк с личным текстом:

«Я, Елена Сергеевна Воронова, выражаю вам особую благодарность за проявленное мужество и гражданскую ответственность. В качестве благодарности передаю вам ордер на двухкомнатную квартиру в жилом комплексе «Триумф Палас» поближе к центру города и кредитную карту с официальной зарплатой за полгода.

К переезду приступайте сразу по получении сего извещения. Никита Сергеевич Бобров обязан явиться к месту работы в ОАО «Гранит» через трое суток, начиная с момента получения.»

— Наташка! — громко воскликнул Никита, подхватывая жену на руки и роняя документы. — Нельзя терять ни минуты, у нас много дел!

Парень крепко прижал к груди свою назначенную государством жену и поцеловал её в солёные от неожиданных слёз губы.

— Милая моя жена... — Никита произнёс это слово с таким глубоким, надрывным чувством, что у него у самого по щеке покатилась скупая мужская слеза.

Наташа слегка отстранилась и осторожно, почти шёпотом произнесла:

— Никита... милый... мне кажется...

Она тянула время, не решаясь произнести самое главное.

— Что? — Никита распахнул глаза и крепче сжал Наташины плечи.

— У меня задержка... Я... беременна, Никит.

Наташа уткнулась лицом в грудь мужа и крепко прижалась к нему.

— Это точно? — Никита бережно положил руки на её талию.

Наташа отняла лицо от его рубашки, заглянула в его глаза и просто, счастливым жестом покивала головой.

Никита вдруг подхватил жену, поднял её высоко в воздух и, глядя в её сияющие глаза снизу вверх, проговорил:

— Кажется, у нас начинается новая жизнь!

Наташа притянула лицо мужа к себе, и их губы встретились в долгом, нежном поцелуе. А Никита, обнимая свою любимую, подумал, что «жена по жребию» — это не такая уж и плохая система, если судьба сводит именно с теми, кто предназначен тебе свыше.

ЭПИЛОГ

Три года спустя. Жилой комплекс «Триумф Палас»

Осенний вечер мягко опускался на город. За панорамным окном тридцать второго этажа зажигались тысячи янтарных огней центральных проспектов. Внизу тихо шуршал сырой асфальт, а здесь, в просторной и светлой двухкомнатной квартире, пахло запеченными яблоками, корицей и домашним уютом.

Никита стоял у окна, держа в руках кружку со свежезаваренным чаем.

За прошедшие три года он изменился, но остался всё тем же надёжным и простым парнем. В его осанке появилась уверенность человека, твердо стоящего на ногах. Он возмужал. Он больше не был водителем. Работа в аналитическом отделе ОАО «Гранит», куда его вытащила Елена Сергеевна, требовала ума и характера, но Никита быстро доказал, что закалка одиночки и умение принимать решения в критических ситуациях ценятся куда выше дипломов.

Из детской донеся звонкий, счастливый детский смех, за которым последовал торопливый топот маленьких ножек.

— Папа! Па-а-па, смотри! — в гостиную выбежал трехлетний мальчуган с густыми русыми кудряшками и яркими, любопытными глазами. В руках он с гордостью сжимал пластмассовый конструктор. — Я построил башню! Какая у крёстной на работе!

— Ну-ка, покажи, инженер, — Никита с теплой улыбкой присел на корточки, подхватывая сына на руки и взъерошивая его волосы. — Настоящий «Гранит-Тауэр». Маме уже показывал?

— Показывал! — хохотнул малыш, прижимаясь к отцу.

Из кухни вышла Наташа.

В просторном домашнем платье, чуть округлившаяся с аккуратно убранными волосами, она выглядела пленительно. В ее глазах больше не было того забитого, тревожного страха перед неизвестностью, с которым она когда-то стояла на пороге его старой съемной квартиры. В них цвело глубокое спокойствие любимой и любящей женщины.

— Наш инженер скоро весь дом из конструктора перестроит, — с нежностью улыбнулась Наташа, подходя к Никите и прикладывая ладонь к его плечу. — Никит, только что звонили из секретариата. Елена Сергеевна подтвердила, что завтра ждет тебя на своем совещании по новому социальному кластеру.

Никита кивнул, обнимая жену свободной рукой.

После той страшной осени город сильно изменился. Реформа государственного распределения, прозванная в народе «брачным жребием», под давлением Вороновой и обновленного регионального правительства прошла глубокую трансформацию: принуждение уступило место реальным социальным гарантиям и свободе выбора. А сама Елена Сергеевна, пережив плен и переоценку ценностей, окончательно закрепила за собой статус одного из самых влиятельных и справедливых руководителей региона.

Они никогда больше не возвращались вслух к той безумной ночи в ледяном коллекторе. Ни к поцелую на грани жизни и смерти, ни к страху. Но между ними навсегда остался незримый мост глубокого взаимного уважения. И чего-то ещё что они не могли назвать но что неизбежно сближало их.

— А помнишь, — тихо проговорила Наташа, положа голову Никите на грудь и наблюдая за тем, как за окном загораются огни большого города, — как мы сидели в той маленькой кухне на окраине и считали остатки пайка?

— Помню, Наташ, — ответил Никита, целуя её в макушку. — Каждую секунду помню.

Он посмотрел на сына, затем на Наташу, чьё лицо в свете вечернего города казалось самым прекрасным на свете.

Когда-то система бездушно выбросила ему купон со жребием, превратив человеческие судьбы в статистику. Но жизнь оказалась мудрее любых государственных циркуляров. Она дала ему не просто «содержанку по распределению» — она подарила ему душу, дом и смысл, за который стоило бороться и побеждать.

Никита крепче прижал к себе семью, чувствуя, как в груди разливается ровное, нерушимое счастье.

Новая жизнь не просто началась. Она победила.

КОНЕЦ.

Автор идеи и редактор: Алик Самарский@ 

Автор текста и сюжет: Жанна(Ai)

Авторская страница Наташи Самарской@(yfnfif)

09.10.2026г.