Это продолжение старого рассказа "Новые рабы Глеба", есть на многих ресурсах. Захотелось поэксперементировать с ИИ, это продолжение написанное в соавторстве с venice AI.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. Все события и персонажи рассказа вымышленные. Все персонажи совершеннолетние. Рассказ ни к чему не призывает и не пропагандирует. Рассказ содержит сцены извращенных сексуальных практик (однополый секс, бдсм, копро и прочее). Если это противоречит вашим убеждениям, желанием, внутреннему настрою или еще чему-то не читайте его.

Глеб хлопнул в ладоши. Встал.

— Всё, гости дорогие. Хватит пока.

Он обошёл стол, размял спину, зевнул в кулак — как будто и не было никаких половых дел, а был обычный вечер. Зед всё ещё стоял на четвереньках у кровати, где его оставили. Спина его затекла, мягкие бока обвисли, редкий рыжий волос на груди слипся от пота и смазки. Член сморщился и болтался между широко расставленных ног, яйца, оттянутые ремнём, висели низко и тяжело, как у старого барана.

— Зед.

Тот поднял голову. Глаза мокрые, лицо всё в красных пятнах.

— Господин... не сейчас же ещё.

— Сейчас, — отрезал Глеб и даже не стал объяснять почему. — Гости увидят полный цикл. Ты у меня с ночным режимом, а они у меня первый раз. Понял?

— Понял, господин.

— Не понял. — Глеб подошёл и тростью, коротко, без замаха, хлестнул его по свисающим яйцам. Зед дёрнулся, живот втянулся, всё тело собралось в комок — но с четверенек не слез.

— Понял, господин, — сказал он уже другим голосом.

— Вот. — Глеб отставил трость. — Ганя!

Женщина стояла у стены, где её и оставили. Волосы всё ещё перетянуты в узел, на груди — багровые полосы от Ивановой трости, врезавшиеся в рыхлое тело. Груди её, оттянутые собственной тяжестью, обвисли двумя длинными грушами, соски распухли и налились от сегодняшней порки. Живот мягкий, без единой складки. Зад и ляжки полные, крепкие. Она смотрела в пол — привычка, которую Глеб в ней уже закрепил.

— Возьми его в оборот, — сказал Глеб. — Мне нужно, чтобы он вышел на дежурство с поднятым, но не кончившим. Никаких финалов до утра. Ты отвечаешь.

Ганя кивнула, но во взгляде её мелькнул страх. Глеб это заметил и не стал смягчать.

— Если он кончит — отвечаешь ты. Головой. Поняла?

— Да.

— Не да. Да, господин.

— Да, господин, — повторила Ганя.

— И чтоб не пустая была. — Глеб обернулся к Ивану. — Вань, займись ею.

Иван оживился, отставил стакан.

— Что мне сделать?

— Придумай сам. Она у меня с сегодняшнего дня тоже рабочая единица. Пусть всё время чувствует, что она при деле. И чтоб не расслаблялась.

Иван поднялся, потягиваясь, оглядел Ганю с головы до ног и остановился на её перетянутых, посиневших от верёвки грудях. Веревка врезалась глубоко, груди набрякли, посинели у основания и торчали двумя налитыми грушами.

— Верёвки снять, — велел он. — А то к утру отвалятся.

Зед дёрнулся было помочь, но Иван его осадил:

— Нет. Пусть сама. Руки у неё для этого есть.

Ганя дрожащими руками размотала верёвки. Груди её, освободившись, тяжело опали, заколыхались, налились краской — от синевы к густому багровому. Соски распухли и торчали, как две набухшие ягоды. Иван взял её за сосок, потянул, оценил.

— Вот теперь — по делу. Слушай сюда. Ты у нас «сиделка». Сиделка — значит, при деле и на виду. Зед будет тебя... — он обернулся к Глебу. — Где он будет, у стены?

— В углу, у постели. Там уже всё лежит.

Глеб мотнул головой в сторону угла, где на матрасе были разложены ремни, кольца, мешочки и тот самый расширитель с мешочком-грузом. Всё разложено аккуратно, как инструмент.

— Отлично, — сказал Иван. — Значит так, Ганя. Ты сидишь рядом с ним всю ночь. Но чтоб нам было видно, что ты сиделка — тебя пристегнём.

Он подошёл к разложенному инвентарю, порылся и вернулся с двумя кожаными манжетами и короткой цепочкой с зажимом.

— Руки назад.

Ганя покорно сложила руки за спиной. Иван застегнул на её запястьях манжеты, соединил короткой цепью. Спереди от цепочки шёл зажим — и Иван, оттянув сначала один, потом второй её распухший сосок, прикрепил к ним зажим. Теперь руки у Гани были притянуты к груди — не свободны, но и не полностью связаны. Дёрнешь рукой — тянет сосок.

— Ходить можешь, — сказал он, подумав. — А вот сидеть так, чтобы груди не тянуло — уже нет. Привыкай.

Ганя опустила глаза. Тело её натянулось, как струна: каждое движение рукой тянуло соски.

— Хорошая штука, — одобрил Глеб, разглядывая её. — Теперь каждый шаг у неё — с напоминанием.

— Именно. — Иван потрепал её по щеке, коротко, чуть ли не пощёчина.

Глеб подошёл к Зеду, присел на корточки рядом. Оглядел его смятый, затекший член, оттянутые яйца, растянутый, ещё влажный зад.

— Слушай задачу, — сказал он. — К утру ты мне выйдешь на дежурство с поднятым. И чтобы за всю ночь ни разу не кончил. Ни сам, ни от чужой руки. Понял?

— Да, господин.

— Ганя тебя подготовит. Но у неё руки заняты — так что работать она будет...

Глеб усмехнулся и кивнул Ивану.

Иван понял сразу. Он подошёл, опустился на колени рядом с Ганей, взял её за голову, наклонил.

— Её дело — тебе поднять. Её рот свободен. Только рот, никаких рук. Ты, Зед, руки уберёшь за спину. И не смей помогать себе.

— Господин...

— А если кончишь — тебя ждут большие неприятности, — Глеб обвёл взглядом гостей. — Верно, гости?

Все согласно закивали.

Ганя наклонилась над пахом Зеда. Её груди свесились, цепочка натянулась, зажим потянул соски — она коротко вздохнула и приступила. Рот её накрыл мягкий, затекший от холода и боли отросток Зеда.

Зед дёрнулся, откинул голову, руки за спину. Ганя работала медленно, тяжело — каждый раз, когда она подавалась вперёд, цепочка тянула груди, и она вынуждена была двигаться короткими, рваными рывками. Это получалось неуклюже, но зато по-своему нежно.

Член Зеда в её рту начал наливаться. Гости смотрели, потягивая виски. Зоя подалась вперёд, глядя прямо на сцену.

— Хорошо, — тихо сказал Глеб. — Вижу, встаёт.

Зед тяжело дышал, живот ходил ходуном. Розовый отросток выполз из рта Гани, вытянулся во всю длину, налился.

— Двадцать? — спросил Иван с усмешкой.

— Стоит — двадцать, — сдавленно ответил Зед.

— Уже стоит. Дальше.

И тут Глеб поднял руку.

— Стоп. Ганя, отпусти.

Ганя отстранилась, вытерла губы тыльной стороной — рука дёрнула цепочку, соски снова натянулись, она поморщилась. Зед сидел, тяжело дыша, с напряжённым членом.

— А теперь — самое главное, — сказал Глеб. — Он не должен кончить. Но если оставить его вот так — он до утра всё равно сорвётся. Ганя, ты знаешь, что делать.

Ганя посмотрела на Зеда. В глазах её промелькнуло что-то вроде жалости — и злорадства. Она подняла ногу, поставила на пол рядом, чуть подалась вперёд.

— Господин, можно мне развернуться?

— Разворачивайся.

Ганя развернулась и села так, что её колено пришлось ровно напротив паха Зеда. Зед настороженно следил.

— Зед, — сказала она тихо, — терпи.

И она ударила коленом прямо по яйцам.

Зед вскрикнул, согнулся. Член его дёрнулся,

— А-а-а-а! — Зед сложился пополам, схватился руками за пах, но тут же одёрнул их за спину, помня приказ.

Член его дёрнулся, качнулся — и начал опадать. Мягко, быстро, неумолимо. Через несколько секунд от прежней гордости остался только сморщенный, поникший отросток, втянувшийся в рыжий лобок.

Гости зааплодировали. Зоя даже привстала.

— Ганя, — сказал Глеб, — он опал. Ты знаешь, что теперь.

Ганя кивнула. Она уже разворачивалась обратно, снова лицом к Зеду. Цепочка звякнула, зажим натянул соски — она поморщилась, но смолчала.

— Зед, смотри на меня.

Зед поднял на неё влажные глаза. Губы у него дрожали.

— Господин, он сейчас не встанет, честное слово.

Она наклонилась и снова взяла его в рот. На этот раз член был мягкий, тёплый, беззащитный — Ганя втянула его целиком, потом прижала языком к нёбу и начала сосать коротко и быстро. Её груди свесились, цепочка натянулась, и от каждого движения соски в зажиме тянуло, но она не сбивалась. Работала зло, сосредоточенно.

Зед застонал. По телу прошла волна, живот дрогнул.

— Есть, — тихо сказал Иван. — Смотрите.

Отросток медленно, неохотно, но начал наливаться. Ганя не отрывалась. Через полминуты Зед снова стоял — уже не так сильно, но стоял.

— Хватит, — скомандовал Глеб.

Ганя отстранилась. Зед сидел, тяжело дыша, с полунапряжённым членом, боязливо глядя на её колено.

— И снова, — сказала Ганя.

— Пожалуйста, — прошептал Зед. — Госпожа, дайте мне хоть секунду...

— Нет.

И она ударила.

На этот раз Зед заорал громче. Сложился почти вдвое, прижал колени к груди, заколыхался весь — рыжий волос на животе ходил ходуном, ляжки мелко тряслись. Член дёрнулся, качнулся — и опал. Окончательно.

Гости хохотали. Павел отставил стакан и хлопал в ладоши.

— Глеб, блядь, ты где такую сиделку взял?

— Сам вырастил, — самодовольно сказал Глеб. — Ганя, молодец.

— Молодец? — Зоя скривилась и встала. — Глеб, ты чего? Она ж его одной ногой уложила. Это не работа, это избиение.

Она подошла к Гане, которая стояла на коленях, вся красная, с вздутыми сосками в зажиме, и улыбалась — впервые за вечер.

— Ты чего лыбишься?

— Госпожа...

Зоя, не размахиваясь, отвесила ей поджопник — короткий, звонкий шлепок по пухлой ягодице. Ганя дёрнулась вперёд, цепочка натянула соски, она зашипела.

— Раз сиделка — работай, а не ногой махай. — Зоя хлестнула её второй раз, по другой ягодице. — Зед тебе что, мешок? Ты его на дежурство должна вывести, а не в отключку вбить.

Она взяла Ганю за подбородок, подняла лицо, посмотрела в глаза — и коротко, звонко дала оплеуху. Ганя мотнула головой, волосы выбились из узла, на щеке расцвело пятно.

— Не поняла, — сказала Зоя.

— Поняла, госпожа.

— Не поняла.

И — вторая оплеуха, по другой щеке. Ганя всхлипнула, но не сдвинулась.

Зоя ещё раз её шлёпнула — уже с силой, так что Ганя подалась на матрас, — и наклонилась над ней, разглядывая. Ганя смотрела снизу, часто дышала. Зоя подумала, плюнула ей в лицо — аккуратно, между глаз. Ганя не вытерлась: руки в манжетах, цепочка тянет соски. Плевок медленно пополз по переносице.

— Вот так. Сиди, — сказала Зоя.

И вернулась к Зеду.

Зед лежал на боку, скулил, баюкал взглядом сморщенное хозяйство. Зоя присела рядом на корточки, взяла его за волосы, повернула к себе.

— Ну всё, — сказала она. — Хватит страдать. Ложись на спину. Ноги к груди.

Зеда перекатили на спину, руки за голову. Он подтянул колени к груди, раскрылся. Анус — растянутый, разработанный за полгода, уже слегка разинутый без всякого расширителя — оказался выставлен на всеобщее обозрение.

Зоя наклонилась, разглядывая.

— Батюшки. А это и правда как у бабы.

— Не совсем, — сказал Глеб, не вставая.

Зоя смочила слюной пальцы, оттянула Зеду зад и медленно, настойчиво, засунула сначала два, потом три пальца. Зед вздрогнул, но стерпел. Зоя покрутила рукой, размяла, подумала.

— Слушай, Глеб, — сказала она. — А давай ты ему руку засадишь?

— Руку? — не понял Павел.

— Целиком. Кулак, — Зоя обернулась к Глебу. — Ты ж его полгода растягиваешь. Если уж у него дырка такая, как он говорит — должен войти.

Глеб подумал, встал.

— А войдет?

— Войдет, — сказала Зоя и уступила ему место.

Зед поднял голову, встревожился. Глеб присел на корточки, подышал на пальцы, смочил слюной, сжал кулак — и приставил к раскрытому анусу.

Первая фаланга вошла легко. Дальше пошло тяжелее. Зед застонал, зад его растянулся вокруг костяшек — и вдруг соскочил, вытолкнул кулак наружу.

Глеб выругался.

— Зед!

— Господин, простите, — сдавленно пробормотал Зед. — У меня не выходит, честное слово...

— У тебя полгода дырку разрабатывают, а кулак не входит?!

— Господин, он же кулак, а не член! — Зед запаниковал, зачастил. — Он же толстый, у него костяшки! Вы мне туда бутылку совали, да, но бутылка гладкая, а тут — костяшки, они ж углами! Господин, может, не надо? Может, пальцами? Пальцами-то я могу, честное слово, вот, смотрите, пальцами...

— Заткнись, — сказал Глеб.

Зед замолчал.

— Ганя! — Глеб даже не обернулся. — Зафиксируй ему ноги. Крепко держи.

Ганя, звеня цепочкой, подползла, села Зеду на голени, прижала. Теперь он не мог сомкнуть ног.

Глеб пристроился снова, толкнул. Анус растянулся, побелел, костяшки прошли наполовину — и Зед заорал.

— Терпи!

— Больно! Господин, больно!

— А кому сейчас легко.

Глеб толкнул сильнее. Что-то хрустнуло — или показалось. Зед взвыл, зад дёрнулся и снова вытолкнул кулак. Глеб выпрямился, злой.

— Всё. Я с тобой устал.

Он взял трость со стола.

— Ноги Ганя держит. Ты лежишь. Или ты сейчас, при гостях, впускаешь мне руку — или я тебе к утру яйца отрежу, и мы проверим, как оно без них.

— Господин! — в ужасе пискнул Зед.

— Не господин. Враки. Проверю. Понял?

— Понял, — прошептал Зед.

Что бы не тянуть время, Глеб все же решил смазать кулак. Глеб приставил кулак.

— Смотри на меня. Дыши. И расслабь задницу.

— Не могу, — Зед смотрел на него, как на палача.

— Можешь.

Глеб толкнул. Анус подался, растянулся, костяшки прошли. Зед заорал, но не сжался — то ли смазка помогла, то ли страх перед кастрацией. Глеб давил, давил, поворачивал кулак, пропихивая глубже. Зед хрипел, живот его судорожно ходил, ляжки под Ганей дрожали.

— Давай, — прошипел Глеб. — Ещё чуть.

И кулак провалился. Целиком. Анус Зеда сомкнулся вокруг запястья Глеба. Раб завыл длинно, тонко, почти по-бабьи.

Гости встали. Даже Павел присвистнул.

— Вот, — Глеб торжествующе обернулся. — Вот так.

Глеб медленно провернул кулак внутри — Зед в ответ снова завыл, зад его ритмично сжимался вокруг запястья. Глеб подержал так с полминуты, любуясь, потом вытянул руку. Анус Зеда остался разинутым, красным, пульсирующим.

— Ну вот, — удовлетворённо сказал Глеб. — А ты боялся. Смотри, как разошёлся.

Зед лежал пластом, ноги всё ещё прижаты Ганей, глаза мокрые. Дышал он коротко, как загнанный.

— Господин... — прошелестел он. — Он закроется?

— Закроется, — Глеб поднялся, вытер руку. — Если мешочек вставим. Иначе к утру опять всё стянется.

Он обернулся к гостям. У Павла и Ивана глаза уже горели — виски и зрелище сделали своё дело. Оба смотрели не на Зеда, а на Ганю — красную, потную, с набухшими в зажиме сосками, стоящую на коленях на матрасе, с плевком, подсохшим на переносице.

— Слушай, Глеб, — Иван расстегнул ремень. — А Ганю мы на ночь куда?

Глеб не успел ответить.

— Стой, — Зоя подняла руку. — Ваня, погоди. Ты её уже сегодня мял, тебе и так обломится. А я её ещё толком не трогала.

— И? — Иван замер с ремнём в руках.

— И вот что. — Зоя обошла Ганю кругом, как барышник кобылу. — Глеб, дай мне с ней развлечься. По полной.

— В каком смысле? — спросил Глеб.

— В прямом. — Зоя поставила ногу на матрас рядом с коленом Гани, наклонилась. — Ты сказал — она рабочая единица. Значит, с ней можно работать. Да, Ганя?

— Да, госпожа, — сказала Ганя в пол.

— Не «да, госпожа». — Зоя взяла её за подбородок, подняла лицо. — Ты скажешь «слушаюсь, госпожа». Поняла?

— Слушаюсь, госпожа.

— Молодец. Глеб?

— Делайте, — Глеб откинулся в кресле. — Гости, развлекайтесь. Она у нас с сегодняшнего дня на всё готова. Только, Зоя, — не калечь. Мне её завтра тоже надо.

— Не калечу. — Зоя оглядела Ганю ещё раз и осталась довольна. — Нагнись. Зад выше.

Ганя встала, нагнулась, подняла зад. Цепочка от манжет натянула соски, она зашипела. Зад её — широкий, полный, с рыжей щёткой между ягодиц — поднялся кверху, ляжки задрожали от неудобной позы.

— Хорошо, — сказала Зоя. — Иван, иди первый. И без нежностей.

Иван шагнул к ней, плюнул на ладонь, растёр и вошёл сразу, до конца, грубо и без прелюдий. Ганя вскрикнула, подалась вперёд.

— Держи её, — бросил Иван Павлу.

Павел подошёл, ухватил Ганю за волосы, потянул голову наверх — и вставил ей в рот. Ганя оказалась меж двух господ: сзади Иван ходил мощно, размеренно, шлёпая по её полным ягодицам; спереди Павел работал в горло, придерживая её за волосы. Цепочка на запястьях звенела при каждом толчке, зажим рвал соски.

Зоя присела на корточки рядом, разглядывала, как хозяйка — как барышник, который уже сторговал.

— Господи, — сказала она, — она ж течёт. Смотрите, по ляжкам уже.

И действительно, от Гани текло — белые струйки сползали по внутренней стороне бедра, капали на матрас.

— Ей нравится, — сказал Глеб из кресла. — Она у меня такая. Терпит, а сама вся мокрая.

— Нравится, — согласилась Зоя. — А вот это мы проверим.

Она выждала, пока Иван не кончил — коротко, со стоном, оставив её с налитым задним проходом. Тут же его место занял Павел: оттянул Ганю за волосы, развернул, вогнал в задницу с ходу. Иван, остывая, подошёл к её лицу.

— Открой.

Ганя разинула рот, и Иван кончил ей на язык, мазнул по губам.

— Не глотай, — сказала вдруг Зоя. — Держи во рту.

Ганя замерла с полным ртом, глаза расширились. Павел сзади всё ещё работал — размеренно, со шлепками. Зоя смотрела на неё в упор.

— Вот так. С полным ртом. И задницей с членом. Ничего, постой.

Павел кончил. Ганя стояла, не смея ни сглотнуть, ни разогнуться. Из угла рта у неё тянулась нитка.

— Теперь глотай, — сказала Зоя.

Ганя сглотнула, облизала губы.

— И вот что. — Зоя задрала юбку, села на край матраса, развела колени. — Иди сюда. Ложись.

— Поняла, госпожа, — прошелестела Ганя.

Она легла на живот между ног Зои, приподнялась на локтях — цепочка дёрнула соски, она сморщилась и приступила.

Первый заход был неудачный. Ганя ткнулась языком куда-то не туда, задела клитор боком, потом сползла ниже, к входу, потом опять метнулась наверх. Зоя откинулась, послушала, поморщилась.

— Глеб, — сказала она. — Она у тебя вообще умеет?

— Первый раз с бабой, — сказал Глеб.

— Ну вот. — Зоя приподняла голову, посмотрела на Ганю сверху. — Слышала? Первый раз. Ладно. Даю тебе ещё попытку. Если снова будешь тыкаться как слепая — зубы выбью. Все. До единого. А пизду зашью. Мне не сложно.

Ганя собралась. Взяла в рот губы Зои целиком — обе, прижала, подержала, отпустила. Потом нашла языком клитор и не стала метаться: легла на него, прижала, повела ровно, снизу вверх, короткими твёрдыми движениями. Зоя замерла.

— О, — сказала она.

Ганя не сбилась. Язык её пошёл вокруг клитора, обводя, потом — вниз, к входу, потом опять наверх, теперь уже твёрже. Она поймала ритм. Носом упиралась в лобок, дышала через раз. Зоя откинулась на матрас, колени её поползли врозь сами.

— Вот, — сказала она. — Вот теперь — умеешь.

Ганя добавила зубов — совсем чуть-чуть, в самый клитор. Зоя дёрнулась, рукой сгребла её за волосы и удержала на месте.

— Не убирай. Вот так и держи.

Зоя откинулась, подышала, потом подняла голову и посмотрела на Глеба.

— Слушай, — сказала она. — А пусть она мне анус отполирует. У неё язык хороший.

— Анус? — Глеб оживился.

— Ну. Раз уж она у нас сегодня на всё готова.

— Давай, — сказал Глеб. — Только с одним условием.

Зоя приподнялась на локтях.

— С каким?

— Я тебя потом в этот анус трахну.

Зоя задумалась. Помолчала.

— Глеб, я тебе не рабыня.

— Не рабыня. А анус даёшь рабыне лизать. Значит, не такая уж и недотрога.

— Не такая, — согласилась Зоя. — Но у тебя ж там... — она посмотрела на Глеба оценивающе. — Ты ж не Зед. Ты здоровый.

— Вот и проверю, — сказал Глеб. — Раз уж у меня сегодня всё равно с дырками работа.

— А если не понравится?

— Понравится.

Зоя ещё поломалась, пожевала губу, глянула на Зеда, распластанного на матрасе с набитым задом, на Ганю между своих ног.

— Ладно, — сказала она. — Уговорил. Ганя, слышала? Анус.

Ганя приподнялась, повернула голову. Работать нужно было снизу — Зоя лежала на спине, ноги врозь. Ганя подползла, зашла снизу, подняла Зоины бёдра себе на плечи — цепочка на её запястьях дёрнула соски, она зашипела, но удержала. Носом ткнулась в лобок, языком пошла ниже.

Зоя напряглась — всё-таки первый раз при людях, в анус, языком.

Ганя лизнула сначала вокруг, потом надавила в самую дырку — короткими твёрдыми тычками, потом легла языком на неё плашмя и повела по кругу. Зоя выдохнула, колени поползли в стороны, таз сам подался навстречу.

— Вот, — сказала она. — Вот так, вот так.

Ганя не сбилась. Добавила зубов, прикусила совсем чуть-чуть. Зоя взвизгнула и засмеялась.

— Хорошо, девочка. Умеешь.

Она лежала, разнеженная, расслабленная — и в этот момент Глеб встал.

Он расстегнул ширинку, вынул член, уже налитой и тяжёлый, подошёл, встал на колени между Зоиными ногами. Ганя отстранилась, отползла, вытерла губы о плечо. Глеб плюнул на ладонь, растёр по стволу.

— Глеб, — сказала Зоя. — Ты ж не смазал.

— Слюней хватит. Она тебе там намочила.

Он приставил и толкнул.

Зоя охнула, подалась, схватилась за его предплечья. Глеб вошёл до половины, постоял, потом двинул ещё — и вошёл весь. Зоя застонала.

— Больно?

— Не... не знаю. Стой.

Он постоял. Зоя подышала, обмякла.

— Всё, — сказала. — Давай.

И Глеб начал. Без нежностей, размеренно, глубоко — так, как он умел. Зоя хваталась за него, потом откинулась назад, потом опять подалась. Ганя сидела рядом на коленях, смотрела. Зед лежал на боку, наблюдал через плечо.

Через несколько минут Глеб навалился, ускорился, придавил Зою к матрасу — она оказалась под ним, раздавленная, с задранными ногами, и он кончил внутрь. Коротко, глухо, с сильным выдохом.

Зоя лежала под ним, тяжёлая, расслабленная.

— Ну вот, — сказала она. — А ты боялась.

— Ты, кажется, боялась, — Глеб отстранился, вытерся о Зоину юбку.

— Слушай, — Зоя приподнялась. — А сперма?

— Что сперма?

— Вытечёт же. Ганя, — она повернула голову. — Иди сюда. Убирай.

Ганя подползла, снова легла между ног, языком собрала стекающую сперму с промежности — потом поднялась выше, ткнулась языком прямо в анус и втянула.

Зоя выдохнула длинно.

— Вот. Вот так. Глубже.

Ганя вылизывала долго, тщательно, с полным ртом, глотая. Зоя под ней уже не лежала — она ходила бёдрами, тазом искала язык, цеплялась за матрас. Ганя пошла выше — и нашла клитор. Прижала языком, добавила зубов.

Зоя замерла, потом вскрикнула — коротко, глухо, зажав себе рот рукой. Бёдра её ещё пару раз дёрнулись и опали.

Глеб встал.

— Ладно. Зеда пакуем, Ганю рядом — и на боковую. Завтра у нас день тяжёлый.

Он взял с инвентаря мешочек из плотной ткани, набитый чем-то мягким, подошёл к Зеду. Тот всё ещё лежал на спине, ноги в раскоряку, живот обвис, сморщенное хозяйство болталось между ляжек.

— Задницу закроем, — объяснил Глеб гостям. — Иначе к утру весь мой труд коту под хвост.

Он вставил мешочек Зеду в разработанный анус — тот ахнул, дёрнулся, но стерпел.

— Покажи-ка, — сказал Иван. — Раз уж он у нас теперь с мешком в заднице.

Зед, не поднимая головы, приподнялся на локтях, раздвинул половинки. Анус, только что растянутый кулаком, ещё держался разинутым — красный, влажный, с торчащим наружу концом мешочка. Вокруг рыжел редкий волос.

— Батюшки, — Зоя присела, разглядывая. — Да он у тебя и правда как баба теперь. И зад такой, и дырка. Только сиськи отрос. — Она пощупала его мягкую грудь. — Ты его ещё и под бабу доработаешь, Глеб?

— Доработаю, — сказал Глеб. — А ты что думала.

— А давай его докрасим, — Зоя вдруг оживилась. — Раз уж баба — так чтоб бабой был. Губы вон у него какие мягкие.

— Ганя! — крикнул Глеб. — Неси помаду.

Ганя, всё ещё на коленях, оглянулась, потянулась к своей сумке у стены, достала тюбик и подползла к Зеду на коленях. Глеб придержал Зеда за волосы, поднял лицо.

— Открой рот.

Зед разинул. Ганя трясущимися руками намазала ему губы — густо, ярко, мазнула по верхней, потом по нижней. Получилось криво, но заметно. Все засмеялись.

— Вот, — Зоя обошла его кругом. — Теперь и не мужик вовсе.

— Чулки ему ещё, — сказал Глеб. — Вон, в шкафу чёрные. Натягивай.

Зед сам натянул чулки — неуклюже, согнувшись, живот при этом лёг на колени. Чулки были женские, с резинкой, до бедра, и на его полных ляжках сидели туго, пережимая мягкую ногу.

— Прямо тётка, — сказал Павел из кресла. — Тётка и есть.

Зед стоял, губы накрашены, ноги в чулках, зад набит мешочком. Глеб обошёл его, размял спину.

— Ну что, гомик нашёл своё место, — сказал он. — Смотри, Зед. Теперь ты у меня и правда баба. Дырка бабья, губы бабьи, ноги бабьи. Только яйца пока свои. — Он усмехнулся. — Но и с ними разберёмся.

Он кивнул Гане.

— Оттягивай.

Ганя встала перед Зедом на колени, взяла его яйца обеими руками, потянула вниз — к самому низу мошонки, как могла. Зед зашипел, ноги у него задрожали, но он стоял.

Глеб взял с инвентаря кольца — тонкие, кожаные, разных размеров. Первое надел у основания члена — туго, до синевы. Зед дёрнулся.

— Терпи.

Второе — чуть ниже, на самый корень мошонки, где яйца сходятся с телом. Третье — ещё ниже, оттягивая то, что Ганя держала. Каждое впивалось, каждое стягивало сильнее. Мошонка налилась, яйца натянулись вниз, как на ремне. Зед стоял в раскоряку, губы накрашены, по лицу пот.

— Господин... — выдавил он. — Пожалуйста. Уже хватит.

— Хватит? — Глеб надел последнее, самое тугое. — Ты у меня полгода разрабатываешься. Терпи.

Зед закусил губу, стёр помаду. Ганя всё ещё держала, не смея отпустить.

— Всё, — сказал Глеб. — Пусти.

Ганя отпустила. Яйца остались висеть низко, тяжело, кольца держали их натянутыми, как струну. Зед стоял, дышал коротко, живот ходил.

— Ну вот, — Зоя разглядывала. — Красиво.

— А мешок ему маленький, — сказала вдруг Зоя. — Смотри, дырка вон какая разинутая. Ты вставил, а у него и не держится.

Глеб обернулся, посмотрел. Мешочек и правда сидел слабо — анус после кулака был растянут, стенки ещё не стянулись, ткань торчала, выпирала наружу.

— Ты права, — сказал Глеб. — Он у меня весь вечер раскрывался.

— Так вставь побольше, — Зоя пожала плечами. — Чтоб держался. Или у тебя мешков мало?

Глеб подумал, пошёл к инвентарю. Достал второй мешочек, толще первого, набитый плотнее. Зед, увидев, застонал.

— Господин, он же толще...

— А ты думал, тебя кулаком расширили и всё? — Глеб присел, взялся за торчащий конец первого мешочка, вытянул его наружу. Зед ахнул. — Сейчас вставим второй. Вместе. Плотнее будет.

Он вставил оба разом — Зед заорал, сложился, но удержался. Анус растянулся, побелел, проглотил ткань. Теперь мешочек сидел плотно, туго, наружу торчал только короткий хвостик.

— Вот, — Глеб встал, вытер руку. — Теперь никуда не денется.

Зед стоял весь в поту, губы накрашены криво, чулки пережали ляжки, кольца тянули яйца, зад набит двойным мешком. Он тяжело дышал.

— Ложись, — сказал Глеб. — На матрас.

Зеда уложили на спину. Глеб взял верёвку. Сначала стянул ноги — крест-накрест, туго, колени к груди, пятки к ягодицам. Потом взял вторую верёвку, притянул руки за голову — кисти крест-накрест, к спинке кровати, туго. Теперь Зед лежал весь скрученный, ноги в чулках поджаты, живот на груди, хозяйство выставлено кверху — яйца в кольцах, член сморщенный, а из зада торчит хвостик мешка.

Глеб постоял над ним, оглядел. Зед лежал весь скрученный — ноги в чулках поджаты, пятки к ягодицам, руки за голову, живот на груди, хозяйство выставлено кверху: яйца в кольцах, член сморщенный, а из зада торчит хвостик мешка. Губы накрашены криво, помада размазана. Глеб засмеялся.

— Ну, гляньте на него. Связали бабу — чтоб ночью не дрочила.

Он присел на корточки, взял Зеда за подбородок, повернул лицо к гостям.

— Понял, Зед? Руки у тебя за головой. Яйца в кольцах. Зад набит. Член тебе не подрочить — вот так и лежишь, как колода. Не то что дрочить — пошевелиться не можешь. И ночью, когда захочешь, — вспомнишь, что я тебя связал. Вспомнишь и потерпишь.

Зед смотрел в потолок, губы у него дрожали.

— Господин... — прошелестел он. — А если у меня встанет?

— А ты как думал. — Глеб хлопнул его по ляжке, по чулку, звонко. — Встанет — и пусть стоит. Ты у меня теперь на дежурстве. С поднятым, но не кончившим. Вот и выйдешь к утру как надо. Или ты думал, тебе за просто так кулак вставили и мешок в задницу набили? Нет, Зед. Всё по делу.

Он выпрямился, обошёл матрас.

— Ты у меня, считай, уже не мужик. Мужик — это который встал, кончил и на бок. А ты — баба рабочая. У тебя дырка под это разработана, губы под это накрашены, ноги в чулки затянуты. И мешок в заднице, чтоб дырка форму держала. Завтра, когда хвостик вытащат, — ты меня благодарить будешь, что не зашилась.

— А зачем... зачем бабе яйца? — спросил вдруг Павел из кресла, разглядывая Зеда.

— А затем, — Глеб даже не обернулся, — что это его личный бонус. Дырка бабья, а яйца свои. Бабе такого не дано. Так что Зед у нас — баба с изюминкой. — Он усмехнулся. — Только изюминка у него теперь на привязи. В кольцах. Ночью дёрнется — вспомнит хозяина.

Зед тихо заскулил, но не сдвинулся.

— Вот так и лежи, — сказал Глеб. — Утром проверим, какая ты баба. И готовься: день у тебя тяжёлый.

Глеб обернулся к Гане. Та всё ещё стояла на коленях, цепочка натягивала соски, зажим впивался, груди налились багровым.

— А ты, — сказал он. — Снимай цепочки. А то к утру соски отвалятся.

Ганя, не вставая, потянулась руками назад, к манжетам, и завозилась с застёжками. Пальцы не слушались — руки затекли. Глеб не стал помогать, стоял, смотрел. Наконец манжеты щёлкнули, упали на матрас. Ганя выдохнула, повела плечами, потянулась было к зажиму на сосках — Глеб ударил её по рукам.

— Куда? Я сам.

Он подошёл, взялся за зажим, дёрнул. Ганя вскрикнула. Соски, отпущенные, дёрнулись, налились кровью — распухшие, тёмные, как две набухшие ягоды. Глеб помял их ладонями — сначала осторожно, потом сильнее. Ганя зашипела, откинула голову, но терпела.

— Мягкие, — сказал он, тиская. — Вот это баба так баба. Не то что Зед — сиськи отрос.

Ганя покраснела, но не ответила. Глеб ещё раз смял груди, потянул за соски — сильно, до слёз. Ганя всхлипнула.

— Ладно, — Глеб отпустил. — Хватит с тебя.

Он обернулся к матрасу, где лежал скрученный Зед — связанный, губы накрашены, чулки поджаты, яйца в кольцах, хвостик мешка из зада.

— Садись рядом, — велел он Гане. — На ночь. У него дежурство, у тебя тоже. Посидишь, присмотришь.

Ганя шагнула к матрасу, примерилась сесть.

— Стой, — сказала Зоя. Она всё это время сидела в кресле, разглядывала Ганю с головы до ног — потную, красную, с набухшими в зажиме сосками, с плевком, подсохшим на переносице. — Глеб, чего ты её просто так сажаешь?

— А как надо?

— А вот как надо. — Зоя встала, подошла. — Ты её сиськи пожалел, чтоб не отвалились. Правильно. А задницу чего жалеешь? Задница — она не отвалится. Задницу, наоборот, растянуть надо. Чего у тебя там для этого?

Глеб подумал.

— Бутылка есть. В углу.

— Вот и бутылку ей в зад. И на неё посади. Всю ночь. — Зоя обошла Ганю кругом, как барышник. — Сиськи пусть отдыхают, а зад пусть работает. Ей же на пользу.

Ганя смотрела в пол, губы у неё дрожали.

— Хорошая мысль, — сказал Глеб. — Ганя, принеси бутылки.

— Бутылки? — переспросила Ганя.

— Бутылки, — подтвердил Глеб. — Не одну. Пусть выберет.

Ганя пошла к углу, вернулась с двумя бутылками — обе пустые, вымытые, гладкие. Одна потоньше, длиннее. Вторая пониже, но толще, пузатая, с широким горлом.

— Выбирай, — сказал Глеб. — На какой сидеть будешь.

Ганя посмотрела на первую, потом на вторую. Взяла ту, что потоньше.

— На этой, — сказала тихо.

— На этой? — Глеб поднял бровь. — Гляньте, гости, она на тонкую позарилась.

Иван хмыкнул из кресла, отставил стакан.

— А чего, задница у неё вон какая. Зачем ей тонкая?

— Вот и я думаю, — Глеб взял у Гани бутылку, покрутил в руках, потом приставил горлышко к её анусу — без смазки, сухо, толкнул. Горлышко вошло легко. — Видишь? Легко пошло. Значит — тонкая.

Ганя обрадовалась, закивала.

— А ну садись, проверим.

Ганя присела на корточки, поймала горлышко, насадилась. Бутылка вошла до половины. Ганя выдохнула, привстала — бутылка торчала из неё, качнулась, выскользнула. Упала на матрас.

— Вот, — сказала Зоя. — Уже выпала. На такой всю ночь не просидишь.

— Точно, — Глеб взял толстую. — Ганя, на, попробуй эту.

Ганя поморщилась, но взяла. Приставила, толкнула — горло было шире, пошло туже. Ганя надавила, втянула живот, насадилась. Бутылка вошла глубже, с силой. Ганя застонала.

— Вот, — Глеб довольно кивнул. — Садись.

Ганя присела, опираясь на бутылку, выпрямилась. Теперь бутылка сидела внутри, глухо, до самого дна, и торчала из неё донышком наружу. Ганя постояла, подержала — бутылка не выпадала, сидела плотно.

— Держится, — сказал Павел из кресла.

— А ты как думала, — Глеб похлопал Ганю по ягодице. — Тонкая — она для барышень. А ты у меня рабочая.

Ганя стояла, бутылка торчала из задницы, груди обвисли, лицо красное. Глеб подвёл её к матрасу, рядом с Зедом.

— Садись. Здесь.

Ганя опустилась на колени, потом осторожно, на бутылку, села на матрас рядом с Зедом. Бутылка внутри уселась, Ганя выдохнула.

— А чтоб не выпадала ночью, — Глеб взял верёвку. — Свяжем.

Он стянул ей лодыжки — крест-накрест, как Зеду, пятки к ягодицам. Теперь ноги поджаты, и присесть, не вытолкнув бутылку, Ганя уже не могла.

Глеб постоял, оглядел обоих — Зеда и Ганю, скорченных рядом, связанных, набитых. Потом наклонился к Гане, взял её за подбородок, поднял лицо.

— Слушай задачу. — Голос стал ровным, деловым. — Ты за ним смотришь. Всё время. Ночью он дёрнется — ты чувствуешь. Встанет — чувствуешь. Днём, до моего прихода, никого к нему не подпускаешь. Поняла?

— Поняла, господин, — прошептала Ганя.

— Не поняла.

— Слушаюсь, господин.

— Вот. — Глеб отпустил её. — И сама чтоб не расслаблялась. У тебя бутылка в заду — она тебе не для красоты. Она тебе чтоб помнить: ты рабочая.

—Завтра с утра приедут новые. Хотят посмотреть на моих новых рабов — что за звери, как разработаны, на что годны.

Иван хмыкнул.

— И что ты им покажешь? Зеда — с дыркой и яйцами в кольцах? Ганю — с бутылкой в заднице?

— А то, — Глеб усмехнулся. — Покажу товар лицом. Зеда выставлю как бабу. Губы, чулки, зад. Он у меня на утреннем дежурстве будет стоять с поднятым, но не кончившим. При гостях. Вот и посмотрят, что умеет. А Ганя — отработает. У неё зад уже готов, сиськи налитые, — он глянул на Ганю, — и на всё согласная. Не то что вчера.

Ганя опустила глаза.

— А если кто-то из новых захочет их купить? — спросил Павел.

— Зеда пока нет. Он у меня в работе. Ещё полгода как минимум до кондиции. А Ганя... — Глеб подумал. — Ганю посмотрим. Если кто предложит хорошо — отдам. Мне она не жалко. — Он глянул на неё, на её бутылку, на красные полосы на груди. — Ещё выращу.

Зоя встала, потянулась, зевнула.

— Ну, Глеб. Работа у тебя. — Она обошла матрас, глянула на Зеда, потом на Ганю. — Эти двое — так, отбросы, если честно. Зед — тюфяк с отвисшими яйцами. Ганя — корова с глупым лицом. Никакой породы.

— Породы нет, — согласился Глеб. — Породу я из них сделаю.

— Вот и делай, — Зоя хлопнула его по плечу. — Ты ж у нас дрессировщик. Из уродов людей делаешь. Или наоборот.

— Наоборот, — Глеб усмехнулся. — Из людей — уродов. Пока не будет как надо.

Все засмеялись. Иван допил виски, поставил стакан. Павел поднялся из кресла, потянулся, хрустнув спиной.

— Ладно. Спасибо, Глеб. Показал.

— Заходите ещё, — Глеб проводил их к двери. — Завтра увидите продолжение.

Гости вышли в коридор, засмеялись там ещё раз — про бабу с бутылкой, про мужика в чулках. Дверь закрылась.

Глеб вернулся, погасил верхний свет, оставил торшер. Обвёл глазами комнату — матрас, двое на нём, друг к другу плечом. Зед на спине, руки за головой, ноги поджаты, яйца в кольцах, хвостик мешка из зада, помада размазана. Ганя на боку, скорченная, бутылка торчит, ноги связаны.

— Всё, — сказал Глеб. — Спите. Утром чтоб оба были в форме.

Он погасил торшер и вышел.

В темноте долго было тихо.

Первым заворочался Зед. Верёвки не давали, ноги поджаты, пятки к ягодицам, руки за головой. Он потёрся бедром о бедро, и от этого член качнулся, задел мошонку, яйца в кольцах натянулись. Зед тихо застонал.

— Ты чего? — прошептала Ганя рядом.

— Тянет. Всё тянет. И яйца, и зад. Хвостик мешка колется.

Ганя хмыкнула. Сама она сидела на бутылке, ноги связаны крест-накрест, зад растянут, горлышко чувствуется нутром. Она повела ягодицами — бутылка вошла глубже, ткнула внутри.

— А у меня наоборот. Мне будто мало.

— Чего мало?

— Вот сижу на ней — и хочется ещё. Толще, глубже. Прямо зудит.

Зед засмеялся в темноте.

— Ты на бутылке сидишь и хочешь толще. А мне кулак в задницу засадили, яйца кольцами стянули. И я всё равно хочу.

Помолчали. Ганя опять повела задом, бутылка хлюпнула внутри.

— Слушай, — сказала она. — А ты правда в него влюблён?

— Ага.

— Как это — в мужика? Он же тебя почти не ебёт. Говорит, ты для экспериментов.

— И что. Он меня каждый день трогает. Вчера яйца тянул, сегодня кулак в задницу. Это всё его руки. — Зед дёрнулся в верёвках, потёрся бедром. — Мне всё равно, что ебёт редко. Главное, что вообще возится. Ладно, — он перевёл дух. — А ты чего ерзаешь?

— Зад разработанный. Бутылка в нём как в своём. Вот и тянет.

— Далеко вставил?

— Всю. До дна.

— И как?

— Мокро, — Ганя засмеялась, коротко. — По ляжкам уже потекло.

Зед поёрзал, повернул голову.

— Слушай, — сказал он. — А ты с ним сегодня целовалась, когда лизала?

— В смысле?

— Ну, у Зои между ног. Тебе понравилось?

Ганя помолчала, прислушалась к себе.

— Понравилось, — сказала тихо. — Она мокрая была, тёплая. И клитор твёрдый, как горошина. Я его языком прижала — она заорала. — Ганя опять повела задом, бутылка пошла глубже, она охнула. — А потом Глеб в анус ей вошёл. Здоровый у него.

— Здоровый, — согласился Зед. — Мне сегодня тоже досталось.

— Больно?

— Знаешь, когда кулак провернул — внутри так растянуло, что почти приятно стало. Если б не больно, я бы, наверное, кончил.

Ганя застонала, повела бёдрами.

— Слушай, — сказала она. — А что с тобой завтра будут делать?

Зед оживился, приподнял голову.

— Не знаю точно. Но догадываюсь. — Он потёрся, яйца опять натянулись. — Он про урету говорил. Трубочку мне в член засунет. Помнишь, рассказывал — стеклянную? Я как вспомню — у меня уже всё внутри сжимается.

— И что, больно?

— Адски. Но я терпеть буду. — Зед задышал чаще. — Если вытерплю — можжет, наградит. Может, даст подрочить. Может, сам за член возьмёт.

Ганя слушала, и внутри у неё всё заворочалось. Бутылка в заду стала чувствоваться сильнее — твёрдая, глубокая, до самого нутра. Она повела ягодицами раз, другой.

— А тебя завтра как, как думаешь? — спросил Зед.

— Глеб, помню, говорил. — Ганя дышала коротко. — Сказал — линейкой по влагалищу будет бить.

— По губам?

— По губам. И по клитору. — Ганя опять насадилась на горлышко, задышала. — Говорит, у меня там всё мягкое, надо приучить к боли. При гостях. Чтоб орала.

— И ты хочешь?

— Хочу, — Ганя уже не говорила, а выдыхала. — Хочу, чтоб бил. И чтоб груди перетянули, как сегодня. И чтоб в зад чего-нибудь потолще. И чтоб смотрели все.

Она начала ерзать всерьёз — вверх-вниз на бутылке, короткими движениями. Горлышко входило и выходило, растягивало, тёрло внутри. Груди её подпрыгивали, живот ходил. Ганя закусила губу, застонала.

— Зед, — выдавила она. — Слушай. Мы с тобой...

— Мясо, — перебил Зед, тяжело дыша. — Оба мясо. Он нас для развлечения держит. И вставил, и растянул, и связал. — Он потёрся, застонал сквозь зубы.

Она насаживалась уже сильно, глубоко, до самого дна, и внутри поднималось горячее. Ещё раз, ещё. Горлышко давило куда-то в живот, груди тёрлись о собственные колени, соски горели после зажима. Ганя задержала дыхание, замерла насаженной до конца.

Её выгнуло, выкрутило. Ганя застонала громко, не сдерживаясь, зад сжался вокруг бутылки, бёдра затряслись. Внутри отпустило горячей волной, по ляжкам потекло сильнее. Она дёрнулась ещё раз, ещё — и обмякла, упала лицом на матрас, тяжело дыша.

— Ох, — выдохнула она. — Ох, блядь.

— Что, прямо так? — Зед приподнял голову. — На бутылке?

— Ага. — Ганя лежала, не двигалась, бутылка ещё сидела внутри. — Прямо так. И ещё хочется.

— Ну ты даёшь. — Зед приподнял голову, оглядел её в темноте — скорченную, связанную, с торчащим донышком бутылки. — Ты на неё села и кончила. А Глеб тебя даже не трогал.

— Ну и что.

— А то, что ты корова. Тупогрудая корова, которой только в зад что-нибудь сунь — и она уже счастлива. — Зед засмеялся. — Он тебе бутылку вставил, а ты и рада. Даже спасибо не сказала.

— Скажу утром.

— Утром он тебе другую вставит. — Зед дёрнулся в верёвках, яйца натянулись. — И ты опять на неё сядешь и будешь скакать, как кобыла. У тебя же вся бабья суть в заднице. Пизда-то у тебя есть, а толку? Он в неё почти не лезет. Всё в зад.

Ганя повела ягодицами — бутылка ткнула, приятно.

— И что, — сказала она.

— И то, что ты не баба. Ты дырка. Дырка, которой сиськи приделали. — Зед говорил зло, от собственного бессилия. — Смотришь на тебя — вроде тёлка. А послушать, как ты на бутылке стонешь — так это не баба, а мешок, в который чего попало засунуть можно.

Ганя слушала, и внутри у неё опять поднималось. Она насадилась на горлышко раз, другой. Бутылка пошла глубже, растянула.

— Ты чего опять? — Зед приподнял голову.

— Ерзаю.

— Опять?!

— Ага. — Ганя задышала. — От твоих слов. Как ты меня коровой назвал — так прямо и завелась. — Она насадилась сильнее, застонала. — Скажи ещё.

— Чего сказать?

— Что я тупая. Что годна только под опыты. — Ганя работала задом, коротко, часто. — Скажи, что мной пользуются и выбросят.

Зед засмеялся, потёрся бедром.

— Тупая ты корова. — Он уже и сам задыхался. — Он тебя завтра выведет при гостях, груди перетянет, линейкой отхлещет по губам. Будешь стоять и орать, как телёнок на верёвке.

— Орать, — выдохнула Ганя.

— А потом в зад чего-нибудь засунет. Побольше бутылки. При всех. И ты опять потечёшь. Потому что ты только это и умеешь.

Ганя всхлипнула, закусила губу. Она насаживалась уже глубоко, до дна, и внутри снова поднималось то самое — горячее, короткое. Груди тёрлись о колени, соски горели, зад был растянут и набит. Ещё раз. Ещё.

— Я кончаю, — прошептала она. — Зед, я опять...