Он был красив. Очень красив. Парень с их курса. Юлька никогда не видела таких красавчиков близко. Высокий, стройный, спортивный, правильные черты лица, светлые волосы, практически блондин при этом не приторно слащавый, а мужественный, волевой подбородок, прямой нос, голубые глаза...

Александр... Невский, Македонский... нет по фамилии Дебрянский. Разбойник из Брянских, дебрянских лесов, что похитил её сердце.

А она... невысокая, черноволосая, в предках замешались цыгане, кудрявая, кареглазая. Из приятного: круглая попа и большая грудь. Ноги стройные. Красивая, но не настолько, чтобы он обратил на неё внимание. Так она думала.

Время СССР. 1987 год. Первый курс института. Студентов отправили убирать урожай картофеля в колхоз. Конечно, через неделю все ходили грязные от въедливой чернозёмной пыли с полей. Юлька не утерпела и в воскресенье сбежала на озерцо за деревней. Помыться. Хотя уже и сентябрь и холодно.

Она надела купальник в кустах на берегу и вошла в воду по пояс. Вдруг рядом в камышах тоже кто-то нырнул. Голова парня показалась из воды в пяти метрах от неё. Он! Александр, Сашка Дебрянский.

— Привет. Ты тоже решила искупаться?! Молодец. Поплыли на тот берег!

Юлька замотала головой.

— Боишься? Я рядом буду.

— Нет... нет. Я не умею плавать...

— Вот как. Не беда. Я тебя научу.

Он подплыл к ней. Встал на мелководье рядом.

— Ложись на воду. Я подержу.

Она почему-то повиновалась. Легла на воду. Он поддерживал её одной за живот, другой за бедра и стал водить во воде.

Постарайся удержаться на плаву, когда я уберу руки. Плавно отталкивайся ногами, а руками разгребай воду перед собой. Расслабься и плыви.

Саша помогал, поддерживал, показывал, как раза с седьмого у неё немного получилось.

— Молодец. Пока хватит, а то замерзнешь. Вернемся в институт пойдём в бассейн продолжим.

До Юльки в этот момент и не доходило, что этот красавчик предлагает ей вместе идти в бассейн. Потом. Дескать продолжение следует. Для неё все пока было сейчас. Его руки на её теле...

Они вышли из воды и вытерлись полотенцами. Юлька дрожала. Натянула рубашку, джинсы, накинула куртку. Сашка тоже оделся.

— Ну, ка постой. Сядь! – велел он ей.

Сам встал на колени рядом. Взял в руки её ногу.

— Ого. Совсем ледяная. Так и заболеть недолго. Надо растереть.

Он стал растирать ей ногу своими красивыми сильными ладонями с длинными пальцами. Сначала одну потом другую. Юлька не могла вымолвить ни слова. С неё ли это происходит?

— Ну, вот. Другое дело! – улыбнулся парень.

Он наклонился поднес ногу девушки в свое лицо и нежно поцеловал. Тоже самое проделал с другой ногой.

— Такие красивые ножки не должны мёрзнуть.

Саша помог Юле обуться, и они пошли вместе в сельский клуб, где студенты расположились на постой.

Всю дорогу до клуба Юлька шла как в тумане. Саша что-то рассказывал про колхозного бригадира, про то, как смешно храпит их сосед по комнате Витька, ещё что-то, а она только кивала и украдкой смотрела на его профиль. Солнце уже садилось, и закатный свет ложился на его скулы, на прямой нос, на упрямый подбородок. Красивый. До боли, до головокружения красивый.

— Ты чего такая молчаливая? — усмехнулся он, остановившись у крыльца. — Замёрзла?

— Нет... — выдавила Юлька. — Не замёрзла.

— Тогда до завтра, — он легко коснулся её плеча и ушёл к себе в комнату, а она ещё минуту стояла на крыльце, чувствуя, как горит то место, где только что была его рука.

Наташка ждала её в комнате. Сидела на кровати, поджав ноги, листала конспект.

— Ты где была? — подняла она глаза. — Я думала, тебя уж комары съели на этом озере.

Юлька молча закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла вниз, сев прямо на пол.

— Наташка... — голос у неё дрогнул. — Я, кажется, влюбилась.

— В кого?! — подруга отложила конспект. — Только не говори, что в этого Витьку-храпуна.

— В Сашку. В Дебрянского.

Наташка присвистнула.

— Ну ты даёшь, подруга. Это же... это же Дебрянский. На него весь курс смотрит. И не только первый. Старшекурсницы тоже. А он... он на тебя посмотрел хоть раз?

— Он меня плавать учил, — выпалила Юлька. — Сегодня. На озере.

— Что?!

И Юлька рассказала. Всё. Как он появился из камышей, как держал её на воде, как растирал ей ноги.

— Понимаешь, — она зажмурилась, — он взял мою ногу. В руки. И поцеловал. Вот здесь. — Она показала на лодыжку. — И вот здесь. — Теперь на подъём стопы. — Наташка, я чуть не умерла. У меня сердце остановилось. Я думала, я сойду с ума. Он целовал мои ноги. Мои ноги, Наташка!

Она замолчала, потом тихо, почти шёпотом:

— Это я должна ему ноги целовать.

Наташка удивлённо подняла брови:

— И что он в тебе нашёл?

Юлька беспомощно пожала плечами. В глазах стояли слёзы — то ли от счастья, то ли от растерянности.

— Я не знаю... Я правда не знаю. Я же... я же обычная. Ну, попу свою круглую он, может, заметил, — она невесело усмехнулась. — Грудь у меня большая. Может, он на грудь позарился?

— Дура ты, — беззлобно сказала Наташка. — Красавцы не на грудь смотрят. Они... они на что-то другое смотрят. На то, как ты смеёшься. Как ты голову наклоняешь, когда слушаешь. Как ты краснеешь.

— Я не краснею!

— Ещё как краснеешь. Вон, сейчас красная как рак.

Юлька закрыла лицо руками.

— Что мне делать, Наташка? Я не смогу завтра с ним разговаривать. Я слова не скажу. Я как немая рядом с ним.

— А ты не говори, — пожала плечами подруга. — Просто смотри на него. И улыбайся. И дай ему тебя ещё раз чему-нибудь научить. Только в бассейн с ним не ходи, — она хитро прищурилась. — Пока.

— Почему?

— Потому что в бассейне купальник. А у тебя, дурочка, и так грудь — все парни шеи свернут. А тут ещё и он рядом. Ты же там утонешь. По-настоящему.

Юлька засмеялась.

— Я его завтра увижу. На картошке.

— Увидишь. И он тебя увидит. Только ты это... больше не мойся. Пусть он тебя грязную запомнит. Романтика!

— Наташка!

— Шучу. Иди сюда.

Подруга обняла её, и Юлька наконец выдохнула. Всё-таки хорошо, когда есть Наташка. Хорошо, когда есть человек, которому можно рассказать про самое невероятное, что случилось с тобой за все восемнадцать лет жизни.

А за окном уже совсем стемнело. Где-то в соседнем корпусе, за стеной, смеялись парни. Может быть, и Сашка. Может быть, он сейчас тоже рассказывает кому-то про девчонку с озера. Про черноволосую, кудрявую, с круглой попой и большими глазами. Про ту, у которой ледяные ноги, которые он целовал. Юлька зажмурилась и улыбнулась. Завтра. Всё будет завтра.

Утро началось в пять. Не потому, что кто-то так решил, а потому что бригадир, дядька с обветренным лицом и руками как грабли, проорал прямо под окнами:

— Подъём, студенты! Солнце встало — и вы вставайте! Картошка ждать не будет!

Юлька разлепила глаза. Тело ломило ещё со вчерашнего — спина, плечи, даже пальцы на руках, которыми она вчера таскала ведра. Наташка рядом стонала в подушку.

— Ещё пять минут... — простонала она.

— Какие пять минут, — Юлька села на кровати. — Он же не отстанет.

Завтракали наспех — каша с тушёнкой из котла, кусок хлеба, кружка чая. И сразу в поле. Поле встретило их сыростью, туманом и бесконечными рядами вспаханных грядок картошки.

Работа была простая до одури и тяжёлая до изнеможения. Ползать на коленях по сырой земле и собирать клубни. Руки даже через перчатки сразу становились чёрными, грязь забивалась под ногти, въедалась в кожу. К обеду Юлька уже не чувствовала спины, которая не разгибалась. Она забыла, что такое «стоять прямо». Казалось, она теперь навсегда согнулась пополам, как вопросительный знак.

Вёдра. Полные, тяжёлые. Тащить их через поле к машине. Машина — старый ЗИЛ с высокими бортами. Борта эти выше Юлькиного роста. И надо было поднимать ведро, передавать его наверх, где стоял кто-то из парней и принимал. У Юльки руки дрожали уже после третьего ведра. А ведер этих было — не счесть.

— Живее, девчонки, живее! — покрикивал бригадир. — Машина ждать не будет!

К обеду приехала вторая машина. Потом — третья и четвёртая. За день они убрали несколько гектаров.

К вечеру она едва держалась на ногах. Наташка выглядела не лучше — бледная, с чёрными разводами грязи на щеках, с волосами, выбившимися из-под косынки.

— Всё, — выдохнула Наташка. — Я умираю. Я не дойду до клуба.

— Дойдёшь, — Юлька взяла её под руку. — Вместе дойдём.

У колонки на улице, возле клуба, уже толпились студенты. Мылись прямо на улице — холодная вода из колонки. Кто-то фыркал от холода, кто-то ругался, кто-то смеялся. Вода была ледяная — сентябрь, вечер, а колонка глубинной скважины, вода в ней как из проруби.

Юлька тоже подошла — с полотенцем через плечо, с мылом в мыльнице, с надеждой хоть немного смыть с себя эту чёрную колхозную грязь.

— Юлька!

Она обернулась. Сашка. Конечно, Сашка. Стоит в десяти шагах, в расстёгнутой рубашке, с мокрыми после умывания волосами, и улыбается.

— Пошли со мной, — сказал он тихо, но так, что она услышала. — Я кое-что придумал.

Она послушно встала. Даже не спросила куда. Просто пошла. Полотенце так и осталось висеть у неё на плече.

Сашка вёл её за собой — мимо клуба, мимо толпы у колонки, мимо столовой, где ещё гремели посудой. Они прошли в конец здания, где была пристрочка. Маленькая, с низкой дверью. Киноаппаратная. Юлька видела, как оттуда иногда выходил киномеханик — пожилой дядька в очках.

— Киномеханик забыл закрыть, — сказал Сашка и с этими словами открыл дверь каморки.

Внутри было тесно и пыльно. Кинопроектор — старый, громоздкий, с двумя огромными бобинами. Стопка коробок с плёнкой. Стол. Пара табуретов. И — батарея отопления под окном, толстая, чугунная, горячая. Юлька даже почувствовала, как от неё идёт тепло.

Сашка прикрыл дверь. Огляделся. Потом подошёл к батарее, наклонился. Там, у самого пола, был краник — видимо, для слива. Он подставил под краник жестяной тазик, который стоял тут же, в углу, и осторожно приоткрыл вентиль. Из краника побежала горячая вода — с паром, с шипением.

— Во, — удовлетворённо сказал Сашка. — Работает.

Он налил в тазик горячей воды, потом разбавил холодной из принесённого ведра. Попробовал рукой.

— Нормально. Тёплая.

Потом обернулся к Юльке.

— Ну, садись! — он указал на табурет.

— Саша...

— Садись, садись.

Она села. Он опустился перед ней на колени — прямо на пыльный пол каморки. Взял её резиновый сапог, потянул. Сапог снялся с трудом — нога распухла за день. Потом второй.

— Ох, — выдохнула Юлька.

— Что, больно?

— Нет... просто...

Он стянул с неё носки — простые, хлопковые, серые от грязи, с резинками, которые впились в кожу. Ноги у неё были чёрные от земли, с красными следами от резинок.

Сашка посмотрел на них. Потом взял её ступню в руки — осторожно, как что-то хрупкое.

— Такие красивые ноги не должны мёрзнуть.

Юлька смотрела на его макушку — светлые волосы, вихор на затылке. Он опустил её ногу в тёплую воду. Юлька вздрогнула — вода показалась обжигающей после холода. Но через секунду это было блаженство.

Горячая вода, его руки, которые мыли её ступни — медленно, тщательно, с мылом, которое он взял откуда-то из кармана.

Он мыл каждый пальчик. Проводил большим пальцем по подъёму стопы, по пятке, по щиколотке. Смывал грязь, смывал усталость, смывал весь этот бесконечный тяжёлый день.

— Завтра опять в поле, — сказал он, не поднимая головы. — И послезавтра. И ещё неделю или две, наверное.

— Ага, — только и смогла выговорить Юлька.

— Ты не переживай. Я тебе буду помогать. Приду в твою бригаду.

— А как же твоя?

— А что моя? — он поднял глаза. Голубые. Смеющиеся. — Сами справятся. Там Витька есть.

Он вынул её ногу из тазика, положил себе на колено. Взял полотенце — её полотенце, которое она так и принесла на плече. Промокнул. Потом наклонился.

И поцеловал.

Сначала — подъём стопы. Нежно, почти благоговейно. Потом — пальцы. Каждый. Потом — щиколотку, ту самую, где кожа такая тонкая, что видны вены.

Юлька задохнулась. Она смотрела на него — на склонённую голову, на губы, которые касались её ноги, — и не могла ни говорить, ни дышать. Внутри всё сжалось в пружину, а потом разлилось теплом. Таким же горячим, как вода в тазике. Только это тепло было изнутри.

— Саша... — прошептала она.

Он поднял голову. Улыбнулся — открыто, просто.

— Что?

— Ничего. Просто... Саша.

Он усмехнулся, взял вторую ногу. Вымыл. Вытер. Поцеловал.

— Носки оставь, — сказал он, поднимаясь. — Я постираю. Утром принесу.

Юлька смотрела на него снизу вверх. Он стоял перед ней — высокий, красивый, с мыльной пеной на руках, в расстёгнутой рубашке. И мыл ей ноги. Мыл и целовал.

— Саша, — сказала она вдруг, — а зачем ты это делаешь?

Он помолчал. Потом сказал просто:

— Потому что хочу.

И всё. Никаких объяснений. Никаких «потому что ты красивая» или «потому что ты мне нравишься». Просто — «потому что хочу».

Он взял её носки — грязные, серые, — и сунул в карман.

— Пошли. Провожу до клуба. А то уснёшь где-нибудь по дороге.

В комнате Наташка уже лежала. Не спала — ждала.

— Ты где ходишь? — спросила она, приподнимаясь на локте. — Я думала, ты уже спишь где-нибудь под кустом.

Юлька села на свою кровать. Молчала. Потом сказала:

— Он мне ноги мыл.

— Что?!

— В киноаппаратной. Водой горячей. Из батареи. В киноаппаратной. И... — Юлька зажмурилась. — И поцеловал. Опять.

Наташка села. Сон как рукой сняло.

— Ты шутишь.

— Не шучу.

— Дебрянский? Тебе? Ноги?

— Ноги.

Наташка смотрела на неё. В полутьме комнаты её глаза казались огромными.

— Юлька, — сказала она медленно, — это... это что вообще? Это как понимать?

— Я не знаю, — честно сказала Юлька. — Я ничего не понимаю.

— Он что, в тебя влюбился? Дебрянский? В тебя?

— Наташка, я не знаю! — Юлька всплеснула руками. — Он ничего не говорит. Он просто... делает. Мыл ноги. Целовал. Сказал, что носки постирает. Я не знаю, что это значит!

— Носки? — Наташка хихикнула. — Он тебе носки постирает?

— Да.

— Охренеть.

Они обе засмеялись — тихо, чтобы не разбудить соседок по комнате. Смеялись до слёз, до икоты, зажимая рты ладонями.

— Наташка, — прошептала Юлька, отсмеявшись. — Это я должна ему ноги целовать. А он... он мои целует. Грязные. После картошки.

— Может, у него пунктик, — предположила Наташка. — Фетиш на ноги.

— Наташка!

— Что? Я серьёзно! Может, он всех девчонок за ноги... того... целует.

Юлька задумалась. Потом покачала головой.

— Нет. Не всех. Он со мной на озере так... и сейчас... Он же не ко всем подходит. Он вообще ни с кем особо не разговаривает. Ходит себе — красивый, гордый.

— А с тобой разговаривает.

— Ага.

— И ноги целует.

— Ага.

— И носки стирает.

— Ага.

Наташка легла обратно. Уставилась в потолок.

— Я ничего не понимаю, — сказала она наконец. — Но я за тебя рада.

— Спасибо, — Юлька легла тоже. — Я тоже ничего не понимаю. Но мне... мне хорошо. Так хорошо, Наташка. Как никогда.

— Ну и отлично. Спи. Завтра опять картошка.

Юлька закрыла глаза. В ушах всё ещё звучал его голос — «такие красивые ноги не должны мёрзнуть» — и она провалилась в сон, улыбаясь.

Утром, когда они вышли из клуба — сонные, помятые, в рабочих куртках, — у крыльца стоял Сашка. В руках — свёрток.

— Держи, — он протянул его Юльке. — Постирал. Высохли.

Она развернула. Носки. Чистые. Сложены аккуратно.

— Спасибо, — сказала она, чувствуя, как краснеет.

— Не за что. Пошли, — он кивнул в сторону поля. — Я с вами сегодня. Бригадир разрешил.

Наташка, стоявшая рядом, открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Сашка уже шёл вперёд, к полю, и Юлька — за ним. Наташка плелась следом, глядя то на подругу, то на спину Сашки, и на лице у неё было написано полное, абсолютное недоумение.

Только когда Сашка отошёл далеко вперёд, она догнала Юльку и прошептала:

— Я ничего не понимаю...

Сашка работал с ними всю неделю. Каждое утро он появлялся у крыльца клуба — свежий, отдохнувший, — и шёл с девчонками в поле. Бригадир сначала косился, потом махнул рукой: парень крепкий, работящий, пусть работает, где хочет.

А работать Сашка умел. Когда вёдра наполнялись, он брал сразу два — по ведру в каждую руку — и нёс к машине. Сам. Не давал девчонкам даже прикоснуться.

— Саш, дай я хоть одно донесу, — просила Юлька.

— Не дам.

— Ну почему?

— Потому что у тебя руки не для ведер.

— А для чего?

Он останавливался, смотрел на неё — серьёзно, без улыбки:

— Для цветов. Для книг. Для того, чтобы я их целовал.

И уходил к машине с двумя ведрами, а Юлька стояла, красная как маков цвет, и Наташка рядом прыскала в кулак.

Вёдра он поднимал наверх легко — борта машины, которые Юльке казались неприступной стеной, для него были просто борта. К обеду Сашка перетаскал столько, что бригадир даже похвалил:

— Вот это работник! Не то что некоторые — вёдра им тяжёлые.

К вечеру он уставал так же, как и все Рубашка липла к спине, на лбу блестел пот, руки были чёрные от земли.

Вечером киноаппаратная оказалась закрыта. Сашка подергал висячий замок.

— Ладно. Придется мыться холодной...

Они пошли к колонке. Ребята к тому времени уже помылись и разошлись.

Сашка помылся первый.

— Теперь ты. Я помогу. Сам тебе ноги помою и вытру.

— Саша, дорогой. — Она смотрела на него, и в глазах стояли слёзы. — Я не достойна.

— Чего ты не достойна?

— Тебя. Того, что ты делаешь. Саша, ты... ты красивый. Ты самый красивый парень на курсе. На тебя все смотрят. А я... — Я обычная. Маленькая. Кудрявая. Черная. У меня цыгане были в роду. И вообще...

— Юля, — перебил он.

— Что?

— Юля. — Он взял её руку. — Это просто знак внимания. К тебе.

Она замолчала. Смотрела на него — непонимающе.

— Только ко мне? — спросила она тихо.

— Только к тебе, — сказал он твёрдо. — Можешь считать, что я взял над тобой шефство.

— Шефство? — она невесело усмехнулась. — Как над отстающей?

— Нет. — Он покачал головой. — Не как над отстающей. Я решил сделать из тебя настоящую даму.

— Даму? — Юлька прыснула. — Саша, я картошку собираю, как крестьянка. Какая из меня дама?

— Настоящая, — сказал он серьёзно. — Госпожа, которой все должны поклоняться.

— Все?

— Все.

— И ты?

— Я, — сказал он, поднимая голову, — в первую очередь.

Юлька смотрела на него. Что это было за чувство? Тёплое. Большое. Такое, что не помещалось в груди.

— Саша... — прошептала она.

— Что?

— Ничего. Просто... Саша.

Он улыбнулся.

— Снимай сапоги!

Пока Юлька по очереди держала свои ноги под ледяной струёй воды из колонки Сашка присев на корточки быстро тер их руками, смывая черную пыль. Потом растирал полотенцем. А потом снова поцеловал...

— Саша, ты невозможный.

— Я знаю. — Он поднялся. — Пошли. Провожу.

В комнате Наташка уже ждала. Как всегда.

— Ну что? — спросила она, едва Юлька переступила порог. — Опять ноги мыл?

— Мыл. Под холодной водой у колонки.

— И целовал?

— Целовал.

— И что он сказал?

Юлька села на кровать. Помолчала.

— Сказал, что взял надо мной шефство.

— Шефство?! — Наташка вытаращила глаза. — Это как?

— Сказал, что сделает из меня настоящую даму. Которой все должны поклоняться.

Наташка открыла рот. Закрыла. Потом легла на кровать и уставилась в потолок.

— Я ничего не понимаю, — сказала она. — Дебрянский. Самый красивый парень на курсе. Взял шефство над Юлькой. Моет ей ноги. Целует их. Стирает её носки. И хочет сделать из неё даму.

— Ага, — сказала Юлька.

— Я ничего не понимаю, — повторила Наташка.

— Я тоже, — сказала Юлька. — Но мне нравится.

Наташка повернулась к ней. Посмотрела внимательно.

— Юлька. А ты... ты его любишь?

Юлька не ответила сразу. Легла. Уставилась в потолок — туда же, куда и Наташка.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Но, когда он рядом — я не боюсь. Ничего. Ни холода. Ни того, что будет дальше. Это любовь?

— Не знаю, — честно сказала Наташка. — Но звучит похоже.

Они лежали в темноте. Молчали.

— Наташка, — прошептала Юлька.

— Что?

— А если он завтра не подойдёт?

— Подойдёт.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что он псих, — сказала Наташка. — Нормальный парень не стал бы мыть девчонке ноги. А он — моет. Значит, ему это нужно. Значит, он подойдёт.

Юлька улыбнулась в темноте.

— Наташка.

— Что?

— Спасибо.

— Спи давай.

Юлька закрыла глаза.

— Люблю? Конечно люблю...

И почти сразу уснула — без снов и без тревог.

Дождь начался ночью. Юлька проснулась от того, что капли барабанили по жестяному подоконнику — громко, настойчиво, будто кто-то стучал в окно. За окном было серо и мокро. Ветки деревьев гнулись под ветром, и вода лилась с неба сплошной стеной.

Она полежала, слушая. Потом поняла: сегодня в поле не пойдут.

К завтраку бригадир подтвердил:

— Отбой, студенты! Дороги размыло, поля — месиво. Пока не подсохнет — выходной. Отдыхайте.

Студенты обрадовались. Кто-то побежал в клуб — там был телевизор, показывали что-то по второй программе. Кто-то завалился спать. Кто-то пошёл к колонке — теперь можно было помыться спокойно, без спешки, без очереди.

Юлька вышла из столовой и остановилась на крыльце. Дождь лил ровно, тихо. Пахло мокрой землёй, опавшей листвой, чем-то ещё — свежим, лесным.

— Юлька!

Она обернулась. Сашка стоял под козырьком в куртке, накинутой на голову вместо капюшона.

— Пошли гулять!

— В дождь?!

— А что? Дождь скоро кончится. Пошли!

Она засмеялась и побежала к нему — под дождь.

В перелеске было тихо. Дождь ещё шумел в кронах, но под деревьями было почти сухо — листья ещё не все опали, и они держали воду. Ноги шуршали по опавшей листве — мокрой, тяжёлой, красно-жёлтой.

Они шли молча. Сашка держал её за руку — крепко, тепло. Иногда останавливался, поднимал с земли мокрый лист — кленовый, с растопыренными пальцами, — и показывал ей. Юлька смеялась.

— Красивый.

— Тебе идёт, — сказал он и сунул лист ей за ухо.

Она фыркнула, но не сняла.

Потом он остановился. Просто встал посреди тропинки, повернулся к ней. И обнял.

Юлька замерла. Его руки сомкнулись у неё за спиной, притянули к себе. Она почувствовала, как он выдохнул — глубоко, спокойно. И прижалась к нему. Всем телом. Щекой к его груди, руками — вокруг него.

— Ты чего? — спросил он тихо.

— Ничего, — прошептала она. — Просто хорошо.

Он наклонился и поцеловал её. Медленно, не торопясь. Дождь был где-то наверху, в кронах, а здесь, под деревьями, было тихо и тепло. Юлька обмякла в его руках — как тогда, на озере, когда он держал её на воде. Только теперь она не боялась утонуть. Теперь она тонула — и это было хорошо.

Они целовались долго. Потом пошли дальше — к поваленному дереву, старой берёзе, которая лежала поперёк поляны, уже тёмная от влаги, с ободранной корой.

Сели. Сашка достал из кармана свёрток — хлеб, сало, луковица. Юлька удивилась:

— Ты откуда это взял?

— Утром в столовой прихватил. Думал, проголодаемся.

Они ели, откусывая по очереди. Хлеб был чёрствый, но вкусный. Сало — с чесноком, острое. Юлька уплетала за обе щеки, а Сашка смотрел на неё и улыбался.

— Что? — спросила она с набитым ртом.

— Ничего. Ты смешная, когда ешь.

— Саша!

— Что? Правда.

Она засмеялась и кинула в него хлебной коркой. Он поймал, съел.

Потом снова гуляли. Болтали о пустяках — о том, как смешно Витька храпит, о том, что в клубе сегодня крутят «Иронию судьбы» и все девчонки пойдут смотреть. Юлька рассказывала про свою маму — она работала в школе, преподавала русский. Про папу — он был водителем, ездил на грузовике. Про то, что у неё есть младший брат, который вечно дерётся с соседскими мальчишками.

Сашка слушал. Не перебивал. Иногда задавал вопросы — простые, неожиданные. Как зовут брата? А мама строгая? А ты в школе хорошо училась?

Юлька отвечала. И чувствовала, как что-то внутри неё тает — медленно, капля за каплей. Будто она всю жизнь держала оборону, а теперь можно было опустить руки. Можно было быть просто собой.

Они вышли на поляну — узкую, вытянутую, окружённую старыми елями. Дождь почти стих. Только капли падали с веток — редко, крупно.

Сашка остановился. Посмотрел на неё.

— Юлька.

— Что?

— Юлька. Я не знаю, что будет потом. Через неделю. Через месяц. После института. Я ничего не знаю. Но сейчас... — он посмотрел ей в глаза. — Сейчас я хочу быть с тобой. Понимаешь?

Она кивнула. Медленно. Слёзы подступили к горлу от чего-то большого.

— Я тоже, — сказала она. — Я тоже не знаю, что будет потом. Но сейчас...

Он моргнул.

— Что?

— Я хочу быть твоей. — Она говорила тихо, но твёрдо. — Не знаю, что будет потом. Но теперь... теперь я хочу быть твоей полностью.

— Юлька...

— И никакая я не дама, — она усмехнулась. — Не госпожа. Я — рабыня. Твоя рабыня.

Он смотрел на неё. В глазах — что-то такое, чего она ещё не видела. Удивление. И что-то ещё. Тёмное. Глубокое.

— Юлька, ты понимаешь, что говоришь?

— Понимаю. — Она опустилась на колени. Прямо на мокрую листву, на холодную землю. — Я хочу быть твоей. Сейчас. Здесь.

Он не двинулся. Не остановил её. Смотрел сверху вниз — и молчал.

Юлька протянула руки. Нашла ремень на его джинсах. Расстегнула пряжку — пальцы дрожали, но она справилась. Потом пуговицу. Молнию.

Он не сопротивлялся. Только дышал — тяжело, глубоко.

Она достала. Взяла обеими руками — осторожно, будто что-то драгоценное. Посмотрела. Потом наклонилась. И взяла в рот.

Она не думала ни о чём. Просто делала. Сосала, целовала, облизывала головку — медленно, самозабвенно, как будто это было самое важное, что она делала в жизни. Сашка запрокинул голову. Застонал — тихо, сдавленно. Его рука легла ей на затылок — не давила, просто лежала.

Он кончил бурно. Юлька проглотила. Всё. Потом слизала со ствола — до капли. И поцеловала — нежно, с чувством. Чмокнула.

Подняла голову. Посмотрела на него.

— Спасибо, Саша. — Она улыбнулась. — Теперь ты мой. А я твоя.

Он смотрел на неё. Молчал. Потом опустился рядом — на колени, прямо в мокрую листву. Взял её лицо в руки.

— Юлька, — сказал он хрипло. — Ты сумасшедшая.

— Знаю.

— Я тебя... — он замолчал. Потом выдохнул. — Я тебя не брошу. Слышишь? Никогда.

Она кивнула. Слёзы текли по щекам, но она улыбалась.

Они вернулись в клуб, когда уже стемнело. Дождь прекратился, но воздух был влажный, тяжёлый. У крыльца Сашка остановился. Взял её руку. Поднёс к губам.

Поцеловал — медленно, нежно, как что-то драгоценное.

— До завтра, — сказал он.

— До завтра.

Она вошла в клуб. Обернулась. Он всё ещё стоял — смотрел ей вслед.

В комнате Наташка сидела на кровати — с книжкой, но не читала. Смотрела на дверь.

— Ну наконец-то! — выдохнула она. — Я думала, ты утонула.

— Да, утонула. — Юлька села на кровать. Мокрая, растрёпанная, счастливая.

Наташка посмотрела на неё. Прищурилась.

— Так. Выкладывай.

— Что выкладывать?

— Юлька. — Наташка отложила книжку. — Ты светишься. Как лампочка. Что случилось?

Юлька помолчала. Потом сказала:

— Мы гуляли. В лесу. Целовались. Ели хлеб с салом.

— И?

— И... — Юлька закусила губу. — Я сделала ему... ну...

Наташка вытаращила глаза.

— Юлька!

— Что?

— Ты... ты что, серьёзно?

— Серьёзно.

Наташка молчала. Потом откинулась на подушку и уставилась в потолок.

— Наташка, — Юлька легла рядом. — Я сама не понимаю. Но я... я счастлива. Понимаешь? Мне так хорошо. Как никогда.

— А если он тебя бросит?

Юлька замолчала. Этот вопрос она задавала себе сама — много раз. И сейчас, когда Наташка его повторила, она вдруг поняла ответ.

— Может быть, — сказала она тихо. — Может, и бросит. Я не знаю. Но я не жалею.

Наташка повернулась к ней.

— Не жалеешь?

— Нет. — Юлька покачала головой. — Понимаешь, я всю жизнь всего боялась. Что обо мне подумают. Что скажут. Что будет потом. А сейчас... сейчас я не боюсь. Даже если он уйдёт. Даже если всё закончится. Я не буду жалеть, что это было.

— Почему?

— Потому что это было со мной. — Юлька улыбнулась. — Понимаешь? Это было. Он мыл мне ноги. Целовал их. Смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел. И я... я сделала это. Сама. Никто меня не заставлял. Я хотела. И я не жалею.

Наташка долго молчала. Потом сказала:

— Ты изменилась.

— Да?

— Наташка усмехнулась. — Сейчас ты как будто выросла. За один день.

Юлька засмеялась.

— Может, и выросла.

— И что теперь?

— Не знаю. — Юлька закрыла глаза. — Завтра будет завтра. А сейчас я хочу спать. Я устала.

— Ещё бы. — Наташка фыркнула. — Такие дела — и не устать.

— Наташка!

— Что? Я ничего. Спи.

Юлька уснула быстро. И снилось ей что-то хорошее — лес, дождь, хлеб с салом. И Сашка — который смотрел на неё и говорил: «Я тебя не брошу. Никогда».

Последняя неделя в колхозе была жёсткой. Студенты работали как проклятые — с рассвета до темноты, без выходных. Дождь прошёл, земля подсохла, и бригадир гнал их в поле с остервенением: успеть надо, пока погода стоит. Картошку вывозили машинами, днём и вечером, и к концу недели все ходили как зомби — серые лица, потухшие глаза, руки, которые уже не разгибались.

После работы валились с ног. Даже не мылись — просто падали на кровати и засыпали. Юлька видела Сашку только мельком, на грядках, у машины, когда он передавал вёдра. Он кивал ей, улыбался — и всё. Никаких прогулок по лесу, никаких разговоров. Только работа. Только усталость.

А потом случилась баня.

Колхоз расщедрился. Наверное, бригадир доложил в правление, что студенты грязные как черти. И правление выделило старую колхозную баню — на весь вечер, с горячей водой, с паром. Чтобы студенты помылись по-человечески, а не у колонки с ледяной водой.

Баня стояла на краю деревни — приземистая, бревенчатая, с низкой крышей и маленькими окошками. Внутри — предбанник с лавками, а дальше помывочная комната и парилка. Девчонки зашли первыми. И тут началось.

Визг, смех, плеск воды. Кто-то орал, что вода слишком горячая, кто-то — что слишком холодная. Кто-то пел. Кто-то визжал, когда на голову опрокидывали ковш с ледяной водой — для бодрости. Старая баня давно не слышала такого веселья. Пар стоял коромыслом, стёкла запотели, и в предбаннике было не продохнуть.

Юлька мылась в углу, стараясь не привлекать внимания. Наташка рядом фыркала, намыливая голову.

— Хорошо-то как! — простонала Наташка. — Я думала, я уже никогда не отмоюсь.

— Ага, — Юлька улыбнулась. — Как будто заново родилась.

Девчонки вокруг смеялись, плескались, обсуждали, кто сколько машин сегодня загрузил, и кто у кого видел, как бригадир тайком выпивал из фляжки.

Потом была очередь парней. Потом всех посадили в старенький автобус — обшарпанный, с дребезжащими стёклами и запахом бензина. Автобус должен был отвезти их до клуба.

Юлька села у окна. Обернулась — Сашка стоял у крыльца бани. Смотрел на неё. И не шёл в автобус.

Она поняла. Сердце ёкнуло. Она вышла к нему.

Автобус уехал. Всех увезли — кроме Сашки и Юльки. Баню после помывки студентов никто не закрывал — кому она нужна, старая, в конце деревни? Замок висел на двери, но ключ остался в нём. И Сашка, видимо, это знал.

Он взял её за руку.

— Пошли, — сказал он тихо. — Там ещё горячая вода осталась.

В бане было тихо. Пар осел, но тепло ещё держалось — тяжёлое, влажное, с запахом мыла и берёзовых листьев. Сашка закрыл дверь на щеколду. Обернулся.

Юлька стояла посреди предбанника. Смотрела на него. И вдруг поняла, что не хочет ни о чём думать. Ни о том, что будет потом. Ни о том, что скажут другие. Ни о том, что это, может быть, неправильно.

Она хотела его. Здесь. Сейчас. Полностью.

Она разделась. Медленно, не отводя от него глаз. Сняла куртку. Кофту. Джинсы. Бельё. И осталась стоять перед ним — такая, какая есть. Невысокая, черноволосая, кудрявая. Со стройными ногами, которые он так любил целовать.

Сашка смотрел на неё. Молчал. Потом подошёл — и обнял.

Он взял её сзади. Не грубо — бережно, но уверенно. Она чувствовала его руки на своей талии, его дыхание на шее. Чувствовала его — всего, целиком. И это было так, как будто они наконец нашли друг друга. Как будто всё, что было до этого — озеро, киноаппаратная, лес, хлеб с салом — было только подготовкой. Только прелюдией.

Она всхлипывала от радости. Стонала — тихо, сдавленно, чтобы не было слышно на улице. И сама помогала ему — двигалась навстречу, подстраивалась, искала тот ритм, который был нужен им обоим.

В последний момент он вышел из неё. Она почувствовала, как её спину, её попу обдало горячим. Сашка выдохнул — тяжело, с облегчением. Прижался лбом к её плечу.

Юлька обернулась. Посмотрела на него. Потом провела рукой по своей коже — там, где осталось его тепло. Размазала. Поднесла пальцы к губам. И облизала — демонстративно, глядя ему в глаза.

— Ты мой сладкий блондин, — сказала она тихо.

Он усмехнулся. Притянул её к себе. Поцеловал в шею.

— А ты моя упругая брюнетка.

— Тебе понравилось?

— Очень. — Он посмотрел на неё. Серьёзно. — Ты моя милая.

— Твоя. — Она прижалась к нему. — Только твоя.

Они вернулись в клуб пешком. Дорога была неблизкая — через поле, через перелесок, по размокшей после дождя тропинке. Но они шли медленно. Держались за руки. Молчали — и молчание было хорошим. Тёплым. Как вода в бане.

Когда они вошли в клуб, все уже сидели в столовой — ужинали. Девчонки обернулись. И Юлька почувствовала эти взгляды — завистливые, острые, любопытные. «Удалось же этой черноволосой девке такого парня отхватить!» — читалось в них. «Даёт ему. Да кто бы такому не дал!»

Юлька не отвела глаз. Прошла мимо — спокойно, с высоко поднятой головой. Сашка шёл рядом. И это было лучше любых слов.

В комнате Наташка ждала её. Сидела на кровати — с прямой спиной, с каменным лицом.

— Ну что? — спросила она, едва Юлька закрыла дверь. — Отчитайся.

Юлька села на свою кровать. Помолчала.

— Мы были в бане. Вдвоём.

— И?

— И всё.

Наташка смотрела на неё. Долго.

— Поздравляю, — сказала она наконец. — Ты теперь не девочка.

— Я и не была девочкой.

Наташка подняла брови.

— В смысле?

— В прямом. — Юлька пожала плечами. — Это у меня не в первый раз. Так получилось. Случайно. С одноклассником.

Наташка молчала. Потом сказала:

— А он знает?

— Не знаю. Я не говорила.

— И что он?

— Ничего. Не спрашивал.

Наташка усмехнулась — невесело.

— Он тебя бросит.

Юлька замерла.

— Что?

— Бросит, — повторила Наташка. — Своего добился — и бросит. Так всегда бывает.

— Это ещё почему?

— Потому что. — Наташка отвернулась. — Он думал, ты целка. А ты — нет. Он добился, чего хотел, а теперь...

— А теперь что? — Юлька встала. — Наташка, ты что говоришь?

— Правду говорю. — Наташка тоже встала. — Ты думаешь, он на тебе женится? Дебрянский? Самый красивый парень на курсе? На тебе?

— Наташка!

— Что — Наташка? — она повысила голос. — Ты сама подумай! Он — красавчик. Все девчонки по нему сохнут. А ты — обычная. Кудрявая. С цыганами в роду. Он поиграет — и бросит. Вот увидишь.

Юлька смотрела на неё. В глазах стояли слёзы — но не от обиды. От злости.

— А ты? — спросила она тихо. — Ты целка?

Наташка замолчала.

— Да, — сказала она наконец. — Целка.

— Ну и ходи со своей девственностью дальше, — Юлька усмехнулась. — Может, тебе это поможет.

— Дура!

— Сама дура!

Они стояли друг напротив друга. Тяжело дышали. И обе понимали, что сказали лишнее. Но отступать было поздно.

Наташка отвернулась. Легла на кровать. Отвернулась к стене.

Юлька легла на свою. Уставилась в потолок. Слёзы текли по щекам — молча, без всхлипов.

Она думала о Сашке. О том, как он смотрел на неё в бане. Как сказал: «Ты моя милая». Как держал за руку по дороге в клуб. И понимала, что Наташка, может быть, и права. Может, он её бросит. Может, всё закончится. Может, будет больно.

Но она не жалела. Ни о чём не жалела.

Утром она проснулась от того, что кто-то стучал в окно. Открыла глаза. За окном стоял Сашка.

Юлька улыбнулась. Встала. Подошла к окну. Открыла.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе.

— Ты чего заплаканная?

Она коснулась щеки. Следы слёз.

— Ничего. Приснилось что-то.

Он посмотрел на неё внимательно. Потом сказал:

— Выходи. Пойдём завтракать.

Она кивнула. Закрыла окно. Обернулась.

Наташка сидела на кровати. Смотрела на неё.

— Юлька...

— Что?

— Я... — Наташка замялась. — Я не то сказала. Вчера. Прости.

Юлька помолчала. Потом подошла. Села рядом.

— И ты прости, — сказала она. — Я тоже не то сказала.

Они обнялись. Молча.

— Он тебя не бросит, — сказала Наташка тихо. — Я дура. Я просто... завидую.

— Чему?

— Тому, что у тебя есть он. — Наташка вздохнула. — А у меня никого.

Юлька улыбнулась.

— Будет. Всё будет.

— Ты думаешь?

— Я знаю.

Она встала. Подошла к окну. Сашка всё ещё ждал — стоял у крыльца, смотрел на дверь. И когда она вышла, улыбнулся.

И Юлька поняла, что не боится. Ничего не боится. Потому что теперь у неё есть он. А значит, всё будет хорошо.

Сельхозработы закончились в начале октября. В один из дней бригадир собрал студентов у столовой и объявил:

— Всё, шабаш! Убрали урожай — спасибо вам. Завтра автобусы придут, поедете в город.

Студенты заорали «ура» так, что стёкла задребезжали. Кто-то обнимался, кто-то прыгал, кто-то уже собирал вещи. Юлька стояла рядом с Сашкой и чувствовала, как что-то внутри сжимается — от радости и от страха одновременно. Радости, что этот тяжёлый месяц закончился. Страха, что там, в городе, всё будет по-другому.

— Ты чего? — спросил Сашка, заглядывая ей в лицо.

— Ничего. — Она улыбнулась. — Просто... домой едем.

— Домой, — повторил он. И добавил тихо: — Я рядом буду. Ты не думай.

Она кивнула. Поверила.

Автобусы пришли утром — два старых «Икаруса», с прогретыми двигателями и запахом бензина. Студенты грузились с чемоданами, сумками, рюкзаками. Юлька сидела у окна, Наташка рядом. Сашка устроился через проход — обернулся, подмигнул.

Дорога до города заняла часа три. За окном мелькали поля, перелески, деревни. Потом пошли многоэтажки, заводские трубы, троллейбусные провода. Город.

Общежитие встретило их запахом свежей краски — коридоры только что отремонтировали к учебному году. Юлька с Наташкой получили комнату на четвёртом этаже. Втроём с ещё одной девочкой — Маринкой, тихой, светловолосой, с большими очками и вечным учебником в руках.

— Привет, — сказала Маринка, когда они вошли. — Я с физмата. Вы с какого?

— С филфака, — ответила Наташка.

— А... — Маринка кивнула. — Ну, будем жить вместе.

Комната была небольшая — три кровати, три тумбочки, один шкаф на всех, стол у окна.

Занятия начались через неделю. Лекции, семинары, библиотека, конспекты. Юлька окунулась в учёбу с головой — старалась, записывала, читала. Наташка рядом зубрила. Маринка вообще не выходила из библиотеки. Жизнь шла своим чередом.

А Сашка приходил. Почти каждый вечер. Он был местный — жил с родителями в двухкомнатной квартире на окраине, ездил в институт на троллейбусе. А после занятий — к Юльке. В общежитие.

Сначала он просто заходил — посидеть, поговорить. Приносил конфеты или печенье. Здоровался с Наташкой и Маринкой, усаживался на Юлькину кровать, и они болтали о всякой ерунде — об учёбе, о преподавателях, о том, кто что читал. Иногда он брал Юлькину гитару — играл тихо, перебирая струны, а девчонки слушали.

Потом он стал задерживаться. Допоздна. Наташка с Маринкой начинали переглядываться — мол, нам уже спать пора, а вы тут...

Юлька сначала стеснялась. Потом привыкла. И однажды, когда часы показали одиннадцать, а Сашка всё не уходил, она тихо сказала:

— Девочки... может, вы погуляете?

Наташка фыркнула. Маринка покраснела. Но встали обе. Собрались — Наташка накинула куртку, Маринка взяла книжку, — и вышли. Дверь за ними закрылась.

— На полчаса, — сказала Наташка напоследок. — Не больше.

И они остались вдвоём.

Сашка был нежен. Всегда. Он не торопился, не давил. Сначала просто обнимал — долго, тепло, утыкаясь носом в её волосы. Потом целовал — медленно, глубоко, будто пробовал на вкус. Потом его руки начинали двигаться — осторожно, будто он боялся её спугнуть.

Юлька таяла. Каждый раз. Она не думала ни о чём — просто растворялась в нём, в его руках, в его губах. И когда всё заканчивалось, она лежала рядом, прижавшись к его плечу, и слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно.

А потом он садился на край кровати. Брал её ногу. И целовал. Каждый раз.

Он делал это так, будто это было самое важное — поцеловать её ноги. Медленно, благоговейно. Сначала одну, потом другую. Подъём стопы, пальцы, щиколотку. Юлька замирала. Смотрела на его склонённую голову — светлые волосы, вихор на затылке — и чувствовала, как внутри разливается тепло. Такое же, как тогда, в киноаппаратной. Только теперь — сильнее.

— Саша, — шептала она. — Ну хватит...

— Не хватит, — отвечал он, не поднимая головы. — У тебя самые красивые ноги на свете.

— Ты сумасшедший.

— Знаю.

И продолжал целовать.

Наташка с Маринкой возвращались через полчаса. Стучали. Юлька открывала — растрёпанная, счастливая, в халате. Сашка уже сидел на стуле, одетый, с гитарой в руках — будто ничего и не было.

— Ну что? — спрашивала Наташка, когда он уходил. — Опять?

— Опять, — Юлька улыбалась.

— И как?

— Наташка!

— Что? Я же по-дружески!

Юлька ложилась на кровать. Смотрела в потолок. И рассказывала. В подробностях — как он её обнимал, как целовал, как потом брал её ногу и...

— Юлька! — Наташка зажимала уши. — Я не могу это слушать!

— А ты не слушай.

— Я не могу не слушать! Ты рассказываешь так, будто это кино!

— Это и есть кино, — говорила Юлька мечтательно. — Моё собственное.

Маринка лежала на своей кровати, уткнувшись в учебник, и делала вид, что не слышит. Но уши у неё краснели.

— Девочки, — говорила она тихо. — Может, вы это... потише?

— Маринка, — Юлька поворачивалась к ней. — Ты когда-нибудь влюблялась?

— Нет, — честно отвечала Маринка.

— Тогда ты не поймёшь.

— Наверное, — соглашалась Маринка и снова утыкалась в книгу.

Иногда Сашка оставался до утра. Тогда Наташка с Маринкой шли ночевать к подругам — в соседнюю комнату, где жили две девчонки с их курса. Возвращались утром — сонные.

— Ну что, госпожа первокурсница? — спрашивала Наташка, входя. — Как ночь прошла?

— Хорошо, — отвечала Юлька. — Очень хорошо.

— Он опять ноги целовал?

— Опять.

— Охренеть, — Наташка качала головой. — Дебрянский. Самый красивый парень на курсе. Целует ноги моей подруге. Я ничего не понимаю.

— Я тоже, — говорила Юлька. — Но мне нравится.

Так шла осень. Октябрь сменился ноябрём. За окнами общежития жёлтые листья сменялись серым снегом. Сашка приходил всё так же — почти каждый вечер. Иногда они просто сидели и разговаривали. Иногда он играл на гитаре. Иногда — оставался.

И каждый раз, когда он уходил, Юлька стояла у окна и смотрела ему вслед — на его спину, на его походку, на то, как он оборачивается и машет ей рукой.

И каждый раз она думала: «Господи, спасибо. За то, что это со мной. За то, что он есть. За то, что он — мой».

Декабрь пролетел быстро. Зачёты, конспекты, бесконечные лекции. Юлька с Наташкой зубрили до ночи, Маринка вообще не выходила из библиотеки. Сашка приходил реже — тоже готовился к сессии. Но каждый раз, когда появлялся, приносил что-нибудь вкусное — печенье, мандарины, шоколадку.

За неделю до Нового года он сказал:

— Юлька. У меня идея.

— Какая?

— Дача. Родительская. У озера. Давай встретим Новый год там. Вдвоём.

Она замерла.

— Вдвоём? Совсем вдвоём?

— Совсем.

— А родители?

— Они в городе останутся. У них гости. А мы — на даче. Только ты и я.

Юлька молчала. Сердце колотилось.

— Говорят, как встретишь Новый год, так его и проведёшь, — сказала она тихо.

— Вот и встретим вдвоём, — сказал Сашка. — Только вдвоём. Чтобы весь год так.

Она кивнула.

Тридцать первого декабря они поехали на электричке. Вечером, когда уже стемнело. Вагон был почти пустой — только они, какая-то бабушка с сумками да парень с гитарой в углу.

За окном мелькали заснеженные поля, тёмные перелески, редкие огни деревень. Юлька сидела у окна, смотрела на снег и чувствовала, как Сашка держит её за руку. Тепло. Спокойно.

— Замёрзла? — спросил он.

— Немного.

— Сейчас придём — согрею.

Она улыбнулась.

На станции вышли — маленькая платформа, занесённая снегом, фонарь, деревья. Дальше — дачный посёлок. Дорога шла через лес, между заборами, мимо тёмных домов с заснеженными крышами. Снег скрипел под ногами. Было тихо — так тихо, что слышно было, как где-то далеко лает собака.

— Долго ещё? — спросила Юлька, кутаясь в шарф.

— Недалеко. Вон, за поворотом.

Домик стоял у самого озера — двухэтажный, деревянный, с застеклённой верандой. Снег лежал на крыше толстым слоем, на окнах — морозные узоры. Сашка достал ключ, отпер скрипучую дверь.

Внутри было холодно. Пахло пылью и старым деревом. Мебель — в чехлах, на полу — ковёр, на стенах — фотографии в рамках.

— Проходи, — сказал Сашка, включая свет. — Сейчас затоплю.

Он сходил за дровами — где-то в сенях была поленница. Затопил печь. Огонь занялся быстро, весело, и в комнате сразу запахло дымом и теплом.

Юлька стояла посреди комнаты, не зная, куда себя деть. Сашка обернулся.

— Ты чего стоишь? Раздевайся. Сейчас тепло будет.

Он стал выкладывать из рюкзака продукты — салаты в банках, оливье, колбасу, запечённую курицу, хлеб. И бутылку шампанского — настоящего, советского, с золотой фольгой на горлышке. Поставил на стол.

— Откуда это всё? — удивилась Юлька.

— Мама собрала. Сказала — на дачу едешь, надо стол накрыть.

— А она не спросила, с кем?

— Спросила. — Сашка усмехнулся. — Я сказал — с девушкой.

— И что она?

— Сказала: «Привези её как-нибудь. Познакомиться».

Юлька покраснела. Сашка подошёл к ней. Обнял.

— Не переживай. Она у меня хорошая. Понравитесь друг другу.

Печь разгорелась. В комнате становилось тепло. Сашка помог Юльке раздеться — расстегнул пуговицы на её зимнем пальто, стянул с плеч. Потом посмотрел на её ноги.

— Сапоги снимай.

Она села на диван. Он опустился перед ней на колени. Потянул молнию на сапоге. Снял — один, потом другой. Ноги у неё были ледяные — пока шли от станции, промёрзли насквозь.

— Ох, — выдохнул он. — Совсем замёрзли.

Он взял её ступню в руки. Растёр — сильно, быстро, своими ладонями. Потом снял носочки — тонкие, шерстяные, которые она надела под сапоги. Ноги были красные от холода.

Сашка наклонился. Подышал на её пальцы — тёплым воздухом. Потом поцеловал. Сначала одну ногу, потом другую. Долго, тщательно, согревая каждую.

— Ну как? — спросил он, поднимая голову.

— Тепло, — прошептала Юлька.

— То-то же.

Он помог ей встать. И они пошли накрывать на стол.

Стол получился по-советски богатый. Салат оливье в большом блюде, шпроты, колбаса, курица, хлеб, солёные огурцы, которые Сашка нашёл в кладовке. Для шампанского — бокалы, тонкие, на высоких ножках, из старого серванта.

Они сели. За окном — темнота и снег. В комнате — тепло от печи, свет от настольной лампы.

Сашка открыл шампанское — пробка хлопнула, пена побежала по горлышку. Разлил по бокалам.

— За тебя, — сказал он, поднимая свой.

— За нас, — ответила Юлька.

Они выпили. Шампанское было холодное, кисло-сладкое, с пузырьками, которые щекотали нос.

— Вкусно, — сказала Юлька.

— Ага.

Они ели, разговаривали, смеялись. Вспоминали колхоз, баню, киноаппаратную. Сашка рассказывал, как в детстве приезжал сюда летом — купался в озере, ловил рыбу, лазил по деревьям. Юлька слушала и представляла его мальчишкой — светловолосым, худым, с ободранными коленками.

— А ты? — спросил он. — Ты в детстве какая была?

— Кудрявая, — засмеялась она. — И голосистая. Мама говорила — цыганка. Всё время что-то пела, танцевала.

— Я бы посмотрел и послушал как ты поёшь.

— Как ни будь в другой раз.

Печь натопилась так, что в комнате стало жарко. Юлька расстегнула кофту. Сашка снял свитер — остался в рубашке.

— Жарко, — сказал он.

— Ага.

Он посмотрел на неё. Долго. Потом встал. Подошёл. Взял за руку.

— Пошли.

— Куда?

— Наверх в мансарду. Там спальня.

Они поднялись по скрипучей лестнице. Наверху была маленькая комната — большая кровать, тумбочка, окно. И всё.

— Юлька.

— Что?

— Я тебя люблю.

Она замерла. Он никогда не говорил этого раньше. Просто был рядом, просто целовал, просто держал за руку. А теперь — сказал.

— Саша...

— Не говори ничего. — Он шагнул к ней. — Просто... я хотел, чтобы ты знала.

Она обняла его. Крепко. Прижалась всем телом.

— Я тоже, — прошептала она. — Я тоже тебя люблю.

Он поцеловал её. Медленно, глубоко. И они стали раздеваться — сами, не спеша, глядя друг на друга.

В комнате было жарко от проходившей через неё кирпичной печной трубы. Юлька сняла кофту, майку, джинсы. Осталась в белье. Сашка смотрел на неё — и в глазах у него было что-то такое, от чего у неё подгибались колени.

— Ты красивая, — сказал он тихо. — Очень.

Она сняла бельё. Осталась совсем голая. И не стеснялась. Потому что с ним — не стеснялась.

Он подошёл. Взял её лицо в руки. Поцеловал в кончик носа. Потом в губы. Потом в шею. Спустился ниже — к груди, к животу. Опустился на колени. Поцеловал её ноги — от щиколоток до бёдер. Долго, нежно, благоговейно.

А потом была любовь. Снова и снова. Всю ночь.

Они не спали. За окном темнота сменялась серым рассветом. Печь давно погасла, но им было тепло — друг от друга. Юлька лежала в его руках, уткнувшись носом в его плечо. Сашка гладил её по волосам — медленно, лениво.

— С Новым годом, — прошептал он.

— С Новым годом, — ответила она.

— Как думаешь, каким он будет?

— Хорошим. — Она подняла голову, посмотрела на него. — Самым хорошим.

— Почему?

— Потому что мы вместе. А значит — всё будет хорошо.

Он улыбнулся. Поцеловал её в лоб.

— Ты права. Всё будет хорошо.