За окном вставало солнце — бледное, зимнее, но яркое. Первое утро нового года. Первое утро их новой жизни было тихим. За окном — снег, солнце, бледное зимнее небо. В комнате — прохладно: печь давно погасла, и тепло ушло. Юлька лежала под одеялом, прижавшись к Сашкиному плечу. Он спал — ровно, глубоко, с открытым лицом, будто ему снилось что-то хорошее.

Она смотрела на него и думала. О том, что было. О том, что будет. О том, что он сказал вчера — «я тебя люблю». И о том, чего она боялась сказать сама.

Мысль эта сидела в ней давно. С самого колхоза. С той ночи в бане. С того момента, когда он вошёл в неё — и она поняла, что для него это, может быть, важно. А для неё — уже нет. Потому что не в первый раз.

Она боялась. Боялась спросить. Боялась, что он поймёт — и уйдёт. Боялась, что он уже понял — и молчит. Боялась, что кто-то ему скажет. Что кто-то из девчонок — из тех, кто завидует, кто смотрит на неё злыми глазами, — возьмёт и доложит: «А знаешь, твоя Юлька-то... не целка. Ещё до тебя была. С кем-то. Где-то».

И тогда — всё. Тогда он уйдёт. Потому что для парня это важно. Для такого парня — особенно. Красивый, гордый, первый на курсе. Ему нужна чистая. Непорочная. А она... она не такая.

Юлька вздохнула. Тихо, чтобы не разбудить. Но он проснулся.

— Ты чего? — спросил он хрипло, не открывая глаз.

— Ничего. Спи.

— Не сплю. — Он повернулся к ней. Открыл глаза — голубые, сонные, тёплые. — Ты чего не спишь?

— Думаю.

— О чём?

— Да так... ни о чём.

Он помолчал. Потом сел на кровати. Посмотрел на неё внимательно.

— Нет, ты скажи. Я же чувствую, что тебя что-то очень тревожит.

Юлька отвернулась. Уставилась в стену.

— Ничего меня не тревожит.

— Юлька. — Он взял её за руку. — Я же вижу. Ты вчера весь вечер была какая-то... не такая. Я думал, это из-за дачи, из-за родителей. Но ты и сейчас... — он помолчал. — Скажи. Пожалуйста.

Она закрыла глаза. Сердце колотилось. Сказать? Или промолчать? Если сказать — всё разрушится. Если промолчать — будет мучиться. Всю жизнь. Пока кто-нибудь не скажет за неё.

— Я боюсь, что ты меня бросишь, — выпалила она. — Рано или поздно.

Он замер. Потом нахмурился.

— Почему?

— Ну, я не знаю... — Она села, подтянула колени к груди. — Ты сам поймёшь. Или тебе рано или поздно доложат. Скажут, что я досталась тебе... порченная.

— В смысле порченная? — Он усмехнулся. — Ты вон какая у меня черноволосая красавица. Маленькая, но аппетитная.

— Саша, ну ты же понял, — она смотрела в сторону, — когда мы это... первый раз. Что я не это... ну, в общем...

— Что ты оказалась не девственница? — сказал он сам. Спокойно. Без злости. Без удивления.

— Ну, в общем, да...

Он помолчал. Юлька ждала. Сердце билось где-то в горле. Сейчас. Сейчас он скажет что-то. Что-то такое, после чего всё изменится.

— И что? — спросил он.

— Что «и что»?

— И что с того? — Он пожал плечами. — Юлька. Для меня это не имеет никакого значения.

Она подняла глаза. Смотрела на него — непонимающе.

— Не имеет?

— Нет. — Он покачал головой. — Я люблю тебя такой, какая ты есть. Всю. Со всем, что было. Со всем, что будет. Ты понимаешь?

— Но...

— Что «но»? — Он взял её лицо в руки. — Юлька. Ты думаешь, я не понимаю? Ты думаешь, я не заметил? Заметил. В ту ночь, в бане. И знаешь что? Мне было хорошо. С тобой. Потому что это была ты. А не какая-то там... недотрога.

Она молчала. Слёзы подступали к глазам.

— Я уверен, — продолжал он, — что и для тебя это не имеет значения. Раз ты со мной. Всё в прошлом. Понимаешь? Всё. В прошлом.

— Саша...

— В конце концов, — он усмехнулся, — ты тоже у меня не первая.

Юлька замерла. Потом фыркнула. Потом засмеялась — сквозь слёзы.

— Кто бы сомневался!

— Вот, ты злишься. — Он покачал головой. — Прости. Теперь я только твой. Только твой.

Он откинул одеяло. Сполз с кровати — вниз, на пол. Встал на колени перед ней. Взял её ногу.

— Я всегда буду у твоих ног, — сказал он тихо. — Только у твоих.

И поцеловал. Сначала одну ногу — подъём стопы, пальцы, щиколотку. Потом другую. Медленно, благоговейно, как всегда.

Юлька смотрела на него — на его склонённую голову, на светлые волосы, на вихор на затылке. И чувствовала, как что-то внутри неё разжимается. То, что сжималось годами. То, что болело. То, чего она боялась.

— Ладно, — сказала она. — Прощен.

Он поднял голову. Улыбнулся.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что сказала. За то, что не стала молчать. Я же чувствовал — что-то не так. А теперь... теперь всё.

Она кивнула. Слёзы всё ещё текли по щекам, но она улыбалась.

— Саша.

— Что?

— Иди сюда.

Он поднялся с колен. Сел рядом. Обнял её. Крепко, тепло.

— Я тебя не брошу, — сказал он тихо. — Никогда. Слышишь? Никогда.

— Слышу.

— И не думай больше об этом. Ни о прошлом. Ни о том, кто что скажет. Плевать. Поняла?

— Поняла.

— Вот и хорошо.

Он поцеловал её в лоб. Потом в нос. Потом в губы.

— А теперь, — сказал он, — пошли вниз. Печь затопим. Кофе сварим. У нас ещё целый день впереди.

— Целый день?

— Целый год, — поправил он. — Целый год впереди. И мы проведём его вместе.

Юлька улыбнулась. И поняла, что не боится. Ничего теперь не боится. Ни слухов, ни сплетен.

Она даже немного обалдела от такого оборота. Не она — а он просил у неё прощение. За прошлое. За то, что было до неё. Будто это она должна была злиться. Будто это она должна была решать — простить или нет.

Она посмотрела на него. На его лицо — спокойное, открытое. На его глаза — голубые, ясные. И подумала: «Господи. Спасибо. За него. За то, что он такой. За то, что он — мой».

А потом взяла его руку и поцеловала.

— Мой, господин...

— Пошли, госпожа!

И они пошли вниз — топить печь, варить кофе, встречать первый день нового года. Вместе.

День прошёл медленно и лениво. Они почти не выходили из дома — только раз, днём, когда солнце выглянуло из-за туч, вышли на крыльцо, постояли, вдыхая морозный воздух. Озеро за домом было затянуто льдом, припорошено снегом. Тихо. Пусто. Только они.

Вернулись в дом. Юлька разогрела остатки вчерашнего ужина. Они ели не спеша, сидя на полу у печи, на старом ковре. Пили чай с конфетами, которые Сашка нашёл в буфете — карамельки, слипшиеся в комок.

— Вкусно, — сказала Юлька, разворачивая очередную.

— Это ещё с лета остались. Мама всегда запас оставляет.

— Хорошо у вас тут.

— Ага. — Он посмотрел на неё. — Я рад, что ты здесь.

Она улыбнулась. Придвинулась ближе. Положила голову ему на плечо.

Так они и сидели — молча, глядя на огонь. За окном темнело. День заканчивался.

К вечеру еда закончилась. Салаты доели, курицу доели, хлеб доели. Осталась только банка солёных огурцов, но их есть без ничего было невкусно.

— Ну что, — сказал Сашка, заглядывая в холодильник, — у нас с тобой осталась только любовь.

— Неплохой рацион, — засмеялась Юлька.

Он обернулся. Посмотрел на неё. И в глазах у него загорелось что-то такое, от чего у неё внутри всё перевернулось.

— Иди сюда, — сказал он тихо.

Она подошла. Он взял её за руку. Повёл наверх — в спальню.

В комнате было тепло — печь натопилась за день, и жар поднимался вверх, к потолку. Сашка закрыл дверь. Обернулся.

— Ты знаешь, — сказал он, — я весь день об этом думал.

— О чём?

— О тебе. — Он шагнул к ней. — О твоём теле. О том, какая ты.

Юлька почувствовала, как краснеет. Он подошёл вплотную. Обнял. Поцеловал — медленно, глубоко.

А потом они разделись. Не спеша. Глядя друг на друга.

Сашка опустился перед ней на колени. Поцеловал её ноги — как всегда, долго, благоговейно. От щиколоток к коленям. От коленей — выше. К бёдрам.

Юлька стояла, чувствуя, как его губы движутся по её коже. Внутри разливалось тепло. Она положила руки ему на голову — просто чтобы держаться.

Он поцеловал её низ живота. Осторожно, нежно. Потом — ниже. Она вздрогнула. Он поднял глаза.

— Можно?

Она кивнула. Не могла говорить.

Он зарылся лицом. И стал лизать — самозабвенно, жадно, будто пробовал что-то невероятно вкусное. Юлька задохнулась. Она и представить себе не могла, чтобы парень так... Так — с ней. Для неё. Чтобы вот так — лицом, губами, языком — туда. Она думала, что это стыдно. Что это некрасиво. Что так не делают. Но он делал. И это было... невероятно.

Она забилась в экстазе. Прижала его голову к себе — крепко, обеими руками. Застонала — громко, не сдерживаясь. В доме никого не было. Только они.

— Саша... — выдохнула она. — Саша...

Он не останавливался. Продолжал — медленно, ритмично, будто знал точно, что нужно. Юлька чувствовала, как что-то внутри неё поднимается — волной, горячей, огромной. И накрывает с головой.

Она вскрикнула. Выгнулась. И замерла — на несколько секунд, показавшихся вечностью.

Потом обмякла. Села на кровать. Тяжело дышала.

Сашка поднял голову. Посмотрел на неё. Улыбнулся — мокрыми губами, счастливыми глазами.

— Я чуть не задохнулся, — сказал он.

Юлька засмеялась — слабо, обессиленно.

— Прости, милый. Так хорошо было...

— Мне тоже. — Он поднялся с колен. Сел рядом. — Ты у меня сладкая. Вся. Но там особенно.

Она фыркнула. Толкнула его в плечо.

— Саша!

— Что? Правда.

Они засмеялись оба. Юлька прижалась к нему. Уткнулась носом в шею.

— Я и не знала, что так бывает, — сказала она тихо.

— Как?

— Ну... так. Чтобы парень... туда... лицом...

— Тебе понравилось?

— Очень.

— Вот и хорошо. — Он поцеловал её в макушку. — Я буду делать это часто. Если ты не против.

— Я не против.

Он помолчал. Потом вдруг встал с кровати. И опустился на пол — не на одно колено, а на оба.

— Саша? Ты чего?

Он смотрел на неё снизу вверх. Серьёзно. Торжественно.

— Юлька, — сказал он. — Выходи за меня.

Она замерла.

— Что?

— Выходи за меня замуж, — повторил он. — И я буду делать тебе так постоянно.

Она смотрела на него. Не понимала. Шутит? Или серьёзно?

— Саша, ты...

— Я серьёзно. — Он взял её руку. — Юлька. Я знаю, мы ещё молодые. Я знаю, что рано. Но я не хочу ждать. Я хочу, чтобы ты была моей. Не просто так. По-настоящему. Чтобы никто не мог сказать, что ты — не моя.

— Саша...

— Выходи за меня. Пожалуйста.

Она молчала. Сердце колотилось. В голове — пусто. Только его лицо — снизу вверх, смотрящее на неё. Только его рука — в её руке.

— Ну, если так... — сказала она медленно. — Если так будешь делать..., то я согласна! – и она засмеялась

Он выдохнул. Улыбнулся — широко, счастливо.

— Да?

— Да.

— Благодарю, моя королева!

Он наклонился. И снова принялся целовать её ноги — в порыве благодарности, страстно, быстро. Одну, потом другую. Подъём стопы, пальцы, щиколотку.

Юлька смеялась. Слёзы текли по щекам — от счастья. Она смотрела на него — на этого красивого парня, который стоял перед ней на коленях и целовал её ноги, — и думала: «Это со мной. Это правда».

— Саша, — сказала она.

— Что?

— Хватит уже. Иди сюда.

Он поднялся. Лёг рядом. Обнял.

— Я тебя люблю, — сказал он.

— Я тебя тоже.

— Мы поженимся.

— Поженимся.

— И будем жить долго и счастливо.

— Долго и счастливо.

Он поцеловал её. И они уснули — в обнимку, под тёплым одеялом, в доме у озера. Первый день нового года заканчивался. А впереди была целая жизнь.

Знакомство с родителями Сашка устроил в середине января. Юлька волновалась так, что руки тряслись. Она гладила платье — единственное приличное, тёмно-синее, с белым воротничком, — и не находила себе места.

— Наташка, — стонала она, — а если я им не понравлюсь?

— Не понравишься — значит, они дураки, — отрезала Наташка. — А Сашка тебя всё равно не бросит. Он же на тебе женится.

— Вот именно! Что если они скажут — рано? Что если не благословят?

— Тогда вы поженитесь без благословения. Всё.

— Наташка!

— Что? Правда.

Маринка, сидевшая на кровати с учебником, подняла глаза.

— Юлька, — сказала она тихо. — Всё будет хорошо. Ты хорошая. Они это увидят.

Юлька выдохнула. Кивнула.

Квартира Дебрянских была на пятом этаже панельной девятиэтажки. Обычная — две комнаты, кухня, балкон. Юлька ожидала чего-то другого — может быть, мрамора, хрусталя, антиквариата. Но нет. Простая мебель, ковёр на стене, сервант с посудой, книги на полках. Уютно. По-семейному.

Дверь открыла Мария Гавриловна. Женщина лет сорока, высокая, статная, с красивыми светлыми волосами. Юлька сразу поняла, в кого Сашка такой. Та же стать, те же правильные черты лица, тот же взгляд — спокойный, внимательный.

— Здравствуйте, — сказала Юлька. — Я Юля.

— Здравствуй, Юлечка, — Мария Гавриловна улыбнулась. — Проходи. Саша много о тебе рассказывал.

В комнате их ждал отец — Андрей Николаевич. Высокий, подтянутый, в рубашке с галстуком. С поседевшими у висков волосами, с короткой стрижкой, с тем же волевым подбородком, что и у сына.

— Здравствуйте, — он поднялся навстречу. — Андрей Николаевич. Очень рад.

Он взял её руку. Поцеловал — не формально, а как-то по-настоящему, тепло и галантно.

— Проходите, проходите. Стол уже накрыт.

Стол был богатый. Салаты, закуски, горячее. Мария Гавриловна хлопотала на кухне, Андрей Николаевич помогал — подавал тарелки, отодвигал стулья.

За столом Юлька наблюдала. И понимала — вот оно. Вот откуда Сашка такой.

Андрей Николаевич ухаживал за женой так, будто они только что познакомились. Накладывал ей салат — аккуратно, красиво. Подливал вино — в её бокал, не в свой. Иногда ловил её руку и целовал — просто так, между делом, будто это было для него естественно, как дышать.

Мария Гавриловна улыбалась. Смущалась — чуть-чуть, по-молодому. И Юлька подумала: «Он же и ноги ей целует. Наверняка. Каждый вечер. А она... она этого заслуживает».

Потому что Мария Гавриловна была красивой. По-настоящему. Статная, с высокой причёской, с правильными чертами лица. С достоинством — не напускным, а настоящим.

Сашка сидел рядом с Юлькой. Держал её за руку под столом. Иногда смотрел на неё — и улыбался.

За столом говорили о разном. Об институте, о работе — Андрей Николаевич с Марией Гавриловной работали в одном КБ, инженерами. О колхозе, где ребята познакомились. О даче, где они провели две ночи.

— А ты, Юля, — спросил Андрей Николаевич, — чем увлекаешься?

— Да так... — Юлька пожала плечами. — Ничем особенным.

— Она поёт, пела раньше — сказал вдруг Сашка.

— Саша! — Юлька толкнула его в бок.

— Что? Правда. Поёт? И на гитаре играет? – спросил Андрей Николаевич заинтересованно.

— У нас есть гитара, — оживилась Мария Гавриловна. — Саша, принеси.

— Да не надо...

— Надо, — сказал Андрей Николаевич. – Я сам принесу.

Появилась гитара. Юлька держала её в руках — старую, с потёртым грифом. Она не собиралась ничего петь. Но вино за знакомство — выпитое, может быть, чуть больше, чем следовало, — ударило ей в голову. И она запела.

Романс. «А напоследок я скажу...»

Голос у неё был — не сильный, но чистый, глубокий. С той самой цыганской хрипотцой, которая досталась ей от предков. Она пела, закрыв глаза, и не видела, как затихли все за столом. Как Мария Гавриловна прижала руки к груди. Как Андрей Николаевич смотрел на неё — с восхищением.

Когда она закончила повисла тишина. Потом Андрей Николаевич выдохнул.

— Ну, Саша, — сказал он тихо. — Это бриллиант. Ты ей туфельки должен целовать.

— Просто у меня в роду были цыгане, — объяснила Юлька, смущённо возвращая гитару. — Это генетическое...

— А туфельки я ей буду целовать на свадьбе, — заявил Сашка. — При всех!

— Саша! — всплеснула руками Мария Гавриловна.

— Что? Я серьёзно.

Андрей Николаевич засмеялся. Поднял бокал.

— Ну, тогда — за свадьбу. За молодых.

Выпили. Мария Гавриловна вытерла глаза платком — растрогалась.

— Юлечка, — сказала она. — А ты нас с Андреем не бойся. Мы не строгие. Мы... мы рады. Правда.

— Спасибо, — прошептала Юлька.

— И родителям своим передай — пусть не волнуются. Мы их девочку не обидим.

Юлька кивнула.

Вечером Сашка пошёл её провожать. Шли пешком — от его дома до общежития было две остановки. Держались за руки. Молчали.

— Ну как? — спросил он. — Понравились тебе мои?

— Очень. — Юлька прижалась к его плечу. — Твой папа... он такой галантный.

— Это да. — Сашка усмехнулся. — Он маме до сиз пор руки целует. Каждый день.

— А ты... — Юлька запнулась. — Ты тоже?

— Что?

— Ну... руки. Маме. Целуешь?

Сашка помолчал. Потом засмеялся.

— Юлька! Это же мама.

— Я знаю. Но... — она замялась. — Ты же видел, как отец за ней ухаживает. И ты — такой же. Я подумала...

— Ну, бывает, — сказал Сашка. — Целую. Иногда. Это же... это нормально. Она же моя мама. Я её люблю.

Юлька кивнула. Прижалась крепче.

— Хорошая у тебя семья.

— Теперь и твоя тоже, — сказал он. — Они согласны. Я говорил с ними. Ещё до того, как тебя привести. Они не против.

— А я боялась.

— Чего?

— Что скажут — рано. Или не понравлюсь. Что не благословят.

— Не сказали. — Он остановился. Повернул её к себе. — Юлька. Осталось только твоих родителей спросить. Ты готова?

Она посмотрела на него. На его лицо — серьёзное. И поняла: готова. Всё готова. С ним — всё.

— Готова, — сказала она.

Он поцеловал её. Под фонарём, в снегу. И она целовала его в ответ — счастливая, любимая.

— Ну что, — сказал он, отстраняясь. — Поедем к твоим?

— Поедем.

— В следующие выходные?

— В следующие.

Он взял её за руку. И они пошли дальше — к общежитию и к своему к будущему.

К родителям Юльки поехали в конце января. В субботу утром сели на электричку — до её городка было часа два с половиной. Юлька волновалась так, что не могла сидеть на месте. То вставала, то садилась, то смотрела в окно, то теребила край куртки.

— Юлька, — Сашка взял её за руку. — Успокойся. Нормально всё будет.

— Саша, — она посмотрела на него серьёзно. — Они у меня простые. Папа — водитель. Мама — учительница. У нас дом — не квартира. Двор — с курами, с сараем. Ты... ты не привык к такому.

— Юлька. — Он усмехнулся. — Я на картошке месяц прожил. В клубе сельском. С клопами. Меня уже ничем не испугаешь.

Она улыбнулась. Чуть-чуть.

Городок был маленький — райцентр. Улицы с одноэтажными домами, садами, заборами. Юлькин дом стоял на краю — белый, с резными наличниками, с палисадником, где летом росли цветы. Сейчас, зимой, всё было в снегу, но уютно, по-домашнему.

У калитки их встретил отец — Николай Петрович. Крепкий мужчина, в ватнике, с обветренным лицом. Посмотрел на Сашку — оценивающе, снизу вверх.

— Здравствуйте, — сказал Сашка. — Александр.

— Николай, — отец протянул руку. Пожал — крепко, по-мужски. — Проходите.

В доме пахло пирогами. Мама — Валентина Сергеевна — хлопотала у печи. Услышав шаги, обернулась. И замерла.

Юлька знала этот взгляд. Мама смотрела на Сашку — и не могла отвести глаз. Высокий, красивый, в пальто, с правильными чертами лица. Такой в их городке не водился. Такого она видела только в кино.

— Здравствуйте, Валентина Сергеевна, — сказал Сашка. И шагнул к ней. Взял её руку. Наклонился. Поцеловал.

Мама ахнула. Руку отдёрнула — инстинктивно. Потом прижала к груди.

— Ох... — выдохнула она. — Что вы... не надо...

— Надо, — сказал Сашка серьёзно. — Спасибо, что вырастили такую дочь.

Мама смотрела на него. Хлопала глазами. Потом обернулась к Юльке.

— Юля... — прошептала она. — Это... это кто?

— Мама. Это Саша. Я же тебе писала.

— Ты писала, что он красивый. Но ты не писала, что он... такой.

Сашка засмеялся. И этот смех — искренний, тёплый — разрядил обстановку.

— Давайте я разденусь, — сказал он. — И помогу чем-нибудь.

— Ой, да что вы... — засуетилась мама. — Проходите, проходите в комнату. Сейчас на стол соберу.

За столом Сашка был сама галантность. Подавал стулья. Накладывал в тарелки. Спрашивал про жизнь, про работу. Слушал внимательно — про папины рейсы, про маминых учеников, про то, что в этом году зима снежная, а весна, наверное, будет поздняя.

Отец сначала смотрел на него настороженно — мужик есть мужик, что с него взять. Но к концу обеда оттаял. Даже рассказал пару баек из своих поездок. Сашка смеялся — искренне, не наигранно.

А потом мама увела Юльку на кухню — «помочь с посудой».

— Юля, — сказала она, едва закрылась дверь. — Ты мне вот что скажи. Ты не выдумываешь?

— Что?

— Ну... как он за тобой ухаживает. Ты же писала... — мама понизила голос. — Что он тебе ноги целует.

— Целует, мама. Правда.

— Да быть того не может! — мама всплеснула руками. — Такой парень! Красавец! И — ноги? Твои?

— Мои.

— Юлька! — мама посмотрела на неё с подозрением. — Ты, может, это... придумала? Ну, чтобы похвастаться?

— Мама! — Юлька засмеялась. — Не придумала. Он это делает. Постоянно. Каждый раз, когда мы вместе. А еще он в колхозе мне ноги мыл.

Мама молчала. Смотрела на неё. Потом покачала головой.

— Скорее уж ты должна ему ноги мыть! — сказала она наконец. — Такой парень...

— А что я готова! — Юлька пожала плечами. — Но он хочет вот так. По-другому.

Мама села на табуретку. Вытерла руки о полотенце.

— Интеллигенция, — сказала она. Только одно слово. С каким-то странным выражением — не то восхищения, не то недоумения. — Интеллигенция...

— Мама...

— Что — мама? — она посмотрела на дочь. — Ты понимаешь, что тебе повезло?

— Понимаю.

— Такого парня... — мама покачала головой. — Красивый. Воспитанный. Из хорошей семьи. И тебя... тебя выбрал.

— Выбрал, — Юлька улыбнулась. — Мам. Я его люблю.

— Знаю, — мама вздохнула. — Вижу.

Помолчала. Потом сказала:

— А он тебя?

— И он меня.

Мама кивнула. Встала. Взяла полотенце.

— Ну что ж. Тогда пойдём. А то они там без нас соскучились.

Вечером, когда Сашка вышел подышать на крыльцо — отец подошёл к Юльке.

— Ну что, — сказал он. — Парень-то серьёзный.

— Серьёзный, пап.

— Любишь его?

— Люблю.

Отец помолчал. Посмотрел в окно — на Сашку, который стоял на крыльце, смотрел на звёзды.

— И он тебя?

— И он.

— Ну, тогда... — отец вздохнул. — Тогда женитесь. Чего уж там.

Он вышел на крыльцо. Юлька видела через окно, как он подошёл к Сашке. Сказал что-то. Сашка кивнул. Потом отец протянул ему руку — и они пожали друг другу. Крепко, по-мужски. По-настоящему.

Совсем поздно вечером, когда Сашка ушёл спать в комнату Юлькиного брата — тот был у бабушки, — мама зашла к Юльке.

— Ну что, — сказала она. — Благословили мы вас.

— Спасибо, мам.

— Свадьбу когда?

— Летом. В июне.

Мама кивнула.

Юлька обняла её. Крепко.

А в соседней комнате Сашка лежал на диване и тоже думал о свадьбе. И о том, как он будет целовать её туфельки. При всех. Как обещал.

До свадьбы оставалось меньше месяца. Июнь уже вступил в свои права — жаркий, зелёный, с тополиным пухом, который летел в окна общежития и оседал на подоконниках. Юлька с Наташкой и Маринкой готовились к сессии, но мысли были не об учёбе. Мысли были о свадьбе.

Платье Юлька уже выбрала — белое, простое, без кружев и рюшей. Купила в универмаге на втором этаже, в отделе для новобрачных. Продавщица, женщина в годах, с усталыми глазами, посмотрела на неё и сказала:

— Хорошенькая невеста. Платье тебе пойдёт.

Платье действительно шло. Юлька стояла перед зеркалом в примерочной, смотрела на себя и не узнавала. Девушка в зеркале была красивой. По-настоящему. Не просто миленькой, не просто симпатичной — красивой.

— Ну что? — спросила Наташка из-за занавески. — Как?

— Хорошо, — выдохнула Юлька. — Кажется, хорошо.

— Покажи!

Она вышла. Наташка ахнула. Маринка, которая пришла с ними, тихо сказала:

— Юлька... ты как принцесса.

Юлька засмеялась. Но в зеркало всё ещё смотрела — не могла отвести глаз.

Оставались туфли. Белые, нарядные, чтобы под платье. И чтобы — Юлька знала это точно — Сашке понравились. Потому что он будет их целовать. На свадьбе. При всех. Как обещал.

В субботу они пошли по магазинам. Сашка приехал за ней утром — свежий, в рубашке, с улыбкой.

— Ну что, невеста, — сказал он. — Пойдём искать твои туфельки?

— Пойдём.

Они начали с центрального универмага. Обувной отдел — на первом этаже, за стеклянными витринами. Туфли, туфли, туфли. Чёрные, коричневые, бежевые. Белых было мало — и все не те.

— Вот эти? — Сашка показал на лакированные лодочки с острым носом.

— Нет. Слишком острые.

— А эти?

— Без каблука.

— А эти?

— Саша, они с бантиком. Я же не школьница.

Он засмеялся. Поставил коробку обратно.

— Ладно. Идём дальше.

Они прошли ещё два магазина. В одном белые туфли были — но маленькие, на её ногу не налезали. В другом — были, но с таким тонким каблуком, что Юлька покачала головой:

— Я в них упаду.

— Я тебя поймаю, — сказал Сашка.

— Саша. Мне в них весь день ходить. И танцевать.

— Ладно, — согласился он. — Идём дальше.

Продавщицы смотрели на них с интересом. Молодой человек — высокий, красивый — ходил по отделу с коробками, ставил их перед девушкой, опускался на колени. Помогал надеть туфлю. Застёгивал ремешок. Смотрел, как она стоит. Иногда говорил:

— Не то. Жмёт?

— Жмёт.

— Тогда снимаем.

И снова на колени. Снова коробка. Снова туфля.

В третьем магазине продавщица — молодая, с яркой помадой — не выдержала:

— Девушка, вам повезло. Такой кавалер! Не каждый будет на колени вставать.

Юлька улыбнулась.

— Я знаю.

Сашка поднял голову. Посмотрел на продавщицу.

— Это производственная необходимость. Ей же в этих туфлях замуж выходить. За меня. Так что я должен быть уверен, что они удобные.

Продавщица засмеялась. Юлька покраснела.

К обеду они устали. Прошли четыре магазина — и ничего. Юлька уже начала думать, что придётся брать что попало.

— Ещё один, — сказал Сашка. — В центральном универмаге. Там отдел для новобрачных. Может, там есть.

Они вернулись в центральный универмаг. Поднялись на второй этаж. Отдел для новобрачных — маленький, за стеклянной витриной, с платьями на манекенах и туфлями на полках.

Продавщица — женщина в годах, с усталыми глазами, та самая, что продала Юльке платье, — узнала её.

— А, невеста! — сказала она. Туфли ищете?

— Ищем, — сказал Сашка. — Белые. Нарядные.

— Есть у нас. — Она подошла к полке. Достала несколько коробок. — Вот. Смотрите.

Первая пара — белые лодочки, с закрытым носом, на среднем каблуке. Юлька померила. Покачала головой.

— Не то.

Вторая — белые туфли с ремешком, но на тонком каблуке. Тоже не то.

Третья — то, что нужно.

Белоснежные. На высоком и широком каблуке — устойчивом, удобном. С застёгивающимся ремешком на лодыжке. С открытой пяткой.

Сашка взял коробку. Поставил перед Юлькой. Опустился на колени. Достал туфлю. Надел ей на ногу. Застегнул ремешок.

— Ну-ка, встань, — сказал он.

Юлька встала. Прошлась. Туфли сидели идеально. Не жали. Не спадали. Каблук был устойчивый — в них можно было и ходить, и танцевать.

— Ну как? — спросила продавщица.

— Хорошо, — сказала Юлька. — Очень хорошо.

Сашка смотрел на её ноги. Долго. Потом поднял глаза.

— То, что нужно! — сказал он. — Будут видны твои милые пяточки, которые я буду целовать!

Продавщица ахнула. Юлька засмеялась.

— Хорошо. Берём.

Юлька сняла туфлю. Хотела положить в коробку, Но Сашка забрал туфельку у неё.

— Подожди.

Он взял туфлю и поцеловал её — в том месте, где кожаной стельки касалась Юлькина босая нога. Нежно, медленно.

Продавщица замерла. Юлька замерла. Даже воздух в отделе будто застыл.

Сашка поднял голову. Улыбнулся.

— Теперь можно и в коробку.

Он положил туфлю. Закрыл коробку. Встал с колен. Протянул Юльке руку.

— Ну что, невеста. Пойдём платить?

— Пойдём.

Продавщица смотрела им вслед. Когда они отошли к кассе, она покачала головой и сказала кому-то в подсобку:

— Вот это любовь. Не то что у некоторых.

Вечером Юлька принесла коробку в общежитие. Наташка с Маринкой тут же набросились:

— Показывай!

Она открыла. Достала туфли. Белые, красивые, с открытой пяткой.

— Ох, — выдохнула Наташка. — Красота!

— А он их уже поцеловал, — сказала Юлька.

— Что?!

— Ну... — Юлька замялась. — Туфлю. Прямо в магазине. При продавщице.

Наташка засмеялась. Маринка покраснела.

— Юлька, — сказала Наташка. — Ты понимаешь, что тебе несказанно повезло?

— Понимаю.

— Нет, ты не понимаешь. Такого, как Сашка, — она обвела рукой комнату, — нет больше ни у кого. Он единственный. И он — твой.

Юлька села на кровать. Посмотрела на туфли — белые, нарядные.

— Знаю, — сказала она тихо. — Я знаю.

Она погладила туфельку. По тому месту, где её касались его губы. И улыбнулась. До свадьбы оставалось три недели. А она уже чувствовала себя самой счастливой невестой на свете.

За неделю до свадьбы Юлька поехала к родителям. Одна. Сашка остался в городе. Она обещала вернуться через три дня.

Поезд шёл медленно. За окном мелькали поля, перелески, деревни — те же самые, что и в сентябре, когда они ехали в колхоз. Только теперь всё было зелёным, летним, другим. Юлька смотрела в окно и думала.

Она думала о том, что через неделю станет женой. Женой Сашки Дебрянского. Самого красивого парня на курсе. Того, кто мыл ей ноги. Того, кто целовал её туфли в магазине. Того, кто сказал: «Я всегда буду у твоих ног».

Дома её встретили как героиню. Мама напекла пирогов, папа достал из погреба банку варенья, брат смотрел на неё с уважением.

Вечером она пошла гулять. Одна. По улицам, которые знала с детства. Мимо школы, мимо клуба, мимо стадиона, где когда-то бегала на физкультуру. Всё было знакомым — и в то же время чужим. Будто она смотрела на это со стороны. Будто это было не с ней.

И тогда она вспомнила. Не захотела — само пришло. Как это было. Тогда. С Мишкой. Она не думала об этом раньше. Запретила себе — и забыла. Но сейчас, за неделю до свадьбы, — вспомнила. Ярко, до тошноты.

Было лето. Ей только что исполнилось шестнадцать. День рождения у друзей — на даче, с вином, с музыкой, с костром. Её подпоили. Она не заметила, как. Просто в какой-то момент стало весело, легко, а потом — темно.

Очнулась в постели. Голой. Рядом — Мишка. Одноклассник. Тот, с кем она за одной партой сидела три года. Она боялась закричать, ей почему-то было стыдно, от того, что она вот так голая, пьяная. И отдалась. Без любви. Потом он спал — или делал вид, что спит. Она лежала и смотрела в потолок. И не могла пошевелиться.

Ей было стыдно. Не за него — за себя. За то, что она вот так в чужой постели. За то, что не помнит, как это случилось. За то, что не закричала. Не остановила. Не убежала.

Она оделась. Тихо. Вышла. И пошла домой — по пустой улице, под утро, босиком, с туфлями в руке. И плакала. Всю дорогу. Беззвучно, чтобы никто не услышал.

Потом Мишка боялся. Смотрел на неё в школе — испуганно. Ждал, что она заявит. Что будет суд, разбирательство. Что его посадят.

Но она не стала. Не могла. Стыд — он был сильнее. Сильнее страха. Сильнее справедливости. Она просто замолчала. Забыла. Спрятала.

И вот — вспомнила.

Она шла по улице и не видела ничего. Только свои мысли. И вдруг — он. Мишка. Навстречу. С сумкой из магазина. Взрослый уже.

Он тоже её увидел. Остановился.

— Привет, Мишка, — сказала она. Сама не знала, зачем. Просто сказала.

— Здравствуй, Юля... — он смотрел на неё. Настороженно. Как тогда.

— Как ты? Учишься, работаешь?

— Работаю. — Он опустил глаза. — На заводе. А ты?

— А я вот замуж выхожу.

Он поднял глаза. Что-то в них мелькнуло — удивление? облегчение? боль?

— Поздравляю.

— Спасибо.

Помолчали. Юлька смотрела на него — и не чувствовала ничего. Ни злости. Ни обиды. Только усталость.

— Я тебе нравилась? — спросила она вдруг.

Он вздрогнул.

— Очень.

— А что ж ты так?

Он молчал. Долго. Потом сказал:

— Прости...

— Простила уже, — она усмехнулась. — Ну, пока!

— Пока.

Он пошёл дальше. Не обернулся. И она не обернулась.

Дома она сидела на кровати и смотрела в окно. Думала: рассказать Сашке? Или нет? С одной стороны — он должен знать. Он её муж. Будущий муж. Он имеет право знать всё.

С другой — зачем? Что это изменит? Прошлое — оно прошлое. Она не хочет его впускать в их жизнь. Не хочет, чтобы он смотрел на неё другими глазами. Не хочет, чтобы жалел. Или злился. Или — хуже — шёл разбираться с Мишкой.

Она вспомнила Сашку. Его лицо. Его руки. Его голос — «я тебя не брошу, никогда». И поняла: не расскажет. Не потому, что боится. А потому, что это её прошлое. Её боль. Её стыд. И она имеет право оставить это при себе.

— Дура ты, Юлька, — сказала она сама себе. — Не рассказывай. Живи дальше.

И легла спать.

Ночью ей приснился сон. Странный. Не страшный — нет. Просто странный.

Будто она снова там — на той даче, в той постели с Мишкой. Только теперь рядом и Сашка. И он смотрит на неё — не с жалостью, не с ужасом. С нежностью. С той самой нежностью, с которой он всегда смотрит на неё.

Он берёт её за руку. И говорит:

— Всё хорошо. Ты моя. Всё хорошо.

Она проснулась утром — с сухими глазами. С лёгким сердцем.

И поняла: всё будет хорошо. Сашка примет её любую.

В то же время, когда Юлька была у себя дома в своём городе с родителями Сашка тоже докладывал матери на кухне, как обстоят дела с подготовкой к свадьбе.

— Садись за стол, — распорядилась мать. — Рассказывай.

— Всё хорошо. Платье купили. Туфли вот выбирали.

— Туфли? — мама оживилась. — Какие?

— Белые. На каблуке. С открытой пяткой. — Он улыбнулся. — Красивые. Ей идут.

— А она их мерила?

— Мерила. Я помогал.

— Помогал? — мама подняла бровь.

— Ну да. — Сашка пожал плечами. — Носил коробки. Надевал ей туфли. Застёгивал ремешок.

Мама смотрела на него. Долго. Потом покачала головой.

— Ты весь в отца.

— А что такого?

— Ничего. — Она улыбнулась. — Просто... я помню, как твой отец за мной ухаживал. Тоже туфли мне надевал. И ноги целовал.

— И сейчас целует.

— Целует, — согласилась мама. — До сих пор.

— Ты знаешь, я тоже ей ноги целую. Юльке.

— Догадывалась. И что?

— И то. — Он посмотрел на неё. — Мне это нравится. Ей тоже. Это... это наше.

— Понимаю, — сказала мама тихо. Это... это нежность. Особая. Не всякий мужчина на такое способен.

— А я способен.

— Вижу. — Она улыбнулась. — Весь в отца.

— Ты это уже говорила.

— Говорила. И ещё скажу. — Она помолчала. — Ты хочешь быть у жены под каблуком. Как отец у меня.

— Да! — Сашка сказал это твёрдо. — А что в этом плохого? Я же вижу, как вы счастливы. Вы с отцом — вы же... вы же как одно целое. Он тебя слушает. Ты — его. Вы вместе. И это... это хорошо. Это правильно.

Мама вздохнула. Вытерла руки о фартук.

— Ну, дай Бог. Надеюсь, Юля умная девочка и будет повелевать тобой как ты того и хочешь.

— Очень хочу, — признался Сашка. — Но она пока ещё не готова стать такой как ты.

— А ты не торопи. — Мама села напротив. — Это не сразу приходит. Я тоже не сразу стала. Сначала мы просто любили друг друга. Потом — поняли, кто есть кто. И тогда уже... — она улыбнулась. — Тогда уже я стала повелевать. А он — с радостью подчиняться.

— И я хочу так же.

— Будет. — Она погладила его по руке. — Юля — умная девочка. Я её видела. Она справится. Только ты ей помоги. Не дави. Не требуй. Просто будь рядом. И показывай, что ты — её. По-настоящему. Тогда она сама всё поймёт.

— Спасибо, мам. – он поцеловал матери гладившую его руку.

— Не за что. — Она встала.

— Мам, а может ты ей подскажешь? Ну... как быть... как ты, повелительницей?

Мама засмеялась.

— Подскажу, — сказала она. — Обязательно подскажу. Перед свадьбой — поговорим с ней. По-женски.

— Спасибо.

Он встал и вышел. Мама стояла на кухне, смотрела ему вслед. И улыбалась.

А вечером она сказала мужу, когда он пришёл с работы:

— Наш сын женится на хорошей девочке.

— Знаю, — сказал он. — Она ему подходит.

— Подходит, — согласилась Мария Гавриловна. — И знаешь что? Он будет у неё под каблуком. Как и ты у меня.

Андрей Николаевич усмехнулся.

— Это хорошо. Это правильно.

Он подошёл. Взял её руку. Поцеловал.

— Мы с тобой хорошо живём, Маша. Дай Бог и им так же.

— Дай Бог, — сказала она. И добавила тихо: — Я ей помогу. Научу. Чтобы знала, как это — быть хозяйкой в доме и для своего мужа.

Андрей Николаевич посмотрел на неё. Улыбнулся.

— Ты у меня умница.

— Знаю, — сказала она.

Андрей Николаевич и Мария Гавриловна жили вместе уже двадцать три года. Поженились они рано — ей было девятнадцать, ему двадцать два. Оба учились в политехническом, оба потом попали в одно КБ. И с самого начала у них установился тот уклад, который для посторонних казался странным, а для них — единственно правильным.

Андрей Николаевич был мужчиной крупным, представительным, с волевым подбородком и спокойным взглядом. На работе его уважали, с ним считались, к его мнению прислушивались. Но дома — дома всё было иначе. Дома главной была Мария Гавриловна.

Это не было прихотью или игрой. Это был их осознанный выбор. Андрей Николаевич сам предложил такую жизнь — ещё в первые годы, когда они только начинали жить вместе. Он сказал ей тогда:

— Маша. Я хочу, чтобы ты была главной. По-настоящему. Чтобы я служил тебе. Не потому, что я слабый. А потому, что я тебя люблю. И хочу, чтобы ты это чувствовала каждый день.

Она сначала не поняла. Даже испугалась — не шутит ли он. Не проверяет ли её. Но он был серьёзен. И через месяц, когда она впервые сказала ему: «Андрюша, принеси мне, пожалуйста, чаю», — он встал, пошёл на кухню, заварил чай, принёс, поставил перед ней на стол. И опустился на колени.

— Что ты делаешь? — удивилась она.

— Служу тебе, — сказал он просто.

И с тех пор это стало их обычаем.

Он называл её «моя королева». Не в шутку, не с иронией — серьёзно, с той самой нежностью, которая была в нём всегда. Утром, когда она просыпалась, он уже стоял у плиты — варил кофе, готовил завтрак. Она шла на кухню, и он говорил:

— Доброе утро, королева.

И ставил перед ней чашку. Иногда — с сорванным заранее цветком. Иногда — просто с улыбкой.

Она ела, а он смотрел на неё. Иногда — вставал, подходил, целовал ей руку. Просто так, между делом. Или опускался на колени — прямо на кухонный пол, — и целовал её ногу. В тапочке. Или без.

— Андрюша, — говорила она. — Ну что ты...

— Я тебя люблю, — отвечал он. — Хочу, чтобы ты знала.

Домашнюю работу он делал сам. Всю. Мыл посуду, пылесосил, стирал, гладил. Ходил в магазин — с списком, который она ему писала. Готовил — по её указаниям. Если что-то было не так — она говорила, он исправлял. Без споров, без обид.

Он и правда любил это. Любил служить ей. Любил, когда она отдавала распоряжения — спокойно, уверенно, как и подобает королеве. Любил вставать перед ней на колени — при любом удобном случае.

Однажды их застала соседка — тётя Валя с третьего этажа. Зашла за солью, а Андрей Николаевич как раз стоял на коленях перед Марией Гавриловной и целовал ей ногу.

— Ой! — сказала тётя Валя. — Я... я не вовремя...

— Вовремя, — спокойно сказала Мария Гавриловна. — Соль в шкафу. Возьмите.

Тётя Валя взяла соль. Вышла. И потом полгода шепталась с соседками: «А ведь у Дебрянских-то — странно. Она сидит, а он перед ней на коленях. Целует ей ноги. Представляете?»

Соседки удивлялись. Кто-то осуждал. Кто-то завидовал. Но никто не понимал.

А Мария Гавриловна и Андрей Николаевич просто жили. Как жили всегда. По-своему. По-особенному.

Сашка вырос в этой атмосфере. С детства видел, как отец ухаживает за матерью. Как называет её «моя королева». Как встаёт перед ней на колени. Как целует ей ноги.

Он не считал это странным. Для него это было нормой. Так жили его родители. Так он хотел жить сам.

И когда он встретил Юльку — он понял, что нашёл ту, перед которой готов встать на колени. Ту, которой готов служить.

Он только надеялся, что она согласится. Что примет его таким. Что позволит ему быть у её ног. И когда она сказала «да» — он понял, что счастлив. По-настоящему. Как отец. Как мать. Как они. Теперь и у него будет своя черноволосая королева. Своё счастье быть ей покорным.

За два дня до свадьбы Юлька с Сашкой приехали к его родителям — отвезти кое-какие её вещи (ведь жить то теперь она будет у них) и обсудить последние детали церемонии. Андрея Николаевича дома не было — его срочно вызвали на работу, что-то случилось с проектом. Мария Гавриловна встретила их на кухне — в фартуке, с руками, выпачканными в муке.

— А, молодые! — сказала она. — Проходите. Саша, ты бы сходил в магазин. Нам к ужину нужно кое-что.

— Мам, я только что...

— Сходи, сходи. — Она посмотрела на него внимательно. — Продукты кончились. Список я написала. На холодильнике.

Сашка вздохнул. Посмотрел на Юльку.

— Я быстро.

— Иди, — сказала Юлька. — Я подожду.

Он вышел. Дверь за ним закрылась. И Мария Гавриловна обернулась к Юльке.

— Юлечка. — Голос у неё был другой — не суетный, а спокойный, серьёзный. — Сядь. Нам надо поговорить.

Юлька села на табуретку. Сердце ёкнуло.

— Я очень люблю своего сына, — сказала Мария Гавриловна. — И хочу, чтобы он был счастлив.

— Я тоже очень люблю Сашу, — сказала Юлька. — И тоже желаю ему счастья.

— Знаю. — Мария Гавриловна кивнула. — Вижу. Поэтому и говорю с тобой. Счастлив он может быть только у жены под каблуком. Под твоим каблучком, Юля. Постарайся стать для него госпожой.

Юлька замерла.

— Госпожой?

— Да. — Мария Гавриловна села напротив. — Ты, наверное, заметила, как у нас с Андреем Николаевичем устроено. Он служит мне. Во всём. Называет меня «моя королева». Встаёт передо мной на колени. Целует мне ноги. И он счастлив. По-настоящему счастлив. Потому что ему это нужно. Как воздух.

— Я знаю, — тихо сказала Юлька. — Саша мне рассказывал.

— И Саша — такой же. Весь в отца. Ему тоже нужно служить. Поклоняться. Быть у ног женщины. Твоих ног, Юля. — Она помолчала. — Ты должна это понять. И принять.

— Я... я не знаю, — Юлька опустила глаза. — Я не думала об этом так. Он мне ноги целует. И я... мне это нравится. Но чтобы повелевать...

— А ты уже повелеваешь, — сказала Мария Гавриловна. — Просто пока не замечаешь. Он же делает всё, что ты хочешь. Ты просишь — он делает. Ты говоришь — он слушает. Это и есть власть, Юля. Просто ты её ещё не осознала.

Юлька молчала.

— Я расскажу тебе, как это устроено, — продолжала Мария Гавриловна. — Как принимать его поклонение. Как повелевать им. — Она улыбнулась. — Например, когда ты приходишь домой — он должен встречать тебя стоя на коленях. Каждый день. Если ты уже дома — он встаёт перед тобой на колени и ждёт, пока ты подашь ему ногу. Для поцелуя. Это его радость. Его способ сказать, что он твой.

— Каждый день?

— Каждый. И не только это. Массаж стоп — ежедневно. Вечером. Он должен сесть перед тобой, взять твои ноги в руки и разминать их. Долго, тщательно. Пока ты не скажешь «хватит». А потом поцеловать. Каждый пальчик.

Юлька слушала. И чувствовала, как внутри что-то меняется. Будто открывалась дверь, о которой она не знала.

— Он должен слушаться и подчиняться во всём, — сказала Мария Гавриловна. — Во всём. Если ты говоришь — он делает. Без споров. Без возражений. Это не значит, что ты должна быть жестокой. Нет. Ты должна быть справедливой. Мудрой. Но главной. Всегда главной.

— Но Саша... — Юлька замялась. — Он же такой волевой. На курсе он... он лидер. Все его слушают.

— Волевой вне дома, — усмехнулась Мария Гавриловна. — А в семье — у твоих ног. Это не противоречие, Юля. Это... это особенность таких мужчин. Они сильные снаружи. И мягкие внутри. С теми, кого любят. С теми, кому доверяют. С тобой.

Юлька молчала. Переваривала.

— Ты готова? — спросила Мария Гавриловна. — Готова стать ему госпожой? По-настоящему?

Юлька подумала. О Сашке. О его руках. О его губах на её ногах. О том, как он смотрит на неё — снизу вверх, с нежностью, с преданностью. О том, как ей это нравится. Как ей хорошо от этого.

— Да, — сказала она. — Готова.

— Вот и молодец. — Мария Гавриловна улыбнулась. — Я в тебе не сомневалась.

Сашка вернулся через полчаса. С сумками, с продуктами. Вошёл на кухню.

— Ну что, — сказала Мария Гавриловна. — Мы обо всём договорились. — Она посмотрела на сына. — Можешь встать на колени и поцеловать ногу своей будущей жене.

Сашка поставил сумки на пол. Посмотрел на Юльку. Улыбнулся.

— С удовольствием.

Он подошёл. Опустился на колени перед ней. Взял её ногу. Снял туфельку. Поцеловал — подъём стопы, пальцы, щиколотку. Долго, нежно.

Юлька замерла. Её любимый — у её ног. На глазах у его матери. Это было... какое-то сказочное сумасшествие. Очень приятное. Очень.

— Ну вот, — сказала Мария Гавриловна. — Теперь всё правильно. — Она посмотрела на Юльку. — Запомни, Юля. Он твой. Полностью. С сегодняшнего дня и навсегда.

Сашка поднял голову. Посмотрел на Юльку.

— Она права, — сказал он. — Я твой. Всегда.

Юлька смотрела на него. На его лицо — открытое, счастливое. На его глаза — голубые, ясные. И чувствовала, как что-то внутри неё растёт. Что-то новое. Сильное. Властное.

Она положила руку ему на голову. Погладила.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда — вставай. И иди готовить ужин вместе с мамой. Я голодная.

Сашка засмеялся. Встал. Пошёл к сумкам.

— Что прикажешь, моя госпожа?

— Что-нибудь вкусное, — сказала Юлька. — И быстро.

— Будет сделано.

Мария Гавриловна смотрела на них. И улыбалась.

Свадьба была назначена на 2 июля. Погода стояла жаркая, солнечная — как по заказу. ЗАГС был в старинном здании с колоннами. У входа уже толпились гости. Студенты с их курса — Витька, сосед Сашки в колхозе, с ним ещё пара парней. Девчонки — Наташка, Маринка, ещё кое кто из группы. Родственники — Сашкины родители, Мария Гавриловна в красивом платье, Андрей Николаевич в костюме с галстуком. Юлькины — мама в нарядной кофте, папа в пиджаке, который он надевал только по большим праздникам.

Они вошли. Зал был большой с высокими потолками — с громадной люстрой, с ковровой дорожкой, со столом, за которым сидела женщина в строгом костюме — регистратор.

Марш Мендельсона грянул из динамиков. Юлька шла по дорожке, держась за руку Сашки.

— Дорогие друзья! — начала регистратор. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы стать свидетелями...

Юлька не слушала. Смотрела на Сашку. На его лицо. На его руки. На то, как он стоит — ровно, спокойно, уверенно.

— Согласны ли вы, Александр Андреевич, взять в жёны Юлию Николаевну?

— Согласен, — сказал Сашка. Громко, чётко.

— Согласны ли вы, Юлия Николаевна, взять в мужья Александра Андреевича?

— Согласна, — сказала Юлька. И улыбнулась.

— Объявляю вас мужем и женой!

Сашка наклонился. Поцеловал её. Долго, нежно. Гости зааплодировали.

Потом они два часа ехали на машинах в самый большой ресторан города. Салаты, закуски, советский деликатес красная рыба, горячее, торт. Водка, шампанское, вино. Стол жениха и невесты — в центре. Юлька с Сашкой сидели рядом. Наташка — справа от Юльки, Витька — слева от Сашки.

— Ну, — сказал Витька, поднимая рюмку, — за молодых!

— За молодых! — подхватили гости.

Выпили. Юлька пригубила шампанское — холодное, с пузырьками. Сашка выпил водку — залпом, как учили.

Начались тосты. Мария Гавриловна говорила красиво — про любовь, про семью, про то, что теперь у неё не один сын, а сын и дочь. Андрей Николаевич говорил коротко — про то, что желает им счастья, и чтобы всё у них было как у людей. Юлькина мама плакала. Папа говорил про то, что отдаёт дочь в хорошие руки.

Потом были танцы. Первый танец — жениха и невесты. Медленный вальс. Они кружились по залу, и все смотрели на них.

А потом — Сашка сделал заявление.

— Дорогие гости! — сказал он, когда музыка стихла. — Я хочу сказать несколько слов.

Все притихли.

— Я люблю свою жену. Очень. И я хочу, чтобы все знали: я собираюсь быть мужем-подкаблучником.

По залу пронёсся смешок. Кто-то ахнул. Кто-то засмеялся.

— И в доказательство этого...

Сашка опустился на колени. Прямо посреди зала, перед Юлькой. Взял её ногу — в белой туфельке. И поцеловал.

Гости зааплодировали. Кто-то засвистел. Витька заорал «горько!».

— А пяточку обещал целовать, когда туфли выбирали! — сказала Юлька громко.

Она повернулась. Согнула ногу в колене. Подобрала подол платья — чуть-чуть, чтобы была видна пятка. Розовая, гладкая, открытая — туфли-то с открытой пяткой.

Сашка, который ещё не поднялся с колен, наклонился. И чмокнул её пятку.

Гости зааплодировали ещё больше. Кто-то закричал «браво!». Мария Гавриловна улыбалась. Андрей Николаевич качал головой — но тоже улыбался. Юлькина мама прижала руки к груди. Папа смотрел с недоумением — но не осуждал.

— Вот так пара! — сказал кто-то из гостей. — Такой спектакль устроили!

— Это не спектакль, — сказал Сашка, поднимаясь. — Это жизнь. Наша жизнь.

Он обнял Юльку. Поцеловал. Гости закричали «горько!» — и они целовались снова и снова.

Первая брачная ночь была в квартире Сашкиных родителей — они ушли к соседям, оставив молодым свою спальню. Юлька вошла в комнату — и замерла. На кровати лежали лепестки роз. На столе — бутылка шампанского и два бокала. Свечи горели.

— Это мама постаралась, — сказал Сашка, обнимая её сзади. — Она у меня романтик.

— Мне нравится.

Он развернул её к себе. Поцеловал. Медленно, глубоко.

— Ты моя жена, — сказал он.

— А ты мой муж.

— Подкаблучник.

— Подкаблучник, — согласилась она. — Мой.

Он снял с неё платье. Медленно, не спеша. Платье упало на пол. Юлька осталась в белом белье. Сашка опустился на колени. Снял с неё туфли — по одной. Поцеловал ноги. Долго, благоговейно. Каждый пальчик.

— Я тебя люблю, — сказал он.

— И я тебя.

Он поднялся. Подхватил её на руки. Отнёс на кровать. Положил.

И всю ночь он целовал её ноги. Тысячу раз — может, больше. Сделал ей приятное языком — долго, нежно, пока она не забилась в экстазе. А потом они слились телами — медленно, глубоко, как одно целое.

— Я всегда буду таким, — прошептал он. — Нежным. Всегда.

— Я верю, — сказала она.

Утром они проснулись в обнимку. За окном светило солнце. Где-то на кухне гремела посудой Мария Гавриловна — готовила завтрак.

— Доброе утро, моя госпожа, — сказал Сашка.

— Доброе утро, мой подкаблучник.

Он засмеялся и поцеловал её в нос. Потом сполз с постели и стал целовать ей ноги. Нежно и почтительно, уже как жене. Как своей жене-госпоже.