Шло время. Зима сменилась весной, а после – летом. Жара в самом случалась оглушающая. Потом на пампасы обрушивался дождь, лил несколько дней так, что везде появлялась плесень и сухие дрова было просто не найти.

Однако же по ледяным ветрам, налетавшим в Германию с Северного моря, все равно не скучал.

Армия кормила и одевала меня. Жалование я тратил преимущественно на книги (довольно дорого) и выпивку (почти даром), и первый раз в жизни у меня стали появляться отложенные деньги.

Вы можете не поверить, но я даже погашал свои старые долги – уж не знаю, зачем мне это было нужно. Для душевного спокойствия, что ли?

Затем я собрал детекторный приемник, и прижав к уху слушал музыку из Пунта-Виктории, Буэнос-Айреса. Иногда через далекие грозы и помехи прорывался эфир Мадрида, Парижа, а совсем редко я слышал позывные Лондона и Берлина.

Тосковал ли я за родиной?.. Ничуть. Меня туда ничего не звало. Сначала я имел план, скопить денег, и, выйдя в отставку, вернуться в Германию, открыть пивную. Но позже я понял, что пивная в Пунта-Виктории – тоже неплохая идея.

Порой мне приходили письма из Европы: какие-то необязательные тексты. Родичи пытались разнюхать, как у меня дела, и не могу ли я помочь. Такие письма без ответа отправлялись в печь. Конверты я отдавал мальчишке, который чистил мне за это сапоги – он собирал марки.

Еще я научился и полюбил рыбачить. Маленькая мелкая речушка Рио-Мичи протекала через деревню, но в той реке и рыбка была мелкой и жалкой - мелкие словно шпроты тетры, иногда попадались некрупные бриконы. Водились также мелкие пресноводные осьминоги, называемые на местном диалекте зетима-хае. Ранее я никогда не слышал, чтоб головоногие селились в пресных водах, не слышал я подобного и в последующие года. Удивительно было то, что зетима-хаэ жили только в Рио- Птиванхаро и ее притоках, вроде той же Рио-Мичи, но никогда не встречались в реке Парагвай, куда впадала Рио- Птиванхаро.

Чтоб поймать большую рыбу, следовало идти к пограничной реке Рио-Птиванхаро – где-то километр через пампасы и еще два километра по сельве. Там также встречались тетры и зетима-хае, но бриконы клевали куда бодрее, да и были здесь крупнее. А если повезет – можно было поймать золотого дорадо. Но следовало опасаться электрических сомов и угрей.

Сначала я ходил к Рио-Птиванхаро со своими сержантами, потом сбегал от людей туда сам. Мой маузер был всегда при мне – говорили, что по ту сторону границы водятся ягуары, которые, в отличие от домашних кошачьих любят и умеют плавать. Впрочем, сообщали мне, если не дергать ягуара за усы, он не нападает на человека. Да и на нашу сторону они не перебираются.

— Брезгуют нами?.. – спросил я сержанта просто так, для поддержания разговора.

— Нет, нас охраняет Эль поро.

При этом сержант был абсолютно серьезен.

— Эль поро дель... - начал я вспоминать услышанное ночью.

— Каагуй, - напомнил сержант, и дополнил словом, ранее мной неслышанным. – Момутеха.

Я вспомнил туземный язык.

— Утешитель? – спросил я.

Сержант кивнул.

Я снова не отнесся к услышанному серьезно, полагая, что речь идет о каком-то смешении христианских сказаний со здешней мифологией.

И скоро на одной рыбалке, я явственно ощутил на себе чей-то взгляд. Это чувство иногда бывало ложным, но несколько раз на фронте спасало мне жизнь. Я протянул руку к сумке и поднял взгляд лишь тогда, когда ладонь обняла рукоять пистолета. Передо мной лежала река. Можно было списать все на ягуара, но гладь воды оставалась ровной, не плескалась даже рыба, а чувство чужого взгляда не исчезало. Будто нечто смотрело на меня из-под воды.

Я убрал предохранитель и медленно стал выбирать спусковой крючок.

И тут у другого берега из воды выпрыгнул брикон, пытаясь сбить плод с виноградного дерева. Наваждение исчезло, словно срезанное ножом. Однако же тот случай остался в памяти.

—

А в начале марта к нам форт прибыла инспекция в лице уставшего эль коронеля. Мои солдаты успешно продемонстрировали строевые экзерсисы, потом – меткую стрельбу. Инспектор поблагодарил меня за службу, и скоро я получил звание сегундо капитайо с соответствующей прибавкой к жалованию. С повышением звания мне предписывалось принять командование еще двумя гарнизонами – один восточнее в пятнадцати километрах по пыльной дороге был даже на четверть крупнее моего собственного, второй на юго-западе примерно равнялся моему и находился в семнадцати километрах. Таким образом, у меня появилось еще две квартиры, и количество женщин, которые готовы лечь в мою постель, увеличилось где-то втрое.

Дабы успешней управлять вверенными частями, я добился от командования прокладкой телефонной линии между фортами. И также хлопотал о введении в штат гарнизона трех коней, дабы я с ординарцем оперативно мог перемещается в заданной полосе. Мне дали одну кобылу, хотя позже добавили еще довоенный мотоциклет марки “Рилей”. Подозреваю, что мотоцикл мне отдали, поскольку никто не смог с ним совладать в столице департамента.

Кобыла прониклась духом здешних мест и скоро принесла мне жеребенка.

Вместе с мотоциклетом было доставлено письмо от тетки Хельги, которая до сего дня ничего не просила, но слал мне открытки на рождество. Она сообщала мне, что жива, держится молитвами племянников, включая и меня, разумеется. Сообщала, что моя кузина Надин и ее муж погибли скоропостижно в железнодорожной катастрофе, а их дочь, малышка Ирен, осталась сироткой.

Пока Ирен живет у тетки Хельги, но здоровье последней оставляет желать лучшего, неизвестно не осиротеет ли девочка второй раз за краткий срок.

Откуда-то тетка узнала, что долги я возвращаю, и спрашивала, не могу ли я принять участие в жизни несчастной девочки. Возможно, предполагала тетка, я собираюсь жениться или уже женат. В таком случае, я мог бы взять Ирен к себе в семью приемной дочерью.

Несколько дней я носил это письмо с собою и перечитывал его, брал, к слову, и на рыбалку, читал его у спокойной воды. Можно было, конечно, проигнорировать письмо, отправить его в печку. Я не был близок ни с теткой Хельгой, ни с Надин, а ее мужа или дочь вообще видел последний раз еще до войны – лет десять назад. Но простые слова тронули что-то светлое в моем сердце.

Конечно, ребенок ограничит мою свободу. Уже так свободно не приведешь выбранную сеньориту... С другой стороны, местные барышни мне приелись, а я мог уехать в командировку и посетить любовницу в другом гарнизоне или просто в округе.

В крайнем случае, можно было определить девочку в коллегию при католическом монастыре в Пунто-Виктории – какие-то знакомства и связи у меня появились и здесь. Я честно описал тетке условия своего обитания, не упоминая, безусловно, местный промискуитет. Я сообщил, что холост и даже не имею избранницы, что небогат, но согласен принять участие в судьбе девочки, упомянул и про коллегию. Тетушка была протестанткой, но мне все религии были чужды после того, что я видел на войне. К письму я приложил чек, выписанный на тетушку.

—

Гарнизон, что находился юго-западнее, именовался Паулее Рио-Рута, что с местной мешанины гуарани и испанского можно было перевести как Между-Рекой-и-Дорогой. Можно было бы сказать, что гарнизон и деревушка при ней находится еще более вглубь материка, но, если рассматривать внимательно карту, выходило, что она ближе к океану, чем мой штаб-квартира. Только тот океан был уже Тихим, а я в Пунто-Викторию прибыл все же по Атлантическому.

Еще ближе, чем ко мне, к Паулее Рио-Рута были горы, а упомянутая река в названии – та самая, что и у меня – Рио-Птивонхаро. Но там она была не столь широкой, а вода в ней – чище, но и холодней от вод, собранных в горах.

В этой деревне я встретил земляка – старого и тщедушного врача. Это был один из первых немецких коммунистов, знакомый вроде бы с Коршем, Грамши и даже самим Карлом Марксом, и, кстати, тезка последнего. Из Германии доктор был изгнан не то за идеи, не то сбежал от долгов. Сам доктор Карл говорил, что отправился сюда дабы среди примитивных, неиспорченных коммунистов строить коммунизм настоящий. Но местное маисовое пиво оказалось куда привлекательней Марксова учения.

Но это я узнал позже. Изначально доктор не встретил меня, как земляк встречает земляка вдали от родины. Напротив, он отнесся ко мне, как аборигены относятся к названным и пришлым.

Сначала мне было не до доктора Карла, я был занят тем, что налаживал гальванический телеграф между вверенными фортами.

И вот когда мы воздвигали очередной столб, меня укусила мышиная кобра. Вины ее в том не было: я засмотрелся на провода в вышине и наступил на несчастное пресмыкающееся, которое пряталось в высокой траве.

Зубы змеи прокусили обмотку на ноге, я тут же отсек ей голову мачете, которое носил здесь вместо сабли.

Как следует из названия, угрозу змея представляла только для крыс, местными ее яд считался неопасным. Но, видимо, в моей европейской крови не хватало какого-то фермента, которым обладали местные жители, и яд подействовал на меня несколько фатальней. Нога стала опухать, я едва успел стянуть ботинок, а штанину с обмотками пришлось просто срезать.

Я распорядился везти к доктору, но тот оказался мертвецки пьян. Тогда кто-то вспомнил, что в деревне на том берегу живет повитуха-знахарка, и хорошо бы ей показать укус. Я слабо сопротивлялся: ведь за рекой была другая страна, а военный, пересекший границу приглашения – это, можно сказать, вторжение.

Но меня никто не слушал. Меня погрузили на лодку и переправили через реку. На том берегу нас встречал наш коллега с нашивками капрала на расстегнутом кителе. Был бы он моим подчиненным, он бы получил взбучку, не взирая на мое плачевное состояние. Однако обстоятельства были другие, и узнав причину вторжения, он тут же принялся помогать выгрузить меня из лодки.

К тому времени опухлость поднялась выше колена, меня лихорадило. Я приказал перетянуть жгутом ногу у бедра. Это замедлило, но не прекратило действие яда.

Знахарка была на месте. Воображение мне рисовало старуху, ведьму с крючковатым носом.

Но это оказалась женщина, красота которой не оставила меня безразличным даже не смотря на мое состояние: женщина лет тридцати, с кучерявыми волосами, объемистым бюстом, не стесненными условностями цивилизации вроде бюстгальтера, широкими бедрами и тонкой талией. Платье выше колен, к тому же имеющее два разреза по бокам открывало сочную плоть мускулистых ног, подчеркивали рельефный задок. Кожа цвета кофе с молоком выдавало в ней наследницу разный народов. Что же, известно, что самыми красивыми в этих местах были кватеронки.

Ее дом также не походил на логово ведьмы из сказок: убрано, чисто, много света проникало через окна без стекол. Соломенные шторы были скатаны и подняты.

Узнав о моей беде, женщина без лишних разговоров прокалила на огне нож, и едва остудив его, сделала четыре длинных надреза на моей ноги – шрамы видно до сих пор. Далее женщина принялась разминать ногу, словно делать массаж.

Из раны стала вытекать густая словно сметана черная сукровица.

Когда она выжала ногу словно мы выжимаем лимон, она приготовила и дала мене какое-то пойло, в тысячу раз горше, чем кофе без сахара. Я пил его, женщина ослабила жгут, пустила кровь в ногу, когда раны закровоточили – снова затянула жгут и снова принялась мять.

Так продолжалось несколько раз, пока из ран не начала вытекать вполне обычная алая кровь. Тогда раны были зашиты кривой иглой. Одурманенный кровопотерей и, подозреваю, зельем, я едва чувствовал боль.

Затем она разожгла дымы с запахом мускуса, запела даже не песню, а утробную мелодию.

Можно было бы смеяться над суевериями, но знахарка поставила меня на ноги, вернее, на ногу за несколько часов. Впрочем, полагаю, большую роль в моем выздоровлении сыграли кровопускание и травы, меньшую – дым и песнопения.