Когда закончилась Великая война, остаться в Рейхсвере удалось только счастливцам. Меня, можно сказать, вышвырнули на улицу. И не сказать, что я сильно противился этому: я не был кадровым военным, форму надел по мобилизации. Высшее образование позволило стать офицером, и звание оберлейтенанта я получил за две недели до увольнения.

Первый месяц свободы казался долгожданным отпуском. Но скоро оказалось, что я лишний в гражданской жизни.

Диплом лингвиста мне в поисках работы помогал мало, тем более что за годы войны знания изрядно выветрились из моей головы – их место заняли умение выживать под артиллерийским налетом и прочие навыки, бесполезные в мирной жизни.

Моя невеста ушла к зерноторговцу – тогда это казалось ей верным выбором, родители покинули этот мир до войны. И я иногда был рад, что они не видят, во что превратился их единственный сын, некогда подававший какие-то надежды.

Были кузены и кузины, впрочем, безразличные к моей судьбе, и, справедливости ради, еще более нуждающиеся, нежели я.

Я перебивался случайными уроками, и неизвестно куда бы затянула меня безнадега. Но как-то в Любеке я встретил своего бывшего ротного командира – Отто Голоба. Встреча, которая позже изменила мою жизнь, сначала была мне в тягость, и я жалел, что не успел перейти на другую сторону улицы. Я стыдился своего потертого и не слишком умело заштопанного костюма. Отто был в мундире, который я изначально принял за костюм швейцара.

Еще в отличие от меня, Отто был весел и пьян, и останавливаться в последнем намерения не имел.

— Вот так встреча! - воскликнул он после рукопожатий и объятий. – А я вот вспоминал тебя на днях! Пошли, выпьем за встречу.

Я был удивлен, что кто-то, помимо моих кредиторов, вспоминает обо мне, но от посиделок в пивной постарался отказаться, сославшись на дела и то, что деньги я получу только послезавтра. И то, и другое было ложью: дел у меня не имелось, да и денег не предвиделось.

— Вздор! – возразил Отто. – Неужели ты думаешь, что я предложу боевому товарищу разделить счет за выпивку?.. Пошли, я угощаю.

Мы заняли место за столиком в «Бирхалле», Отто заказал пива и закусок. Ротный налегал на пиво, я на закуску.

Он рассказал, что переехал в Южную Америку. Там имелся спрос на немецких военных, и Отто стал кавалерийским инструктором. Думал заработать немного денег и вернуться в Германию. Но вот уже приехал, чтоб перевезти семью.

— Платят не то, чтоб щедро, но достойно. При том, что дешевизна невероятная. А то и просто еда на деревьях растет. Только жара, конечно, адская. Малярия и змеи... А еще в сельве... Но я думаю, что это тоже змеи.

Отто был пьян, но вдруг его ум оказался проворней моего:

— Слушай, товарищ. А поехали со мной?.. Я замолвлю словечко в посольстве, будешь у меня адъютантом?

В Германии меня не держало ничего, кроме долгов. Что до жары, то прошлой зимой я намёрзся до конца жизни. И я согласился прямо за столом. Ударили по рукам, и на следующий день я прошел собеседование с военным атташе. Не то Отто действительно замолвил словечко, не то действительно армия юной республики нуждалась в кадрах, но меня приняли на службу и даже выплатили подъемные на переезд. На эти деньги я купил билет на «Монте Оливию» в презренный третий класс. Я смог выплатить большую часть долгов и расплатился с квартирной хозяйкой. Та уже, верно, не надеялась, что мой долг будет погашен, и растерявшись от неожиданности, даже не попросила оплатить квартиру до конца месяца.

Я оставил новый адрес: Пунта-Виктория, центральный почтамт до востребования, отплыл из Гамбурга в конце июля, и через три недели прибыл в страну назначения. Местная южноамериканская зима была уже на излете, и ночами было даже зябко.

Адъютантом я не стал. Меня отправили в небольшой гарнизон на границе, туда, где пампасы сменялись сельвой. Я не был в обиде: в должности адъютанта есть что-то унизительное, а там, на краю сельвы, я был сам себе хозяин.

Все остальное оказалось правдой: и достойная оплата, и еда на деревьях, и. к сожалению комары со змеями. К слову сказать, первые были куда опаснее вторых.

Что вам еще рассказать?..

Рядом с фортом, где квартировал гарнизон, имелась деревня, населенная потомками индейцев-гуарани и спившихся конкистадоров.

В деревне имелась лавка, почтамт, куда стали пересылать корреспонденцию из Пунта-Виктория. Почтамт работал по средам. Утром почтмейстер принимал письма, после чего садился на единственный в деревне автомобиль и ехал в столицу за газетами, журналами и письмами, которые раздавал вечером. В остальные дни почтмейстер трудился мельником.

Что касается меня, я получил квартиру в блокгаузе, сложенном из стволов араукарии. Из араукарии здешний плотник сделал мне также основательный стол и столь же солидную кровать – под мой вес и рост. И запах хвои теперь будет меня преследовать до конца жизни. Но после трех лет в окопах и полугода голодной и холодной безнадеги, мне казалось, что я попал в рай.

Здесь не было таинственных храмов с каменными алтарями, пропитанными кровью, кто знает, может, и человеческих жертв. Местные жители предпочитали строить из дерева, которое сгнивало здесь за редким исключением за жизнь одного-двух поколений.

Что оказывалось не по зубам сырости, то приканчивали пожары.

За сельвой, километрах в трех, текла река, которая и обозначала кордон. За рекой снова была сельва, еще более дикая. За сельвой – горы, белые вершины которых я видел в безоблачный день со смотровой вышки. И только за горами снова начиналась какая-то цивилизация.

Даже контрабандисты брезговали этими местами. Не имелось и браконьеров, поскольку нарушать правила охоты было невозможно из-за их отсутствия.

Гарнизон из девятнадцати призывников и трех старослужащих, которые охраняли границу, через которую никто не собирался вторгаться, встретил меня расслабленностью и негой. Солдаты и сержанты преимущественно происходили из этой же деревни, а единственным офицером был я. И после несения службы отправлялись не в казармы, а к себе домой.

С их точки зрения я оказался сущим зверем: солдатам запретил ночевать дома, кроме одного увольнительного в неделю, сержантам было дозволено отлучаться на выходные, если они не дежурили по части.

Утром – свободная смена час занималась маршировкой, затем до одиннадцати занималась уборкой. После сиесты занятие проводил уже я: они копали у меня окопы, занимали позиции, рассредотачивались, падали в пыль и снова поднимались. Раз в месяц устраивали стрельбы, на которые собиралась посмотреть вся деревня. Потом новобранцы чертыхались, чистя винтовки. А все мальчишки были в восторге и намеревались стать только военными.

Мой диплом лингвиста наконец-то пригодился мне. Довольно скоро я легко говорил на местном диалекте испанского, а также сносно освоил язык аборигенов.

Я носил оливковую форму туземной армии, а по праздникам – фельдграу. Верно, я был хорош в форме. Через мою постель в пакгаузе прошли, кажется, все красивые сеньориты даже не деревни, а всей округи. Надо сказать, что местные нравы, вопреки католическому кресту на местной церкви, царили свободные. Ибо, кроме разврата особых развлечений не было.

В здешних деревнях царил тот вид матриархата, где вроде бы глава семьи – мужчина. Однако же, главная роль здешних мужчин – угадать молчаливое желание своих женщин. Иными словами, местные мужчины были подкаблучниками.

И если женщины решали кому-то отдаться, то их мужья смотрели сквозь пальцы на измену своих жен и соблазнялись женами чужими. Отцы лишали девственности своих дочерей, а матери принимали сыновей, братья знакомились с прелестями сестер и сношали их.

Местный падре грозил адскими муками грешникам, но грехи прихожанкам отпускал в постели и имел интимную связь со своей теткой. Но моя мужская властность была диковинной для этих мест. И если мужчины-солдаты ворчали, то женщины обычно покорялись мне – все более с охотой, верно, соскучившись по своему зависимому слабому положению.

Как раз от одной любовницы я впервые услышал о Эль поро дель каагуй – духе леса, духе сельвы. Дело было ближе к полночи, разгоряченные после первой схватки, мы отдыхали на соломенных половицах, укрывавших земляной пол.

Лампа, заправленная керосином напополам с кукурузным маслом, давала копоть и неровный свет. Я пальцем водил вокруг темного соска молодой женщины. Даже в скудном освещении она была прекрасной. На родине я даже не мог мечтать о такой красотке. Здесь же подобное совершенство было заурядным и даже казалось каким-то мошенничеством. Если в Европе женщины, чтоб быть красивой следили за собой, шли на ухищрения, то здесь девушки были неотразимыми без помад, пудр, стройны без корсетов.

Конечно, на фоне такой красоты попадались дурнушки, толстушки, наконец возраст давал знать о себе. И вот, дурачась, я спросил:

— А что делают ваши женщины, у которых нет кавалера? Ласкают себя сами?..

— Зачем? – засмеялась девушка, имени которой я уже не припомню. – Они идут в сельву. И вместо мужчины это делает Эль Поро Дель Каагуй. Говорят, это даже лучше мужчин...

— Ну а ты почему не пробовала этого Эль Поро?.. – засмеялся я.

Тогда я полагал, что это шутка, в крайнем случае – забавное суеверие.

— Он не такой красавчик, как ты. Но, может, я испробую его позже... А пока...

Она повернулась и поцеловала нежно меня в губы. Я понял, опрокинул ее на спину, стиснул грудь, лег сверху. Ее пальцы нащупали мой член и направили его в себя. Я навалился – ее лоно знало множество любовников и приняло меня легко. Девушка выгнулась, я стал в ней привычно и ритмично двигаться.

Ее рот открылся, ее беззвучный крик почти оглушал меня...