Над нами проносились дождевые облака. Они долетят до гор, прольются там ливнями, наполнят водой реки. Сельва наберется силы, начнет медленное движение на пампасы. Потом, конечно, жара и люди отберут свое, а может даже отодвинут лес еще ближе к реке.

Но то было делом будущего.

А я ждал дождей, потока с небес, который утопит окружающий мир во влаге, смоет пыль.

Ведь, по сути ничего не произошло. Я не опозорил себя бессильем или насилием. Не нанес бесчестие. Но этот взгляд засел словно заноза в мозгу.

А еще этот вопрос: приду ли я?..

Ерунда такая... Тогда я думал, что ее вопрос вызван моими подарками, и она ничуть не лучше женщин, торгующих своим телом.

Мне требовалось выпить, даже напиться. С солдатами и сержантами я держал дистанцию, не допуская панибратства. Были какие-то знакомые в Пунто-Виктории, но туда было далеко ехать. И, купив здешнего самогона-каньи отправился к доктору Карлу.

Тот был опытным собутыльником, принял меня, не спрашивая, что произошло. Достал мельхиоровые рюмки, привезенные из самой Германии. И к концу первой бутылки я разговорился сам. Впрочем, язык тогда мой уже заплетался, речь была малосвязной. Но основное доктор Карл точно уловил.

— Стало быть, вот как... - сделал он вывод. – Не берите в голову, все хорошо. Выходит, вы нужны ему...

— Ему? – удивился я.

Ясность разума еще не вполне покинула меня.

— Наверное, все же ей? – уточнил я.

— Если нужны ему, значит, понадобились и ей.

— Ему, ей... Какая-то чепуха, абракадабра. Вы мне прямо можете объяснить, что происходит?..

— Вы знаете, что она ходит к воде? – спросил доктор тоном, который подчеркивал важность этого факта.

— Ну и что?.. – не понял я. – Здесь многие, если не все ходят к реке. Я вот хожу на рыбалку.

Доктор изобразил запрещающий жест сушеной тетрой, одной из тех, которыми мы закусывали самогон.

— Вы ничего не понимаете, - признал доктор. – Ничегошеньки...

— Ну так объясните.

— Не могу. Вы узнаете, непременно узнаете. Но не от меня... Или, по крайней мере, не в этот раз.

— Да идите вы в задницу с вашей таинственностью! – взорвался я.

Но чуть подумав, сообразил, что грубость – не лучший ключ к откровенности.

— Хоть дать подсказку можете?

Доктор Карл задумался, водя пальцем по ободку мельхиорового бокала. Наконец, он решился.

— Как называется эта река?.. - старик махнул рукой в сторону окна. – Что значит ее название?..

— Рио Птивонхаро, - ответил я и тут же подобрал перевод. – Река Хранителя?.. Оберегающая река?..

— Близко. А как полагаете, почем ее так назвали?

— Это пограничная река. Любой военный скажет, что водная преграда защищает. Или другой вариант: это одно из имен Христовых. Вроде как местная адаптация Спасителя...

— Второе ближе, но недостаточно близко. А что, если я вам скажу, что река так называлась задолго до появления этой смешной границы и как-то похоже – до появления первого падре на этом континенте.

— И что это значит?..

Доктор Карл печально улыбнулся, покачал головой: ни слова больше.

Дальнейшие сведенья я должен был подчерпнуть где-то еще.

—

Не мое дело – решил я.

Катись к чертям здешнее племя с его мелкими суевериями.

Я вернулся к себе в гарнизон и занимался службой. Не скажу, что успешно пытался выкинуть произошедшее из головы.

Тем более, что скоро снова пошли дожди, дороги размыло и мы оказались замкнуты в гарнизонах, словно на островах. К тому времени я соединил свой место обитания также с Пунто-Викторией телеграфом. Местные скоро поняли, что телеграф – быстрее и дешевле писем, мало зависит от погоды и принялись активно использовать служебную линию в собственных интересах. Я был не против, поскольку получал с этого небольшую прибыль.

Ко мне все чаще заходила Ирен, имела вид грустный. В этом я винил сперва установившуюся погоду, потом понял, что причина была иная.

— Что случилось?.. – спрашивал я.

— Ничего, - врала мне Ирен.

На душе скреблись кошки.

А затем в деревне, случился праздник в честь какого-то местного святого Хенаро – гуарани, принявшего первым христианство и убитого после своими соплеменниками.

Праздник был шумным, в нашу деревню прибыли гости из других деревень и вроде бы даже из-за реки. Я глазами искал знахарку, но ее не было. Зато приехал Карл, чей материализм был примерен с суевериями большим количеством алкоголя, который здесь лился рекой.

— Иса про вас спрашивала, - сказал он мне как бы между прочим.

— Иса?..

— То есть вы переспали с ней даже не узнав имени, - захихикал Карл. – Нет, я не осуждаю, молодость и есть молодость. Я про знахарку. Я передал ей, что вы заедете к ней на неделе. Ведь заедете же?..

Он снял пенсне и растер переносицу жестом старомодным.

— С каких пор... – начал я, но замялся.

— С каких пор доктор Карл работает сводней?.. Поверьте, это важно не только для вас двоих.

— Это связано с вашими тайнами?..

Доктор Карл, как мне показалось, перевел разговор на иную тему:

— Вы знаете, что святого Хенаро его соплеменники распяли после дружеской вечеринки по его же просьбе?.. У аборигенов, конечно не было традиции распинания. Они предпочитали потрошить на живо. Но наш святой, перебрав чичи, пожелал повторить подвиг Христовый, а его товарищи не смогли отказать.

Падре, меж тем, причащал собравшихся: вином, разбавленным почти до полной прозрачности водой из реки и облатками. Облатки отличались от привычных: из маисовой муки, и что более существенно, с начинкой из здешних высушенных пресноводных осьминожек. Теряя влагу, они скукоживались чуть не до размера ногтя, а вкуса практически не имели никакого. Есть их брезговала даже здешняя рыба, но местные приспособили для религиозных нужд.

И я вспомнил их название - зетима-хае. Дословно: «плоть его». В самом деле, смешение: вода реки – кровь его, а эти вот осьминожки – его тело. Возможно, это было отзвуком какой-то доколумбовой мистерии.

— А вообще, христианство сильно изменило местных, - продолжал Карл. – До европейцев местные не смогли даже табуретку изобрести, не говоря уже про более сложные вещи. Зато вот были ритуальные самоубийства на подобный вот фестивалях. Будущий самоубийца за год объявлял о своем намерении. Его кормили и поили, ни одна девушка не имела права отказать. Убивал он себя добровольно, и после его почитали как божество.

В голосе старика явно звучала тоска по минувшим временам.

— Не заметно, чтобы и сейчас были трудности с женским расположением, - заметил я.

— Да, что-то хорошее от тех времен осталось несомненно.

— А тех, кто себя не убивал, убивали соплеменники?..

— Ну что вы. Он жил дальше всеми презираемый.

Заиграла музыка – шумно, нестройно, быстро.

Собравшиеся разделились на две группы: старшие отправились к столам, молодежь принялась танцевать. Мой собеседник, как легко можно угадать, отправился к чашам с банановым пуншем, я, было, пошел за ним, но вдруг заметил Ирен.

Она стояла на границе танцевального поля. В легком ситцевом платье, она стояла. Сложив руки под грудью. Ее взгляд проходил куда-то через танцующие пары, так словно она видела сквозь них, через лес за их спинами. Я видал такой взгляд на войне, мы называли его взглядом на тысячу километров. Обычно он не сулил ничего хорошего. Мне стало понятно: беда уже здесь, и ее надо останавливать.

Я подошел к племяннице, сделал небольшой поклон:

— Позвольте мне пригласить вас, юная фройлян.

Она протянула руку:

— С удовольствием, господин офицер.

Моя левая рука взяла протянутую руку, правая легла на талию девушки.

Музыканты играли нечто среднее между вальсом и кадрилью, и всякий танцевал, как умел.

— Ирен, ты можешь отрицать, но я ведь вижу. Скажи мне, что происходит.

— Ничего, - снова соврала она. – А что-то произошло.

Но в свете факелов я рассмотрел слезы в ее глазах. Нужно было какой-то толчок, мелкий камешек, чтоб вызвать прорыв.

Тут меня осенило: когда кавалеры разбирали девушек для танца, никто к ней не подошел.

— Это потому, что тебя никто не пригласил танцевать?.. Это такой пустяк.

И это был тот самый камешек.

— Дядя, я хочу уехать...

Ее слова меня ошарашили, я даже пропустил такт и наступил ей на ножку. Она вряд ли это ощутила, поскольку вдруг уткнулась мне в плечо, и беззвучно зарыдала.

— Куда? Почему?.. – пробормотал я.

— Куда угодно. Назад в Германию. Меня здесь не любят.

Я вел ее через танец, ощущая под тонкой тканью горячую упругую плоть. Верно, в иных обстоятельствах меня бы это взволновало, но тогда судорожно рассуждал.

В самом деле: танец – это пустяк. Беда была глубже. Я вспомнил, что последнее время Ирен превратилась в домоседку. Она не сбегала вечерами, я больше не видел ее с кавалерами.

И тут я ощутил себя слепцом. Эти мерзавцы отвергли Ирен. Она была для них чужой, отличающейся от их мерок красоты: слишком худощава, слишком бледнокожая, с маленькой грудью. Экзотическое существо, которое можно продегустировать, но затем вернуться к привычному.

Безусловно ей не грубили, не смеялись в лицо. Даже были вежливы и услужливы – все же это была племянница господина сегундо капитайо

Конечно, я не мог своей властью распорядиться, чтоб какой-то солдат стал ее кавалером. Да и не хотел я того: в моих глазах мои подчиненные были жалкой деревенщиной, которых только мое воздействие превратило в что-то годное. Не такой партии я хотел для любимой племянницы.

— Ирен, милая... - пробормотал я. – Они негодяи, и что хуже – дураки. Они не рассмотрели чудо. Не рассмотрели бриллиант среди бутылочных осколков.

Ирен подняла свое лицо от моего мундира и посмотрела в мои глаза, как мне показалось, с надеждой.

У меня не было иного выхода, как поцеловать. И она ответила на поцелуй, потянула свои губки к моим.

Как можете догадаться, это не был наш единственный поцелуй. Но первый остается в памяти, ведь так?.. Остается, каким бы он ни был. Первый не был неудачным, скорее, он был невинным. Наши губы просто соприкоснулись, и некоторое время мы их держали прижатыми.

Я все также вел Ирен, чувствуя ее дыхание, чувствуя ее сердцебиение под своей ладонью...

И так продолжалось достаточно долго, и длилось бы дальше, но музыканты прервали игру, отложили инструменты, чтоб промочить горло.

В тот вечер мы танцевали еще, только я и она.