Поцелуй медленно угас, оставив на губах привкус соли и тишины, которая, казалось, навсегда поселилась в этом доме. Но тишина была обманчива — за стенами спальни время шло своим чередом, меняя лица и судьбы, превращая холодный расчет в нечто иное, более пугающее и необратимое.

Несколько лет спустя дубовые изголовья кровати снова застонали, выводя тяжелую, ритмичную ноту. Ночь была душной, насыщенной запахом разогретого тел и воска. Джессика, теперь тяжелая от второго ребенка, лежала поверх Хлои, закрывая собою лицо девушки, словно завеса. Ее округлившийся живот, натянутый до блеска, вздрагивал от каждого прикосновения языка Хлои, которая, не имея возможности вздохнуть, служила живым троном для своей госпожи.

Роб, не снимая рубашки, расстегнутой на грудь, с силой входил в Хлою. Каждый его толчок заставлял все трое двигаться как единый механизм: Джессика подавалась вперед, вдавливаясь в лицо рабыни, Хлоя издавала глухие звуки, заглушаемые плотью Джессики, а Роб, сжав челюсти, наслаждался видом под собой. Он был не просто мужем; он был хозяином, который наконец-то почувствовал вкус настоящей власти.

Не разрывая ритма, Роб приподнялся, ухватился рукой за грудь Джессики и, резко наклонившись, впился зубами в ее сосок. Боль пронзила тело Джессики острым электрическим током. Она закинула голову назад, волосы прилипли к потному затылку, и из ее горла вырвался громкий, не сдерживаемый ничем крик. Этот звук не был мольбой о пощаде — это был крик освобождения, признание того, что границы дозволенного стерты, что благородная дама теперь может кричать так, как кричат только самые дешевые куртизанки в низких тавернах.

В этом крике Роб слышал свою победу. Он смотрел на двух женщин под собой, и в его голове, сквозь шум крови, складывалась четкая картина триумфа. Поместье было спасено, его долги погашены, в детской по соседству спал первый наследник — мальчик с крепкими легкими. Тот брак, который когда-то был лишь сухой сделкой на бумаге, обменом титулов на земли, теперь превратился в хищное, пьющее кровь существо, основанное на чистой похоти. Джессика, когда-то ледяная и неприступная, словно мраморная статуя в семейном склепе, раскрыла свой истинный потенциал. Она позволяла ему делать с собой то, что прежде было немыслимо: грубить, брать силой, унижать, получать удовольствие, не свойственное их сословию. Она находила в этом внеземное наслаждение, и это возбуждало Роба сильнее, чем любая другая женщина в его жизни.

Роб резко вытащил член из Хлои, оставив девушку содрогаться в предвкушении. Джессика, тяжело дыша, отстранилась, сползая с лица Хлои. Она перевернулась, ложась на спину рядом с рабыней, их тела теперь вытянулись рядом, словно два подношения на алтаре. Живот Джессики возвышался над ними, гладкий и блестящий, а Хлоя, раскинув руки, лежала с открытым ртом, все еще находясь под воздействием момента.

Роб, стоя на коленях между ними, схватил себя рукой. Пару резких движений — и горячие струи брызнули на их тела, покрывая живот Джессики и грудь Хлои белыми, быстро стекающими каплями. Он выдохнул, словно выталкивая из себя годы напряжения, и смотрел, как семя смешивается с потом на их коже.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием. Затем Джессика повернула голову к Хлое. В ее глазах не было усталости, только голод. Она притянула девушку к себе, и их губы встретились в липком, соленом поцелуе. Языки переплетались, собирая драгоценную влагу, переносили ее изо рта в рот, слизывая каждую каплю с кожи друг друга. Роб опустился на кровать, наблюдая за этим ритуалом, и понимал, что в этом запутанном клубке тел и желаний он получил именно то, чего хотел, даже если цена этого была выше, чем он мог представить

101   3666  36   +10 [2]

беременные