Часть 1. Следы на ламинате (2)

Девочки ждали у соседки, тёти Вали, и Катя с порога начала рассказывать, что у тёти Вали кот умеет открывать холодильник, а Аня молча ушла в детскую и закрыла дверь. Вечер покатился по привычным рельсам: макароны, котлеты из морозилки, Артём с Катей над математикой («Смотри, зайчик, если у Маши было семь яблок...»), стиральная машина, ток-шоу в зале, которое никто не смотрел. А Лена думала о звонке в коридоре кардиоцентра, о маминых глазах над вязанием, о двух полукруглых следах у двери. И ещё почему-то о Кирилле, который сидел на краю соседнего стола и говорил: «А вы ведь не функция».

После ужина она мыла посуду, Артём вытирал и расставлял, так было заведено с первого года. Они стояли рядом, почти касаясь локтями, и молчали.

За окном совсем стемнело, и в чёрном стекле отражалась их кухня, жёлтая от лампы, и они двое у раковины: обычная пара, уже немолодая, он в растянутой футболке, она в домашнем халате с застиранным пятном от какао на кармане.

Лена посмотрела на это отражение, и ей стало страшно, до холода в животе. Это и есть её жизнь? Вот это, навсегда?

Ей тридцать шесть. Не шестьдесят.

Она выключила воду. Вытерла руки. Повернулась к мужу и, не давая себе передумать, обняла его за шею и поцеловала. Не так, как целовала по утрам, в щёку, на бегу. А по-настоящему, глубоко, прижимаясь всем телом.

Артём ответил, сначала растерянно, потом теплее. Его руки легли ей на талию.

— Лен... ты чего? — улыбнулся он ей в губы.

— Хочу тебя, — прошептала она. — Прямо сейчас. Прямо здесь.

Она потянула пояс халата, и он распахнулся. Под ним была только старая ночнушка, она прижала мужа к столешнице, к самому окну, и почувствовала, как у неё самой бешено колотится сердце. Вот так. Здесь, при свете, у чёрного окна, в котором отражаемся мы, и, может быть, кто-то из соседнего дома сейчас смотрит...

От этой мысли у неё внутри всё сжалось сладко и горячо.

Артём замер.

— Лен, — он мягко перехватил её руки. — Ты что. Шторы же открыты.

— И пусть.

— Как «пусть»? — он оглянулся на окно, и Лена увидела в его глазах настоящую тревогу. — Напротив Петровы живут, у них окна прямо на нас. И девочки... Аня не спит, вдруг выйдет за водой?

— Не выйдет.

— Лен, ну перестань, — он улыбнулся, смущённо, почти виновато, как улыбаются ребёнку, который просит мороженое зимой. Запахнул на ней халат. Поцеловал в лоб. — Пойдём в спальню. Нормально, по-человечески.

По-человечески.

Что-то внутри неё тихо погасло, как лампочка, у которой перегорела спираль.

В спальне он закрыл дверь на защёлку, выключил верхний свет и оставил только ночник с тёплым оранжевым абажуром. Лёг рядом, погладил её по волосам, по щеке, и она почувствовала, как остывает в ней то, что вспыхнуло на кухне у чёрного окна, остывает и съёживается, как бумага над свечой.

Всё было как всегда. Как год назад, как пять лет назад. Артём в постели почти не разговаривал, никогда, с самой первой их ночи: ни шуток, ни вопросов, ни тех слов, которые мужчины в кино шепчут женщинам на ухо. Только иногда, когда она вздрагивала под его руками, он выдыхал ей в кожу «маленькая моя» или «Лёнушка», так тихо, что это было больше похоже на дыхание, чем на слова. Всё остальное он говорил руками.

Он снял с неё старую сорочку бережно, через голову, как снимают что-то хрупкое, и положил ладони ей на грудь. Ладони у него были огромные, горячие, шершавые от вечного антисептика, и её грудь, тяжёлая, полная, которую ни один лифчик в магазине не брал с первого раза, помещалась в каждой целиком, вся, от нижней складки до ключицы. Он сжал её сильно, всей пятернёй, так, как умел только он, так что между его пальцами проступила белая кожа, и одновременно провёл большими пальцами по соскам, крупным, тёмным, и они сразу затвердели и заныли. Потом наклонился и взял один сосок в рот, втянул, обвёл языком, медленно, кругами, а второй всё это время держал между пальцами, перекатывал, чуть оттягивал, ровно до той границы, за которой начинается боль. За неё он не переходил никогда. Лена выгнулась ему навстречу, и он тихо выдохнул «Лёнушка» и перешёл к другой груди, и сделал всё то же самое, в том же порядке, и это было так хорошо, что она закусила губу. В его ладонях она всегда казалась себе маленькой.

Его рука пошла вниз: по животу, по мягкой складке над лобком, по светлым волосам, которые она давно не подстригала, и легла ей между ног, вся, накрыв её целиком, как накрывают ладонью замёрзшую птицу. Подержала, тёплая и тяжёлая. Потом его средний палец медленно раздвинул половые губы и провёл между ними снизу вверх, от входа во влагалище до клитора, собирая влагу, и Лена почувствовала, какая она уже мокрая, и он почувствовал тоже.

Потом он спустился ниже.

Он делал это часто, почти каждый раз, и делал хорошо, она знала, что хорошо, лучше, чем кто-либо до него. Он устроился у неё между ног, широкий, тяжёлый, развёл её колени ладонями, поцеловал внутреннюю сторону бедра, там, где кожа самая тонкая, сначала одного, потом другого, и только потом коснулся её языком. Он знал её наизусть. Знал, что сначала надо медленно и широко, всем плоским языком, снизу вверх, от самого входа до капюшона клитора, раз за разом, пока малые губы не набухнут и не раскроются сами. Знал, что потом надо найти клитор и не трогать его прямо, а кружить рядом, дразня, едва касаясь кончиком языка, а когда она начнёт поднимать бёдра ему навстречу, обхватить его губами и держать ровно, посасывая, не меняя ритма, ни быстрее, ни медленнее. Знал, что справа у неё чувствительнее, чем слева. Знал, что в какой-то момент надо ввести в неё два пальца, толстых и длинных, и чуть согнуть их к животу, к той шершавой точке на передней стенке, и надавить, и тогда она перестанет дышать. Он делал всё это, одно за другим, в правильном порядке, и её тело откликалось ему послушно, как откликается хорошо настроенный инструмент на руку того, кто его настроил.

Она кончила быстро, минуты через три. Волна поднялась из глубины живота, клитор забился под его губами, влагалище сжалось вокруг его пальцев раз, другой, третий, бёдра свело, и Лена зажала рот ладонью, чтобы не услышали за стеной, и почувствовала, как он улыбается, не отрываясь от неё, и держит её за бёдра, и не убирает язык, а только смягчает, пока последняя судорога не уходит. Он и это знал: когда остановиться, чтобы не стало больно. Это было хорошо. Это было правда хорошо, и тело её благодарно обмякло.

А внутри почему-то стало пусто, как в комнате, из которой вынесли мебель.

Он поднялся к ней, поцеловал в губы, и она почувствовала на его губах свой вкус. Он лёг на неё, большой, тяжёлый, опираясь на локти, чтобы не придавить, и она ощутила бедром его член, твёрдый, горячий и крупный, как всё в нём, под стать широким плечам и огромным ладоням, толстый, тяжёлый, с широкой гладкой головкой. Когда-то, в самом начале, она даже немного его боялась, и он тогда входил в неё по сантиметру, глядя в лицо и спрашивая шёпотом: «Не больно?» Он и сейчас сделал всё так же. Провёл головкой по её мокрым губам, вверх и вниз, раз, другой, приставил к входу и вошёл бережно, медленно, давая ей привыкнуть, и она охнула, когда он заполнил её до конца, растягивая, упираясь куда-то в самую глубину, и на одну секунду ей показалось, что вот сейчас, вот теперь...

Он двигался ровно. Спокойно, глубоко, почти выходя и снова входя до упора, никуда не торопясь, в том самом ритме, который знал за неё лучше неё самой, минуту, пять, десять. Он умел долго и всегда немного гордился этим. Одна его ладонь лежала у неё под затылком, другая на груди, и он сжимал её в такт, сильно и ласково сразу. Он целовал её в шею, в висок, в уголок губ, гладил волосы, разметавшиеся по подушке, и молчал, и только раз выдохнул ей в ухо: «Маленькая моя», и смотрел ей в лицо с такой нежностью, что ей хотелось закрыть глаза. Кровать тихо поскрипывала, ночник ровно светил, и всё было тепло, правильно и надёжно, как всегда.

А она хотела другого.

Она поняла это не головой, а телом, которое вдруг стало подниматься ему навстречу резче, жёстче, требовательнее, будто пыталось само сбить этот ровный ритм. Ей хотелось, чтобы он перестал её беречь. Чтобы этим своим большим членом не ласкал её, а брал. Чтобы схватил за волосы, перевернул, поставил на колени, вжал лицом в подушку и вошёл сзади так, чтобы она вскрикнула, чтобы кровать ударилась спинкой о стену, и пусть бы весь дом услышал. Чтобы сказал ей что-нибудь грязное, стыдное, такое, от чего горят уши. Чтобы было больно, страшно и сладко и неизвестно, что будет через секунду. Ей хотелось не нежности. Ей хотелось, чтобы её взяли, чтобы в ней наконец что-то сорвалось и полетело, как с качелей в самой высокой точке.

Она вцепилась ногтями ему в спину. Он понял это по-своему, поцеловал её в лоб и стал двигаться ещё бережнее и ещё медленнее.

Она закрыла глаза.

И сразу, помимо воли, перед глазами встало кухонное окно, чёрное стекло и чей-то силуэт в окне напротив. Сильные руки, которые не спрашивают разрешения, которые разворачивают её спиной и прижимают голой грудью к холодному стеклу, раздвигают ей ноги коленом... Лица у этого человека не было. У него никогда не было лица.

Но руки были не Артёма.

Лена распахнула глаза. Над ней было лицо мужа, родное, сосредоточенное, с капелькой пота на виске и рыжеватой щетиной на подбородке. Ей стало стыдно так остро, что перехватило дыхание, и Артём принял это за что-то другое, задвигался чуть быстрее, сильнее, а через минуту глухо застонал сквозь зубы, вздрогнул всем своим большим телом, и она почувствовала, как он кончает в ней, долгими горячими толчками, а потом уткнулся ей в плечо и затих.

Пятнадцать минут, подумала она зачем-то, глядя на часы на тумбочке. Ровно пятнадцать.

Она гладила его по спине и смотрела в потолок, на трещину над люстрой. Тело было сытым и отпущенным, ему не на что было жаловаться, и от этого становилось только хуже. А то, чего ей хотелось на самом деле, тяжёлое, тёмное, почти злое, так и осталось внизу живота неразрешённым жаром, и ей было стыдно, что это вообще в ней есть. Хорошие жёны не просят, чтобы их брали за волосы. Хорошие жёны говорят спасибо.

— Тебе было хорошо? — спросил он, приподнимаясь на локте. В голосе была нежность и немного неуверенности.

Лена улыбнулась. Она умела так улыбаться, научилась за эти годы.

— Очень, — сказала она. — Всё хорошо, Тём.

И это даже не было ложью. Это просто не было правдой.

Он поцеловал её в висок, повернулся на бок и через пять минут уже ровно, глубоко дышал.

А Лена лежала без сна и слушала, как капает в ванной кран, который он обещал починить, и как внизу, на улице, смеются чьи-то голоса, молодые, пьяные, живые.

Потом она тихо встала, взяла телефон и ушла на кухню, к тому самому окну.

В мессенджере висело непрочитанное сообщение. Пришло в 23:14.

«Не спится? Я тоже. Как прошёл день у главной по деньгам? — К.»

Она долго смотрела на экран, потом напечатала «Нормально» и стёрла, напечатала «Скучно» и стёрла тоже.

Положила телефон экраном вниз и сидела в темноте, пока не замёрзли ноги.

В понедельник Лена приехала на работу с тяжёлой головой. Сообщение Кирилла так и висело без ответа. Сам он утром прошёл мимо бухгалтерии, кивнул ей через стекло и не зашёл, и Лена весь день прислушивалась к шагам в коридоре и злилась на себя за это.

К обеду офис опустел. Лена осталась одна с актами и остывшим чаем, смотрела на мокрый двор и вдруг вспомнила сентябрь.

Это было месяц назад, в субботу. Девочек забрала мама, они вдвоём заехали в «Меридиан» за покупками и вышли, когда уже темнело. Подземная парковка была почти пустой: гулкий бетон, жёлтые лампы. Артём загрузил пакеты, сел за руль и потянулся к ключу.

И Лена вдруг накрыла его руку своей.

— Подожди.

Она сама не знала, что на неё нашло. Может, фильм, который она посмотрела накануне ночью, тайком, на телефоне, в ванной, с выключенным звуком. Может, то, что они впервые за много месяцев остались вдвоём не дома.

Она перегнулась через подлокотник и поцеловала его в шею, туда, под ухом, где он всегда вздрагивал. Её рука легла ему на колено, потом выше.

— Лен... — он засмеялся, удивлённо и немного нервно. — Ты чего?

— Здесь никого нет, — прошептала она ему в ухо. — Давай. Как раньше. Помнишь, на даче у Светки, в машине...

Это было давно, в их первое лето, когда Аню оставляли у мамы и они ещё сбегали ото всех. Но он помнил, она видела.

На секунду ей показалось, что он поддастся. Его рука легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах.

А потом он мягко отстранился.

— Лен, тут же камеры, — он кивнул на чёрный глазок под потолком. — Охранник сидит, смотрит. Представляешь, нас потом на ютуб выложат? «Стоматолог Самойлов в машине на парковке». Мне пациенты что скажут?

Он сказал это с улыбкой, по-доброму, будто шутил. И поцеловал её в висок. И повернул ключ.

Лена всю дорогу домой молчала, а он рассказывал, что Кате, кажется, надо к ортопеду.

Лена моргнула. Двор за окном, мусорные баки, мелкий дождь.

Камеры, соседи Петровы, девочки за стеной, пациенты. У Артёма всегда находилась разумная, правильная причина, и каждый раз после этого он целовал её в висок, будто ставил печать: вопрос закрыт. А может, дело вовсе не в камерах. Может, ему просто не нужно. Не с ней.

Лена взяла телефон. Набрала номер клиники «Дентал-Плюс», где Артём работал третий год.

— Добрый день, клиника «Дентал-Плюс», администратор Ольга.

— Оля, здравствуйте, это Елена, жена Артёма Сергеевича. Он сегодня до скольких принимает? Не могу до него дозвониться.

— Ой, Елена, здравствуйте! А Артём Сергеевич по понедельникам только до двух, вы же знаете. И вечерних у него нет, он ещё в прошлом месяце просил его на вечер не ставить. С утра было три пациента, и он уехал. Сказал, по делам.

— По делам, — повторила Лена.

— Да. Что-то передать ему?

— Нет. Спасибо, Оля.

Утром Артём сказал, что опять задержится, часов до десяти: «Сложный пациент, имплант, ты же знаешь».

Сложный пациент. Который закончился в два.

Лена сидела очень прямо и чувствовала, как внутри поднимается что-то холодное и спокойное, как вода в тёмном колодце. С Денисом было точно так же. Сначала задержки. Потом «по делам». Потом сумка в прихожей.

Она открыла мессенджер, где всё так же висело его субботнее «Не спится? Я тоже».

Пальцы на этот раз не дрожали.

«Прости, что не ответила. День был ужасный. И ночь тоже».

Ответ пришёл через минуту, будто он сидел и ждал.

«Так и думал. Пойдём пообедаем? Здесь рядом есть грузинский ресторанчик, там лучшие хинкали в городе. Обещаю не говорить о работе. И вообще ни о чём, о чём вы не захотите».

Лена посмотрела на свою левую руку. Белая полоска на безымянном пальце за эти недели почти слилась с кожей.

«Я имею право, — подумала она. — Если он может, то и я. Это просто обед».

«Пойдём», — написала она.

Ресторанчик назывался «Мимино» и прятался в полуподвале старого дома за два квартала от офиса. Лена сто раз проходила мимо и ни разу не заходила: такие места были для тех, у кого есть время на обеды.

Внутри было тепло и полутемно: сводчатые потолки, кирпич, винные бутылки в нишах, запах жареного мяса и кинзы, и тягучая грузинская песня из невидимых колонок.

Кирилл уже ждал за столиком в углу. Встал, когда она подошла, и помог снять пальто. Просто взял его с её плеч и повесил на крючок. Лена не могла вспомнить, когда ей в последний раз помогали снять пальто.

— Я заказал хинкали, хачапури по-аджарски и сациви, — сказал он. — Если не любите что-то, скажите, я съем сам. Я безразмерный.

Она засмеялась.

— Я всё люблю.

— Вот и отлично. Вина?

— Кирилл, середина дня. Мне ещё акты сверять.

— Бокал красного ещё никому не мешал сверять акты, — он улыбнулся. — Наоборот, цифры начинают сходиться сами.

Она не собиралась соглашаться. И согласилась.