Павел аккуратно закупорил пробирку с собранной спермой. Его лицо было сосредоточенным, но в глазах плавала лихорадочная надежда. Он отвез меня домой, укутал в халат, как будто я была хрупкой фарфоровой куклой, а не женщиной, из которой еще час назад вытекала сперма трех чужих мужчин.

Через две недели тест показал одну полоску. Павел молча выбросил его в мусорное ведро, сжав кулаки так, что кости побелели. Я видела, как гаснет эта надежда в его взгляде. Как снова замирает что-то внутри.

— Не получилось, — тихо сказал он, глядя в стену. — Их было... мало. Там, внутри, должно быть больше. Гораздо больше.

Он не стал ждать. Уже вечером он снова открыл «Наш уголок». На этот раз его выбор пал на двух парней — близнецов, Максима и Кирилла. «Ищем совместные приключения, — гласила анкета. — Работаем в спортзале. Гарантируем мощность». Павел переписывался с ними сам, его сообщения были сухими, деловыми. Он торговался не о цене, а об объеме. «Максимальная эякуляция, — написал он в конце. — Это принципиально».

Вторая встреча была еще более откровенной, почти циничной в своей целенаправленности. Номер отеля, те же софиты, камеры. Максим и Кирилл были похожи как две капли воды — массивные, плечистые, с одинаковыми дерзкими ухмылками. Они не тратили время на прелюдии. Павел, уже не дрожа, снимал, как они раздевают меня вдвоем, как их восемь рук исследуют мое тело, будто спортивный снаряд. Они использовали меня одновременно, без очереди: один — в рот, другой — в киску, потом меняли местами, пробовали вдвоем в одну дырку, растягивая меня до немыслимых пределов. Они соревновались, кто кончит больше. Их сперма была липким дождем на моем животе, груди, лице. Павел снова собрал ее в стерильный контейнер, уже больший по объему. Его глаза горели.

— Теперь достаточно, — сказал он, глядя на белесую жидкость. — Теперь должно хватить.

Но через месяц — снова провал. Отрицательный тест. Пустота.

Я уже не плакала. Во мне зрела какая-то отчаянная, животная решимость. Павел тоже изменился. Его одержимость стала холодной, методичной. Он нашел третьих — целую компанию из четырех мужчин, готовых на «массовое оплодотворение», как он это назвал в переписке. Это была уже не просто съемка, а что-то сюрреалистичное. Большой зал, арендованный на сутки. Я лежала на каком-то массажном столе, привязанная за запястья и щиколотки мягкими ремнями — для моего же «комфорта и неподвижности во время процедуры», как объяснил Павел. Мужчины, один за другим, входили в меня, кончали в меня. Некоторые — по несколько раз. Воздух стал густым от запахов пота, секса и спермы. Павел сновал между ними с камерой, давая указания: «Глубже. Не вынимай сразу. Дайте ей все скопиться внутри». Я потеряла счет времени и количеству оргазмов, которые сотрясали мое тело судорожными, неконтролируемыми спазмами. К концу я просто лежала в огромной луже спермы, моя киска была распухшей, горячей и нестерпимо переполненной. Павел собрал образцы, но на этот раз он сделал нечто новое. Он попросил одного из мужчин кончить прямо в широкую чашку Петри, а потом, с помощью шприца без иглы, ввел этот еще теплый, густой эякулят прямо мне в шейку матки, пока я лежала с широко раздвинутыми ногами.

— Наверняка, — бормотал он, и его голос звучал как голос сумасшедшего ученого. — Наверняка теперь.

И — о чудо. Через три недели две полоски. Ясные, яркие. Павел рыдал, уткнувшись лицом мне в живот. Он целовал еще плоский живот, шептал что-то бессвязное. Потом взял в руки камеру и снял мое лицо, тест, свои слезы. «Начало. Начало нашей истории», — сказал он в объектив.

Дальше был длинный, муторный путь медицинских процедур. Павел был со мной на каждом шагу. Каждый визит в клинику он снимал на маленькую камеру-пуговицу. «Для архива. Для нашего ребенка», — объяснял он врачам, и те, привыкшие ко всему, лишь пожимали плечами.

Мой гинеколог, доктор Игорь Сергеевич, был мужчиной лет пятидесяти, с ухоженными руками и спокойным, бархатным голосом. Он вел мою беременность с самого начала. Сначала все было строго профессионально: УЗИ, анализы, назначения. Павел ревностно следил за каждым его движением, каждый раз укладывая меня на кушетку так, чтобы камера, спрятанная в его нагрудном кармане, имела идеальный обзор.

Но с ростом моего живота что-то стало меняться в докторе. Его прикосновения во время осмотров стали... задерживаться. Из чисто медицинских они превратились в оценивающие. Он чаще стал просить Павла выйти — то за результатами анализов, то подписать бумаги. Павел, поглощенный мыслями о ребенке, слушался, оставляя меня наедине с врачом.

Впервые это случилось на четвертом месяце, когда уже был ясен пол — мальчик. После обычного УЗИ Игорь Сергеевич попросил Павла выйти, ссылаясь на необходимость обсудить некоторые тонкости. Когда дверь закрылась, его рука, только что водившая датчиком по моему животу, скользнула ниже, к моей лобковой кости.

— У вас прекрасная тазовая область, Марина, — сказал он тихо, его пальцы слегка погладили кожу у края бикини. — Очень... плодородная. Это возбуждает.

Я замерла. Его прикосновение не было грубым. Оно было таким же профессиональным, но в нем явственно читалось вожделение. Я не сказала ничего. Стыд и странное, щекочущее нервы возбуждение сковали мой язык. Он убрал руку, как ни в чем не бывало, и начал давать рекомендации по витаминам.

С каждым визитом его намеки становились смелее. Он восхищался округлившимися формами, говорил, что беременность делает меня «невероятно женственной, сочной». Павел, вернувшись в кабинет, сиял, видя мое смущение, принимая его за обычную скромность будущей мамы.

На шестом месяце, когда живот был уже большим и тяжелым, Игорь Сергеевич после осмотра запер дверь на ключ изнутри. У него была «неотложная консультация по телефону». Павела снова отправили подождать в коридоре.

— Лягте поудобнее, Марина, — сказал врач, и в его голосе появились новые, густые нотки. Он подошел к кушетке, на которой я лежала, приподнял мою хлопковую юбку (я уже носила только свободную одежду). Под ней не было трусов — так было удобнее для УЗИ. Он долго смотрел на мою лобковую область, на половые губы, слегка изменившие форму из-за беременности.

— Прекрасно, — прошептал он. Затем, без предисловий, опустился на колени перед кушеткой. Его рот нашел мою клитор. Он вылизывал мою щель с профессиональной, хирургической точностью, но страстью, далекой от медицины. Его язык проникал внутрь, ласкал, заставлял мое тело выгибаться от шока и нарастающего, запретного удовольствия. Я закусила губу, чтобы не застонать. Через несколько минут он встал, поправил белый халат. В его брюках была явственная выпуклость.

— Следующий прием через две недели. Будьте здоровы, — сказал он своим обычным, ровным тоном, отпер дверь и впустил ничего не подозревающего Павла.

Это стало ритуалом. Павел выходил — и доктор утолял свою странную страсть к беременным. Иногда это был только оральный секс. Иногда он, надев презерватив, осторожно входил в меня сзади, пока я стояла, опершись на кушетку, и он мог ласкать мой огромный живот. Он кончал быстро, тихо, всегда в презерватив, всегда бесшумно. Потом аккуратно убирал следы, и мы делали вид, что только что закончился обычный осмотр. Я не рассказывала Павлу. Отчасти из страха, отчасти потому, что эти тайные, извращенные ласки зажигали во мне какой-то особый, грязный огонь. Я чувствовала себя одновременно униженной и желанной, как сосуд, который используют по прямому назначению, но с дополнительной, скрытой страстью.

Роды были долгими и тяжелыми. Двойня — мальчик и девочка, которых мы назвали Марком и Милой. Павел снимал все: мои схватки, потуги, момент появления головки Марка, первый крик Милы. Его лицо было залито слезами счастья. Доктор Игорь Сергеевич в этот момент был образцом профессионализма. Ни одного лишнего взгляда, ни одного лишнего прикосновения. Он принял детей, перерезал пуповины, отдал их медсестрам. И только когда все уже было кончено, и я, обессиленная, лежала на родовом столе, он, наклонясь будто бы проверить что-то, прошептал мне на ухо, пока Павел восхищенно разглядывал детей:

— Твое тело совершило чудо. И было божественным все эти месяцы. Спасибо.

После возвращения домой началась новая жизнь — бессонные ночи, пеленки, смеси. Но в нас, в моем теле и в Павле, проснулась какая-то дикая, первобытная энергия. Как будто запрет был снят. Как будто факт материнства, достигнутого таким извращенным путем, дал нам карт-бланш на любую похоть.

Мы трахались как сумасшедшие кролики. В любое время суток. Пока дети спали в соседней комнате. На кухне среди банок со смесями. В ванной, где сушились пеленки. Мое тело, изменившееся после родов — более пышное, с растяжками, с еще не ушедшим полностью животом — сводило его с ума. Он любил ласкать шрам от кесарева, целовать его, говорить, что это знак нашей победы.

Его похотливость стала безудержной. Он мог разбудить меня среди ночи, залезть под одеяло и начать вылизывать мою еще не восстановившуюся до конца киску, жадно, громко, пока я, полусонная, стонала, впиваясь пальцами в простыни. Он обожал позу сзади, когда мог видеть, как двигаются мои ягодицы, как колышется живот. Он кончал в меня каждый раз, обильно, как будто помешанный на идее продолжения, хотя мы знали, что больше детей не хотим. Иногда он просто смотрел, как его сперма вытекает из меня на простыню, и лицо его становилось задумчивым, серьезным.

— Он там был, да? — спросил он как-то раз после особенно жаркой ночи, лежа рядом и куря у открытого окна. Дети мирно сопели в своей комнате. — Твой гинеколог.

Я замерла. Он не смотрел на меня, глядя в ночное небо.

— Я... — начала я.

— Не надо, — он перебил меня тихо. — Я видел. Не всё. Но чувствовал. По тебе. По тому, как ты иногда смотрела на него. И как он смотрел на тебя.

Он повернулся ко мне. В его глазах не было злости. Была усталая, странная понимающая грусть.

— Он дал мне детей, — сказал Павел. — Пусть даже не своими генами. Он помог им появиться. А ты... ты прошла через всё. Всё, что я не мог дать. И теперь ты здесь. Моя.

Он притянул меня к себе, его губы обжигали мое плечо. Его рука опустилась между моих ног, нащупала влажность.

— И теперь ты только моя, — прошептал он, входя в меня снова, медленно, властно, заполняя собой всё пространство, которое когда-то занимали другие. — Моя мать моих детей. Моя шлюха. Моя святая. Всё в одном.

Я обвила его ногами, принимая его, чувствуя, как нарастает новый виток безумия. Мы любили друг друга в той жестокой, сложной, грязной и святой связи, что сплела наша жизнь. Под утро, когда дети проснулись на первое кормление, мы все еще были сплетены, липкие от пота и спермы, улыбающиеся друг другу уставшими, счастливыми улыбками сумасшедших кроликов, нашедших, наконец, свою нору.